ГЛАЗА зеркало ДУШИ (статусы,юмор,гиф)

МАТЕРИНСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ Марии нашей не стало еще ранней весной. Ушла она тихонько, в самом начале марта, когда на полях только-только первые проталины появились. Светлая была женщина, никому худого слова за всю жизнь не сказала. А дети ее - старший Павел, средняя Анна да младшенький Илюша - приехали к нам в Заречье в самом начале лета. Жара тогда уже ударила такая, что воздух над пыльной дорогой дрожал. И приехали они, не просто материнскую могилку проведать, а с делом обстоятельным - родительскую крепкую избу продавать Смотрю я на них со своего крылечка - красивые, взрослые, одеты чисто. Идут по заросшему двору, оглядываются. Павел крышу придирчиво осматривает, Илья забор щупает, качается ли, а Анна наличники придирчиво проверяет, не подгнили ли доски за столько лет. Все у них ладно, все споро. Собрались они, значит, в райцентре у нотариуса бумаги оформить, дом продать, а деньги меж собой поровну поделить. Все честь по чести, как у людей заведено. Да только вышло все иначе. Как гром средь ясного неба. На утро залетает ко мне в медпункт Аня. Лицо красными пятнами пошло, губы дрожат. Плюхнулась на стул и в слезы: - Валентина Семёновна, ну как же так? Мать дом-то соседке Шуре отписала! Пашка там с ума сходит, кричит, что бабка Шура маму обманула, по судам её затаскает! Я ей молча валерьянки в мензурку накапала, водичкой разбавила. Подвинула поближе. - Пей, Аня, - говорю. - Выдохни. А теперь пошли-ка к вашему двору. Будем с братом твоим разговаривать, пока он сгоряча дров не наломал Пришли мы во двор к Марии. Павел ходит туда-сюда по траве, руки в кулаки сжал, того и гляди доски от забора отрывать начнет. Илья на крыльце сидит, смотрит в землю хмуро, веточку в руках ломает. А через забор, на своем дворе, стоит тетя Шура. Маленькая, сухонькая, в стареньком выцветшем халатике. Стоит, прижав руки к груди, и плачет беззвучно, только плечи вздрагивают. - Вы зачем мать вокруг пальца обвели?! - кричит ей Павел через забор. - Пользовались тем, что она болела? Думали, мы не узнаем? Ох, милые мои... Смотрела я на это, и такая тоска меня взяла. Подошла я к Павлу, положила руку ему на плечо. Он обернулся, осекся. - Сядьте, - говорю. - Все сядьте. И послушайте. Сели они на лавочку под яблоней. Воздух густой, пахнет нагретой землей и подсыхающей на солнце скошенной травой. - Знаю я, что маму вы любили, - вздохнула я. И деньги ей исправно слали, и звонили по выходным. Только ведь болезнь - она не по телефону лечится. И одиночество переводами не согреешь. Вы помните, когда у Марии ноги отнялись? Вы тогда приехали, поохали, сиделку нанять хотели. Да только не нашли ее в нашу глушь. И уехали вы по своим важным делам. Анна только в землю уставилась, спрятав ладони в складках юбки. - А Шура, - кивнула я на соседский двор, - Шура все это время здесь была. Вы знаете, как пахнет в комнате, где лежит тяжелобольной человек? А Шура знает. Она каждое утро до рассвета вставала. Сначала свою печь истопит, потом к Марии бежит. Воды наносит, дров натаскает. Постельное белье руками стирала, потому как машинка ваша старая еще пять лет назад сломалась. Она с ней ночами сидела, когда у матери вашей суставы крутило так, что она кричала. Я-то знаю, я уколы приходила делать. Приду, бывало, в два ночи, а Шура сидит у кровати, гладит ее по седым волосам и тихонько песни поет, чтоб боль отступила. Павел попытался что-то сказать, мол, мы же не знали, она не жаловалась, мы бы примчались. Но голос его дрогнул и оборвался. - Не жаловалась, - вздохнула я. - Материнское сердце, оно ведь какое? Оно все стерпит, лишь