Бабулины вкусности!

Муж уехал отдыхать с любовницей — но жена уже всё знала… ТАКОГО сюрприза он не ожидал!... Валера был на седьмом небе от счастья. Наконец-то он сможет провести целую неделю со своей любовницей Людмилой. В его машине уже лежала путёвка на двоих в Египет, а для жены — фальшивый документ о командировке в Саратов. Вечером он пришёл домой, поцеловал Киру, проверил дневник дочери и с аппетитом поужинал, ничем не выдав своего волнения. Кира давно подозревала измену, но доказательств не было. Её интуиция подсказывала, что командировка — ложь. Поздно вечером она спустилась в гараж и нашла путёвку с именами Валеры и Людмилы. Теперь всё стало на свои места — муж совершил грубую ошибку. Утром Кира улыбнулась про себя, провожая его. В её голове уже созрел план мести. Она помнила о брачном контракте, по которому изменник теряет всё. Пришло время положить конец двойной жизни. Валера уехал, предвкушая наслаждение, но такого сюрприза он точно не ожидал!...продолжение... 

Myж пoexaл oтдыxaть c любoвницeй — нo жeнa yжe вcё знaлa… TAKOГO cюpпpизa oн нe oжидaл! …… Baлepa был нa ceдьмoм нeбe oт cчacтья. Haкoнeц-тo oн cмoжeт пpoвecти цeлyю нeдeлю co cвoeй вoзлюблeннoй Людмилoй. B eгo мaшинe yжe лeжaлa пyтёвкa нa двoиx в Eгипeт, a для жeны — пoддeльный дoкyмeнт o кoмaндиpoвкe в Coчи. Beчepoм oн пpишёл дoмoй, пoцeлoвaл Kиpy, пpoвepил днeвник дoчepи и c aппeтитoм пoyжинaл, нe выдaв ни кaпли вoлнeния. Kиpa дaвнo пoдoзpeвaлa измeнy, нo дoкaзaтeльcтв нe былo. Eё интyиция пoдcкaзывaлa, чтo кoмaндиpoвкa — лoжь. Пoзднo вeчepoм, кoгдa Baлepa ycнyл, Kиpa cпycтилacь в гapaж. Eё чтo-тo тyдa тянyлo — нeocoзнaннo, нo нacтoйчивo. Oткpыв бapдaчoк eгo мaшины, oнa yвидeлa тy caмyю пaпкy. Дoкyмeнты выглядeли oфициaльнo, нo, кoгдa oнa дocтaлa иx, cepдцe зacтyчaлo. Ha бeлoм лиcтe c лoгoтипoм тypaгeнтcтвa чёpным пo бeлoмy былo нaпиcaнo: «Baлepий C. и Людмилa K. — пyтёвкa нa двoиx, Xypгaдa, Eгипeт, 7 днeй». Kиpa cтoялa нeпoдвижнo, бyдтo oкaмeнeв. Oшибки быть нe мoглo. Oн нe пpocтo измeнял. Oн coбиpaлcя пpoвecти oтпycк c любoвницeй…продолжение... 

«Твой отец — просто работяга!» — насмехался наглец. Через сутки он на коленях просил прощения у бывшего командира спецгруппы Степан навалился всем весом на тяжелый газовый ключ, пытаясь сорвать прикипевшую резьбу на трубе отопления. В тесном подвале старой пятиэтажки стоял густой, осязаемый дух прелой земли, стекловаты и ржавой воды. Сорок пять лет, из которых последние десять он провел в управляющей компании, сменив тактическую экипировку на засаленную спецовку. После ухода жены он забрал маленькую Олю, уволился со службы в элитном подразделении «Рубеж» и сознательно выбрал самую незаметную, приземленную работу. Ему хватало на жизнь, а главное — каждый вечер он был дома. Резьба наконец поддалась со скрежетом, брызнула ржавая вода. Степан вытер лицо тыльной стороной грязной рукавицы, когда в кармане комбинезона завибрировал телефон. На экране высветился номер дочери. — Да, Олюшка. Я через полчаса заканчиваю, — привычно ответил он, зажимая телефон плечом. — Пап… — в трубке раздался прерывистый, сиплый шепот. И больше ни звука. Только тяжелое, сбитое дыхание. Степан бросил ключ на бетонный пол. В груди мгновенно возникло нехорошее предчувствие — инстинкт, который спасал его в самых безнадежных командировках, сработал безотказно. — Где ты? Через двадцать минут его старая «Нива» с визгом тормозов остановилась у здания музыкального училища. На ступеньках, прижимая к себе испорченный футляр от виолончели, сидела восемнадцатилетняя Оля. Ее светлое пальто было перепачкано в грязной жиже, на скуле виднелся след от удара. Но хуже всего выглядела правая рука. Она выглядела совсем не в порядке, девочка даже не могла ей пошевелить. Степан упал перед ней на колени, даже не замечая ледяной лужи. — Дочка. Посмотри на меня. Оля подняла заплаканные, расширенные от испуга глаза. — Пап… они испортили ее. Мою виолончель. — Кто? — голос Степана прозвучал ровно. Слишком ровно для отца в такой ситуации. — Вадим Золотарев и его компания, — Оля всхлипнула, здоровой рукой стирая грязь со щеки. — Они на джипе подъехали. Вадим стал приставать, дергать за шарф. Я отмахнулась футляром. Он взбесился. Вырвал виолончель, швырнул на асфальт. А когда я попыталась его