Аллея мыслей

Поиграем,друзья?) Игра "Цепочка" Правила просты :пишем слово, которое начинается с нескольких последних букв предыдущего слова. #игра

#игра

Игра: Съедобное - Несъедобное! Правила таковы: один участник называет съедобное, а следущий несъедобное с нескольких последних букв предыдущего. Например: ЯМА ➝ МАНДАРИН ➝ РИНГ и т.д.

Игра: Имена 👦 👧 Правила: чередуем женское и мужское имя. Пишем имя на последний слог или последние буквы от предыдущего. Например: Елизавета - Тарас - Ассоль - Лев и т.д. #игра

Игра: 4 буквы☺ Пишем слово только из 4 букв, каждое следующее слово начинаем на последнюю букву предыдущего. #игра

Поиграем в города и страны? Пишем город, начинающийся на последнюю букву предыдущего слова. #игра

Стихи – это прекрасное порождение чувств и эмоций человека... Дорогие участники,в этой теме делимся красивыми стихами! Из лучших стихов мы будем делать темы в группе! #поэзия

Игра "Ассоциация"! Пишем более-менее логически обоснованную ассоциацию к предыдущему слову , например, "яблоко"➝"вкусно" ➝ "шоколад" Поехали! #игра

Игра: Весёлая считалка 1⃣ 2⃣ 3⃣ ... Правила: пишем следующую цифру, придумывая к ней рифму. 1 (один) - пошел в магазин , 2 (два) - денег хватило едва 3 (три) - прилетели снегири, 4 (четыре) - открой карман пошире.. продолжаем "Веселую считалку" #игра

Кто больше... Пятничный вечер должен был стать спасением. Я закрыла ноутбук в офисе только в восемь вечера, чувствуя, как гудит голова от бесконечных таблиц, переговоров и утверждения бюджетов. Всю неделю я тащила на себе запуск нового филиала, спала по пять часов и питалась чем попало. Единственное, чего мне хотелось - это прийти домой, выдохнуть и просто вкусно поесть в тишине, рядом с мужем. По дороге домой, стоя в пробке, я заказала доставку из нашего любимого рыбного ресторана. Выбрала всё самое лучшее: сет из запеченных мидий, тигровые креветки на гриле, салат с крабом и авокадо, и, конечно, бутылку отличного новозеландского совиньона. Мне хотелось праздника. Маленького, уютного праздника для нас двоих. Когда я переступила порог квартиры, курьер как раз звонил в домофон. Игорь, мой муж, открыл дверь, забрал объемные бумажные пакеты, источающие умопомрачительные ароматы, и понес их на кухню. Я скинула туфли, чувствуя невероятное облегчение, и пошла мыть руки. - Марин, - голос Игоря из кухни звучал не радостно, а как-то напряженно. - А ты чек видела? Я зашла на кухню. Муж стоял над распакованными контейнерами, держа в одной руке мой телефон, который я по привычке бросила на стол, а в другой - бумажный чек из ресторана. Экран смартфона предательски светился уведомлением от банка. - Видела, - спокойно ответила я, доставая бокалы. - А что не так? - Семь тысяч двести рублей? - он произнес эту цифру так, будто я проиграла нашу квартиру в казино. - Марин, ты с ума сошла? Семь тысяч за один ужин? Мы что, Рокфеллеры? Я замерла с бокалом в руке. Весь мой праздничный настрой начал стремительно улетучиваться, сменяясь глухим раздражением. - Игорюш, это морепродукты. Хорошее вино. Я хотела нас порадовать. Мы сто лет никуда не ходили, я устала как собака. Неужели мы не можем один раз в месяц позволить себе нормальный ужин? - Нормальный ужин - это курица с картошкой, которая стоит триста рублей, - отрезал он, тыча пальцем в контейнер с крабом. - А это - пижонство. Я вот смотрю твою историю операций за неделю, пока уведомление висело. Такси «Комфорт плюс» - тысяча рублей. Кофе с собой - каждый день по четыреста. Какой-то крем за три тысячи. Ты вообще понимаешь, что ты просто спускаешь деньги в трубу? Я медленно поставила бокал на стол. Усталость навалилась с новой силой, но теперь к ней примешивалась злость. Передо мной стоял взрослый, здоровый мужчина тридцати семи лет, в вытянутой футболке, и отчитывал меня, как провинившуюся школьницу, за мои же деньги. - Давай проясним один момент, - мой голос стал жестким. - Я трачу деньги, которые я заработала. Я пашу по двенадцать часов в сутки, беру на себя ответственность, решаю проблемы, от которых у других волосы дыбом встают. И я делаю это именно для того, чтобы ездить на такси, когда у меня нет сил тащиться в метро, и пить хороший кофе, чтобы не уснуть за рулем. - Это наши деньги! - повысил голос Игорь. - У нас семья! Общий бюджет! Мы же договаривались копить на новую машину, на ремонт на даче. А ты ведешь себя как эгоистка. «Я заработала, я трачу». А о будущем ты думаешь? С такими запросами мы вечно будем жить от зарплаты до зарплаты. - От чьей зарплаты, Игорь? - тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. Он осекся. В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая только гудением холодильника. - Причем тут это... - пробормотал он, отводя взгляд. - При всем, - я подошла ближе. - Давай посмотрим правде в глаза. Ипотеку за эту квартиру - сорок пять тысяч в месяц - плачу я. Коммуналку, интернет, твои страховки - оплачиваю я. Продукты, бытовую химию, одежду нам обоим - покупаю я. Твоя зарплата в шестьдесят тысяч уходит тебе на бензин, на обеды в столовой и на обслуживание твоей старенькой машины. Я хоть раз тебя упрекнула? Хоть раз сказала, что ты мало приносишь? Игорь покраснел. На его шее вздулась венка, что всегда было признаком крайней обиды. - Я работаю в бюджетной сфере! - выпалил он. - Там ставки фиксированные! Я не виноват, что у нас в стране такой перекос. Я работаю честно, стаж идет, пенсия будет... - Да при чем тут пенсия! - не выдержала я. - Мы живем сейчас! Ты упрекаешь меня за такси и краба, но сам пальцем о палец не ударил, чтобы изменить ситуацию. Ты три года сидишь в своем отделе, перекладываешь бумажки с края на край и ноешь, что денег нет. Тебе предлагали пойти на курсы, переучиться, найти подработку. Но тебе лень! Тебе удобнее приходить домой в шесть, садиться на диван и считать мои траты. Я перевела дух. Меня трясло. Все то, что я копила месяцами, стараясь быть «мудрой женой» и не задевать его самолюбие, вырвалось наружу. - Тебе кажется, что я трачу слишком много? Отлично. У меня есть для тебя совет, который решит все наши проблемы. Вместо того чтобы мониторить мои чеки за кофе и устраивать истерики из-за креветок, открой прямо сейчас сайт с вакансиями. Обнови резюме. Найди работу, где платят хотя бы сто тысяч. Или возьми вторую ставку. Начни зарабатывать столько, чтобы чек в семь тысяч не вызывал у тебя паническую атаку. Подтяни свой уровень до моего, а не пытайся опустить меня на свой уровень «курицы с картошкой». Игорь смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Его мужское эго было не просто уязвлено, оно было растоптано. - Ну спасибо, - процедил он сквозь зубы, швыряя мой телефон на столешницу. - Указала место, богачка нашлась. Унизила мужа и довольна? Ешь свои деликатесы сама, у меня аппетит пропал. Он развернулся и вышел из кухни, громко хлопнув дверью. Через минуту я услышала, как в спальне заработал телевизор на полной громкости. Я осталась одна посреди кухни, заставленной дорогими блюдами. Открыла вино, налила себе полный бокал. Руки дрожали. Я села за стол, положила на тарелку мидию, но есть не хотелось совершенно. Вместо радости и расслабления внутри была черная дыра. Я сидела и думала: неужели я неправа? Почему в нашем обществе считается нормальным, когда женщина экономит на себе, ужимается, лишь бы мужчина чувствовал себя добытчиком, даже если он приносит в дом копейки? Почему я должна стыдиться своего успеха и прятать деньги, чтобы не травмировать его нежную психику? Он ведь не инвалид, не глупый человек. Просто он привык плыть по течению, а я гребу против. И чем дальше, тем больше расстояние между нашими лодками. Этот ужин стал точкой невозврата. Мы не разговариваем уже третьи сутки. Он демонстративно ест пельмени и спит в гостиной. А я понимаю, что дело не в деньгах и не в креветках. Дело в том, что мне нужен партнер, который будет тянуться вверх вместе со мной, а не гиря на ногах, которая тянет на дно экономии и вечного недовольства. И, кажется, мой совет найти новую работу был самым честным, что я сказала ему за последние годы.