бы детям не мешать. Лишь бы у вас все хорошо было. Вы не Шуру вините. Вы в дом зайдите. Помните старый буфет, что еще от деда остался? Там за хрустальными салатницами, на самой верхней полке, тетрадка лежит в синей обложке. Мать ваша последние годы все писала что-то. Пойдите, почитайте. Пошли они в дом. Я на крылечке осталась. Долго их не было. Солнце уже к лесу клониться стало, тени длинные по двору легли. И вдруг слышу - плач. Да такой горький, такой надрывный, что у самой душа задрожала. Выходят. Анна тетрадку к груди прижимает, лицо от слез опухло. Павел очки снял, трет глаза ладонями, а Илья просто сел на ступеньку, опустил плечи и замер, глядя не мигая на свои ботинки. - Валентина Семёновна, - шепчет Анна, протягивая мне раскрытую тетрадь. Листы там старые, пожелтевшие, а строчки неровные, прыгают. Я читать не стала, я и так знала, что там. Сама видела, как Мария писала. "Ноябрь снежный выдался, - читала Анна сквозь слезы вслух, дрожащим голосом. - Пашенька звонил. Спрашивал, как здоровье. Сказала, что бегаю. Зачем мальчику расстраиваться, у него работа тяжелая. Положила трубку и плакала. Руки не слушаются, чашку не удержать. Если б не Шурочка, померла бы от жажды. Шурочка сегодня щей принесла горячих, с ложечки кормила. Господи, пошли здоровья моим деткам, и Шуре пошли, она мне теперь как сестра". Анна перевернула страницу, пальцы ее тряслись. "Февраль лютует. Ночью думала, не доживу до утра. Дышать тяжело. Шура печку жарко натопила, сидела рядом, держала за руку. Говорит: 'Держись, Маня, весной дети приедут, порадуешься'. Только этой надеждой и дышу. Дети у меня хорошие. Только далеко. А Шура - вот она. Я ей дом оставлю. Детям он без надобности, у них своя жизнь, а Шуре крыша худая на ее избенке на голову скоро упадет. Пусть живет и меня вспоминает". Павел вдруг резко поднялся. Подошел к забору, перегнулся через него. - Тетя Шура! - позвал он хрипло. Сорванным каким-то голосом. - Тетя Шура, выйди, пожалуйста! Вышла соседка. Идет робко, платочек в руках мнет, в глаза не смотрит. Думала, снова ругать будут. А Павел, здоровый такой мужик, вдруг как-то разом сник. Шагнул к ней тяжело, словно пудовые гири к ногам привязали, и остановился, виновато опустив голову - Простите нас, тетя Шура, - произнес он, и голос его сорвался. - Простите Христа ради. Анна подбежала, обняла старушку, плачет, в плечо ей уткнулась. Илья тоже подошел, руку на плечо соседке положил. А Шура растерялась, гладит Анну по волосам, сама ревет. - Да что вы, родимые, что вы, - бормочет она. Да не нужен мне дом этот! Я ж его для вас берегла! Маня просила присмотреть, чтоб не растащили ничего, чтоб вам было куда вернуться. Я и пыль протирала, и половики вытрясала. Приезжайте, живите, мне чужого не надо, мне только память о подруге светлая нужна... Долго они тогда сидели на веранде. Чайник поставили, варенье малиновое достали. Шура им рассказывала, как мать жила, что любила, о чем печалилась. А они слушали, и лица у них светлели. Не было больше ни злобы, ни дележки. Дом они продавать не стали. Оставили. Сказали, будут приезжать теперь каждое лето. А Шуре крышу перекрыли на ее старой избенке, и дров на зиму заготовили. Вот ведь как бывает. Приехали за наследством, а обрели заново память о матери да дом родной, от которого чуть было своими же руками не отказались Вспоминаю я это и думаю... Любить-то на расстоянии куда проще. Спросил в трубку "как здоровье?", денег перевел - и душа спокойна. А ведь настоящая-то забота - она не в рублях, она в бессонных ночах. И делят эту тяжелую ношу часто совсем чужие люди... Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам. Огромное вам спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной Ваша Валентина Семёновна