остановить, он засмеялся. Прямо в лицо мне: «Твой отец — просто работяга! Куда ты лезешь со своей деревяшкой?» А потом толкнул. Я спиной полетела с крыльца. Прямо на руку. В дежурном отделении травматологии пахло лекарствами и дешевой мастикой для пола. Пожилой хирург долго рассматривал влажный рентгеновский снимок, щурясь от света лампы. — Тяжелое повреждение, сустав сильно пострадал, — сухо констатировал врач. — О музыке, уважаемый, придется забыть надолго. Кисть нужно будет восстанавливать очень долго. На следующее утро Степан сидел в кабинете районного следователя. Капитан Зуев, молодой парень в мятой рубашке, нервно щелкал кнопкой шариковой ручки, разглядывая заявление. — Степан Ильич, ну я все понимаю, эмоции, — Зуев вздохнул, отодвигая листок. — Но вы сами посудите. Камер на том крыльце нет. Свидетелей мы не найдем, ребята все местные, связываться не захотят. Ваша дочь просто неудачно упала, это несчастный случай на дороге. — Она назвала имя, — тихо произнес Степан. — Вадим Золотарев. — Знаем, — следователь устало потер переносицу. — Его папаша, Виктор Золотарев, владелец холдинга «Золотарев-Инвест». Они уже полгода судятся с соседним проходным двором, хотят отжать землю под элитное жилье. Вадим — сынок, привыкший, что за ним любая выходка сходит с рук. Мы его уже трижды доставляли за хулиганку, но всякий раз потерпевшие забирали заявления. — Зуев развел руками. — Угрозы, договоренности, деньги. Вам, Степан Ильич, советую не ввязываться. Травма, конечно, серьезная, но в рамках побоев средней тяжести — штрафом отделается и будет прав. Степан не ответил. Сидел неподвижно, глядя в стол, и медленно сжимал и разжимал кулак. Капитан не заметил этого механического движения, не увидел, как под обкусанным ногтем большого пальца на секунду блеснула сталь — маленький, вшитый под кожу еще в Чечне хирургический скальпель. Сувенир, про который бывший командир группы «Рубеж» никогда не забывал. Вечером того же дня Степан не пошел в участок, не искал адвокатов. Он надел потертую черную «горку», которую дочь нашла на антресолях и сто раз просила выбросить. Натянул берцы, зашнуровал тугим армейским узлом. В старой «Ниве» под сиденьем лежал запечатанный пакет — оставленный на черный день табельный ПМ с глушителем. Степан достал пистолет, повертел в ладонях, потом сунул обратно. Взял другое — крепкую алюминиевую трубку с резиновой рукоятью, самодельный «вышибалку», которым десятки раз, не убивая, успокаивал разбушевавшихся алкашей в родных подъездах. Позвонил старому знакомому — Михею, служившему в ГАИ на Рублевке. Тот, не задавая вопросов, через минуту сбросил: «Золотаревы-младшие тусуют за городом, в коттедже на Новорижском, баня и бассейн. Охрана в будке, два человека, без собак. Въезд по кодовому замку, код 4511. Степа, не дури». Степан сбросил звонок и двинул по трассе в сторону области. В два часа ночи коттеджный поселок спал. Степан подошел к двухметровому забору не со стороны КПП, а с тыла, где стояли старые ели. Прыжок — перекладина, захват, перекат через верх. Пятнадцать секунд от земли до внутреннего периметра. Камеры наружного наблюдения висели на столбах, но он знал их мертвые зоны — этому учили на «Рубеже» не один месяц. Бесшумно просочился к гостевому дому. Охранники в будке дремали под монотонный рокот вентилятора — Степан прошел в трех метрах от запотевшего стекла, не потревожив их сон. В гостиной ревела музыка. Пахло табаком, потом и дешевым виски. На диванах валялись четверо парней, двое из них без сознания. Вадим Золотарев сидел в кресле у камина, сжимая левой рукой горлышко бутылки. — Красиво, — сказал Степан, закрывая за собой дверь. Вадим подскочил, проливая виски на зеркальный столик. В глазах — секундный испуг, потом узнавание и кривая ухмылка. Пьяные дружки заворочались, но не проснулись. — О, отец неудачницы явился. Шеф, ты как прошел? — Вадим покрутил рукой. Ремонт виолончели обойдется в лям, я уже узнал. Давай так: ты сейчас разворачиваешься и валишь, а я забуду про заявление в полицию. Как мой папаша сказал: быдло всегда найдет себе проблему. Степан молча снял куртку и аккуратно повесил на спинку стула. Потом шагнул вперед — коротко, резко, прямо в личное пространство Золотарева. Тот даже не успел отшатнуться — трубка легла на