ОНА ВПЕРВЫЕ СКАЗАЛА НЕТ Надя всю жизнь говорила да. Да, я помогу. Да, я останусь. Да, я сделаю. Да, мне не трудно. Да, конечно, не беспокойся. Она говорила это автоматически — раньше чем успевала подумать. Слово «нет» где-то застряло в горле лет в семь, когда мама сказала: не выдумывай, надо помочь, ты же видишь — людям нужно. И Надя увидела. И помогла. И больше не выдумывала. Ей было сорок три года, когда она впервые сказала нет. Я узнала об этом случайно — она сама рассказала, вечером, на лавочке у моего забора. Пришла как будто просто так, села, помолчала. А потом говорит: — Вера Павловна, я сегодня отказала Светке. Я не сразу поняла о чём речь. Светка — это подруга её, давняя, со школы ещё. Они дружили так, как дружат только те, кто вместе пережил что-то трудное в молодости. Вместе замуж выходили — почти одновременно. Вместе растили детей. Вместе плакали, когда у Нади муж ушёл. — И что случилось? — спрашиваю. Надя помолчала. Покрутила в руках ветку — откуда-то взяла, держала и крутила. — Светка попросила меня выйти вместо неё на смену. В субботу. У неё там что-то, поездка какая-то, я не вникала. Говорит — ну ты же можешь, ты же одна, тебе же некуда не надо. Я слушала и не перебивала. — Тебе же некуда не надо, — повторила Надя тихо. — Она всегда так говорит. Всегда. Как будто то, что я одна — это значит, что у меня нет жизни. Что мне не нужны мои выходные. Что мне — всё равно. Она замолчала. За огородом кричала какая-то птица — громко, настойчиво, как будто что-то доказывала. — И я сказала нет, — произнесла Надя почти шёпотом. — Первый раз в жизни. Прямо так и сказала: нет, Света, не смогу. И трубку положила. Я посмотрела на неё. Она сидела ровно, но руки у неё немного дрожали — не от холода, июнь же, тепло. От чего-то другого. — Ну и правильно, — сказала я. — Мне плохо, — ответила она. — Вот прямо физически плохо. Как будто я что-то плохое сделала. Вот это я понимаю. Очень хорошо понимаю. Когда человек всю жизнь живёт в режиме «надо помочь» — отказ ощущается как предательство. Не Светки. Себя. Той себя, которая привыкла быть нужной, удобной, доступной в любое время. Мы сидели долго. Солнце уже клонилось, тени от яблонь вытянулись через весь огород. Надя рассказывала — сначала про эту субботу, потом дальше, глубже. Как год назад отпуск свой перенесла, потому что коллеге нужно было срочно. Как три года назад не поехала к сестре на день рождения — потому что соседке надо было помочь с ремонтом. Как каждые выходные что-то для кого-то. — А для себя? — спросила я. Она посмотрела на меня как будто не поняла вопроса. — Для себя — это как? И вот это меня ударило. Не то что она не отдыхает, не то что она устала. А то, что она правда не понимает — как это, для себя. Слова есть, а смысл — пустой. Как коробка без дна. Я ей тогда ничего особенного не сказала. Не стала читать лекцию про границы и уважение к себе — она бы и сама всё это знала, умом. Просто сидела рядом. Иногда этого достаточно. Она ушла уже в сумерках. Обернулась у калитки: — Вы думаете, Светка обиделась? — Возможно, — сказала я честно. — И что мне теперь делать? — Ничего, — говорю. — Подождать. Посмотреть — если Светка настоящая подруга, она не обидится. А если обидится насмерть из-за одного отказа — это тебе скажет кое-что важное. Надя кивнула. Не уверенно — но кивнула. Через три дня она снова зашла. На этот раз — с пирогом. Поставила на стол, села, и я увидела: что-то в ней изменилось. Не снаружи — снаружи всё то же. Но внутри — чуть легче. Как будто чуть больше воздуха. — Светка позвонила, — говорит. — Ну? — Поговорили. Нормально. Она, правда, сначала надулась — говорит, я на тебя рассчитывала, а ты подвела. Я чуть опять не сказала прости, уже рот открыла... — Но? Надя улыбнулась — чуть-чуть, уголком губ. — Но не сказала. Говорю: Света, у меня тоже есть планы. Она помолчала — и говорит: ну ладно. Нашла кого-то другого. И всё. — Вот видишь. — Вижу, — говорит. — Оказывается, всё решается. Просто — нашла кого-то другого. И никто не умер. Я разлила чай. Надя взяла кружку, обхватила ладонями — хотя было совсем не холодно. — Вера Павловна, а почему мне так трудно было? Это же просто слово. Я подумала немного. — Потому что ты с детства решила, что твоя ценность — в том, что ты нужна. Что если ты откажешь — тебя перестанут любить. Вот и держалась за это «да» как за спасательный круг. Она смотрела в кружку. — А на самом деле? — А на самом деле, — говорю, — тебя любят не за то, что ты всегда соглашаешься. За то что ты просто есть. А не за твою готовность выйти на чужую смену. Надя подняла глаза. И я увидела там что-то — не слёзы, нет. Что-то похожее на узнавание. Как будто она эти слова уже слышала когда-то — давно, внутри себя — но никак не могла разобрать. Пирог был с яблоками. Хороший, мягкий, с корицей. Мы пили чай и почти не разговаривали — просто так сидели. За окном шелестел палисадник, где-то далеко тарахтел трактор. Обычный июньский день в деревне. Но я думала о том, как много людей живут вот так — говорят «да» годами, тихо устают, и никак не могут понять откуда эта усталость. Не от работы. Не от быта. От того, что себя — последней. Всегда последней. А однажды — говорят нет. Один раз. И дрожат потом, и плохо им, и кажется — мир рухнет. Но мир не рушится. Просто становится чуть больше места для себя. Надя заходит теперь чаще. Не по делу — просто так. Иногда с пирогом, иногда без. На прошлой неделе говорит: записалась на курсы кройки и шитья. Давно хотела — всё некогда было. Я спросила: а сейчас откуда время? Она засмеялась: — Перестала соглашаться на всё подряд — вот и время появилось. Вот так. Одно маленькое «нет» — и вдруг нашлось время на себя. Может, и вам есть что вспомнить. Что-то своё, о чём давно пора сказать — нет. Не грубо, не со злостью. Просто — нет, я не смогу. У меня свои планы. Своя жизнь. Она у вас есть. Помните об этом. Если эта история отозвалась — напишите пару слов в комментариях. Я читаю каждое слово и очень дорожу вашим откликом. Поставьте лайк — это помогает историям находить новых читателей. И поделитесь с теми, кому это сейчас нужно. Впереди ещё много историй — тёплых, настоящих, живых. И отдельное сердечное спасибо тем, кто поддерживает меня донатами. Вы даёте мне силы писать больше и чаще. Каждый ваш отклик я чувствую и очень им дорожу. Ваша Вера Павловна

В жаркий день баба Таня шла пешком одна по проселочной дороге. Вдруг остановилась девушка и подвезла бабушку. И эта встреча изменила судьбу. Лето в тот год выдалось жарким, даже душным. С самого утра солнце пекло нещадно, воздух над полем дрожал, а пыль на просёлочной дороге поднималась облаками при каждом шаге. Баба Таня шла медленно, опираясь на палку. Шла уже второй час, а до райцентра оставалось ещё километров пять. Ноги гудели, спина болела, но она не останавливалась. Ей нужно было успеть на автобус до областного города. Зачем она туда едет? Да кто ж его знает. Сына там похоронила, мужа. Родных никого не осталось. А ездит каждый год, в один и тот же день. На могилки. Потому что больше не к кому. Баба Таня шла и думала о своём. О том, как хорошо было раньше — муж живой, сын маленький бегал, смеялся. А теперь никого. Друзья поу..