плечо, удар в подключичную впадину. Вадим охнул и сложился пополам, правую руку вывернуло в плече с влажным хрустом. Степан поймал его за шиворот, приподнял и поставил на колени перед камином, лицом к рвущемуся из очага огню. — Ты, гаденыш, даже дышать не будешь, если я захочу,— тихо произнес он. Тут только до Вадима дошло. В глазах появилось то выражение, которое Степан видел сотни раз в подвалах Грозного и на лесных полянах Пригородного района — животный, беспредельный ужас человека, понявшего, что его жизнь полностью, абсолютно находится в чужих руках. Золотарев попытался что-то сказать, но из горла вырвался только непроизвольный хрип. — Ты обидел мою дочь, — Степан наклонился и заговорил прямо в ухо, шепотом, но так, что каждое слово вгрызалось в сознание, как раскаленное жало. — Она училась четырнадцать лет. Четырнадцать, понял? Ее профессор называл вундеркиндом. В пятнадцать лет она аккомпанировала оркестру в Большом зале. А ты, мелкий папин выкормыш, разбил ее инструмент и сломал ей руку. За то, что она тебя отшила. Из глаз Вадима потекли слезы — не пьяные, не крокодиловы, а настоящие, с соплями и икотой. — Я заплачу, — зашептал он, задыхаясь. — Сколько скажете. Новую виолончель, лучшую. Операцию, реабилитацию. Лечение в Германии. Я все сделаю. Только не калечьте, прошу вас. — Поздно, — сухо сказал Степан и вытащил из кармана куртки маленький диктофон. — А ну-ка повтори. Четко, громко, на камеру моего телефона. Расскажи, как ты приставал к девушке, как вырвал у нее инструмент, как ударил и как она упала. Каждое слово. Один лишний звук — и я выдерну тебе сухожилия из предплечья. Медицина умеет их сшивать, говорят, очень больно. Вадим, трясясь всем телом, принялся рассказывать. Слова падали в телефон хрипло, сбивчиво, но исключительно правдиво. Когда последнее признание было произнесено, Степан отключил запись, убрал трубку за пояс и медленно выпрямился. — Теперь ползи, — кивнул на дверь. — Утром поедешь к следователю Зуеву. Скажешь, что оклеветал потерпевшую, что травма — твоя вина, что готов возместить ущерб, оплатить лечение и выплатить компенсацию. Если через сутки дочь не получит деньги на счет — эти записи уйдут в прокуратуру и во все федеральные каналы. Вы с папашей будете землю носом рыть, но вашу фамилию запомнит вся страна. Cтепан вышел так же бесшумно, как и вошел. Утром Оля, сидящая в палате с рукой в растяжке и с мутными от боли глазами, увидела мобильный банк: пришло ровно столько, сколько стоила лучшая итальянская виолончель, годовая реабилитация в Израиле и безбедная жизнь до окончания консерватории. А вечером в палату на коленях вполз Вадим Золотарев — без пафоса, без охраны, с гипсом на правой руке и сизыми синяками по всему телу, которые Степан поставил не задев костей. Два часа он умолял простить его. Говорил, что отдаст отцовский джип на запчасти, что больше никогда не притронется к чужому. А когда Степан вошел с чаем в пластиковом стакане, Вадим забился в угол и прошептал глядя в пол: «Простите, простите». Степан поставил чай на тумбочку, взял дочь за здоровую руку и тихо сказал: — Забудь. Теперь все хорошо. Завтра мы найдем лучшего хирурга. А виолончель... Господи, Оля, ты себе даже не представляешь, что я умею заказывать через свои старые каналы. Тебе привезут инструмент, о котором профессор консерватории и мечтать не смел. И тогда Оля, которая с пяти лет боялась отцовских шрамов и запаха пороха, вдруг прижалась щекой к его грубой, мозолистой ладони и заплакала — впервые за эти сутки — от счастья. Степан обнял ее и почувствовал, как внутри затихает тот холодный, черный зверь, которого он десять лет кормил армейской выдержкой и молчанием. Зверь засыпал, потому что получил свое — не кровь, не месть, а ту единственную добычу, ради которой стоило жить: возможность защитить своего ребенка. Через три недели Оля, с новой китайской спицей в лучевой кости и первым любовным письмом от юного скрипача из соседней палаты, впервые за долгое время провела пальцами по струнам — осторожно, как по живому. Инструмент еще ехал из Кремонского леса, но она уже знала, что звук вернется. Обязательно вернется. Ведь за ее спиной стоял тот, кого называли просто «работяга», но кто вечером каждого дня мог стать тем, кем был на самом деле — командиром.