мрали, знакомые разъехались. Живёт одна в своей избе, заросшей по окна сиренью, и никому до неё нет дела. Слёзы сами наворачивались на глаза, но она их смахивала — не время, не место. Идти надо. Вдруг сзади послышался шум мотора. Баба Таня обернулась — по дороге ехала небольшая легковушка, серебристая, чистая. Машина поравнялась с ней и остановилась. Опустилось стекло, и молодая девушка, красивая, светловолосая, с добрыми глазами, спросила: — Бабушка, вам далеко? Может, подвезти? Баба Таня замялась. Не привыкла она к такому — кто ж сейчас останавливается? Все спешат, всем некогда. — Да мне недалеко, — ответила она. — До трассы дойду, там автобус. — До трассы ещё километра три, — улыбнулась девушка. — Садитесь, я как раз в ту сторону. Баба Таня ещё помялась, но ноги гудели так, что она решилась. Открыла дверцу, уселась на чистое сиденье, боясь испачкать. Девушка только улыбнулась: — Ничего страшного, бабушка. Вы пристегнитесь, поехали. Машина тронулась. В салоне было прохладно, пахло хвоей и ещё чем-то сладким, уютным. Баба Таня примостилась, положила палку между колен. Девушка ехала не быстро, аккуратно, поглядывала на дорогу. — Вам в райцентр? — спросила она. — В райцентр, а оттуда на автобусе в область. — В область? А зачем, если не секрет? Баба Таня помолчала. Не хотелось говорить чужому человеку о своём горе. Но девушка смотрела так участливо, так тепло, что язык сам развязался. — Сына навещаю, — сказала она. — И мужа. Они там похоронены. Каждый год езжу, в этот день. — В этот день? — переспросила девушка. — А что за день? — Сын пог..б. Восемнадцать лет назад. Тоже летом, жарко было. Ут..нул. Спасал кого-то, вытащил, а сам не выплыл. Девушка резко нажала на тормоз. Машина дёрнулась, замерла посреди дороги. — Что вы сказали? — тихо спросила она, глядя на бабу Таню широко раскрытыми глазами. — Ваш сын ут..нул, спасая человека? — Да, — удивилась баба Таня. — А что? — Как его звали? — Серёжа. Сергей. Молодой совсем был, двадцать два года. Девушка побледнела. Руки её, лежавшие на руле, задрожали. Она смотрела на бабу Таню и не могла вымолвить ни слова. — Бабушка, — прошептала она наконец. — Это вы. Я вас столько лет ищу. — Меня? — не поняла баба Таня. — Зачем? Девушка выключила двигатель, повернулась к ней всем телом. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. — Меня зовут Катя. Восемнадцать лет назад, когда мне было восемь лет, я купалась в речке. Течение было сильное, меня понесло. Я тонула, захлёбывалась, кричала. А потом кто-то схватил меня за руку и вытащил на берег. Молодой парень. Он меня вытолкнул, а сам ушёл под воду. Его долго искали, потом нашли. Я не знала его имени, но запомнила лицо. И всю жизнь искала, чтобы сказать спасибо. Чтобы найти его родных. И вот… Она замолчала, не в силах продолжать. Баба Таня смотрела на неё и не верила. Серёжа… её Серёжа ут..нул, спасая девочку. Она знала, что он кого-то вытащил, но кто это был — так и не узнала. Никто не пришёл, не позвонил, не сказал спасибо. Она думала, что той девочке всё равно, что она забыла. А девочка искала её всё это время. — Катенька, — прошептала баба Таня. — Ты… ты та самая? — Я, — кивнула Катя, вытирая слёзы. — Я та самая. Я каждый год приезжала в район, искала, расспрашивала. Но не знала фамилии, не знала деревни. А сегодня ехала по делам и увидела вас. Вы очень похожи на него. На фотографии, что мне показывали в милиции. Я сразу подумала, но не поверила. А теперь… Она не договорила. Просто обняла бабу Таню, прижала к себе и заплакала. Баба Таня тоже плакала. Плакали они долго, в машине посреди пыльной дороги, под жарким летним солнцем. — Я так виновата, — шептала Катя. — Я столько лет не могла вас найти. Я хотела приехать, помочь, быть рядом. А вы одна… — А я думала, ты забыла, — отвечала баба Таня. — Думала, никому не нужна. — Нужна, — твёрдо сказала Катя. — Вы мне нужны. Я вас больше никому не отдам. Они поехали не в райцентр. Катя развернула машину и повезла бабу Таню домой, в её деревню. Всю дорогу они говорили — о Серёже, о его детстве, о том, каким он был. Катя слушала, не перебивая, и впитывала каждое слово. — Я ему обязана жизнью, — сказала она. — И теперь я обязана вам. — Ничем ты мне не обязана, — ответила баба Таня. — Он бы всё равно спасал. Он такой был. — Обязана, — повторила Катя. — И я буду рядом. Она приехала в деревню, помогла бабе Тане по хозяйству, наколола дров, прибралась. Потом сказала, что вернётся на выходные. И вернулась. А через месяц приехала с вещами. — Я переезжаю, — объявила она. — Работу нашла в райцентре, буду к вам приезжать каждый день. — Ты что, Катя? — испугалась баба Таня. — Ты жизнь свою ломаешь из-за старухи. — Не ломаю, — ответила Катя. — Строю. У меня никого нет — ни родителей, ни мужа, ни детей. Я одна, как и вы. А теперь мы будем вместе. Так и зажили они вдвоём. Катя устроилась в местную амбулаторию медсестрой, по вечерам помогала бабе Тане по дому, по выходным они садились на крыльце, пили чай и говорили. Говорили обо всём — о жизни, о смерти, о том, что важно, а что нет. — Знаешь, — сказала однажды баба Таня. — Я думала, моя жизнь кончилась, когда Серёжа ушёл. А она, оказывается, только началась. Потому что ты пришла. — Это он пришёл, — ответила Катя. — Он нас свёл. Он спас меня тогда, чтобы я теперь вас спасла. — Это он, — согласилась баба Таня. — Мой Серёжа. Прошли годы. Катя вышла замуж, родила дочку. Баба Таня нянчилась с ней, водила в садик, рассказывала сказки. Дочку назвали Серафимой — в честь Серёжи. И она росла, зная историю своего имени. — Твой дядя Серёжа, — говорила ей баба Таня, — он очень хороший был. Он людей спасал. И нас с мамой спас. — А где он сейчас? — спрашивала маленькая Сима. — На небе, — отвечала баба Таня. — Смотрит на нас и радуется. А потом случилось то, что поразило всех до глубины души. У Кати родился сын. Мальчик, крепкий, здоровый. И родился он в тот самый день, когда много лет назад ут..нул Серёжа. В тот же день, 15 июля. Катя позвонила бабе Тане из роддома. — Бабушка, — сказала она. — У нас мальчик. Мы назовём его Серёжей. Баба Таня не ответила. Она сидела на крыльце своего дома, смотрела на дорогу, по которой когда-то шла, грустная и одинокая. Смотрела и плакала. Но теперь это были слёзы счастья. — Серёжа, — прошептала она. — Ты слышишь? У нас опять Серёжа. Ты вернулся. И ветер в сирени зашумел громче, будто отвечая. Сейчас бабе Тане за восемьдесят. Она живёт в той же избе, но теперь здесь всегда людно — Катя с мужем, Сима, маленький Серёжа. Внуки бегают по двору, смеются, кричат. Баба Таня сидит на крыльце, смотрит на них и улыбается. Катя каждое утро приходит к ней с чашкой чая, прежде чем уйти на работу. — Бабушка, вы как? — спрашивает она. — Хорошо, — отвечает баба Таня. — Как никогда. Серёжа помогает подметать дорожку. Сима читает стихи, которые выучила в школе. А баба Таня стоит и смотрит на фотографию молодого парня, который улыбается с фотографии. И говорит: — Спасибо тебе, сынок. За жизнь. За дочку. За внуков. За всё. И ей кажется, что ветер доносит ответ. Тихое, едва слышное: «Я здесь, мама. Я всегда с вами». Автор: МироВед

Обожаю спрашивать 5-летнюю соседку, кем работает её папа. Это чудо с рыжими кудряшками серьёзно отвечает: "винегретиком". Энергетик папа у неё. А у меня настроение на весь день