Племянница или сын... Сообщение от сына пришло ровно через тридцать один день после моей операции. Тридцать один. Я считала. «Мам, привет. Как ты? Слушай, мы тут с Юлей подумали — может, ты квартиру на меня перепишешь, чтоб потом мороки с наследством не было? Дарственная же проще. Ответь, когда сможешь». Я смотрела на экран минут пять, наверное. Не плакала. Я уже отплакала своё — недели три назад. Сейчас у меня внутри было ровно и холодно, как в морге, где я много лет проработала патологоанатомом. Я набрала ответ — пальцами, чуть подрагивающими, не от слабости, а от того, что я уже знала, что буду делать. «Сынок, привет. Я живая. Спасибо, что спросил. Заходи в воскресенье в три, обсудим». Отправила. Положила телефон на стол. И крикнула в комнату: — Оль! Поставь чайник. И давай чай пить. Из комнаты вышла Оля. Моя племянница. Тридцать восемь лет, дочка моей покойной сестры Гали. Худая, с уставшим лицом, в моём старом халате, своих вещей не привезла, торопилась. Она у меня жила уже полтора месяца. С самой больницы. — Тёть Нин, ты как? Не разволновалась? — Олюш, я патологоанатом. Меня сорок лет ничто не волнует. Иди заваривай. Она засмеялась. Пошла на кухню. А я взяла телефон. Открыла контакт «Нотариус Сергей Михайлович». Сегодня пятница. До воскресенья — два дня. Хватит. Но чтоб вы поняли — надо отмотать назад. На пять недель. Меня зовут Нина Аркадьевна. Шестьдесят семь лет. Вдова — Игорь умер пятнадцать лет назад, сердце. Работала врачом-патологоанатомом сорок лет, на пенсии. Сын — Кирилл, сорок два года. Менеджер в логистической компании. Женат на Юле, маркетолог. Двое детей — мои внуки, Тимофей и Алиса, восемь и пять. Живут в Химках, в трёхкомнатной квартире, в ипотеке. Отношения с сыном у меня были… ну, средние. Не плохие — но и не такие, как у меня с моей мамой были. Кирилл звонил раз в две недели, приезжал раз в месяц-полтора, на праздники — обязательно. Внуков привозил. Я их любила. Кирилла любила. И Юлю — спокойную, неконфликтную. Никаких скандалов у нас не было никогда. Я думала, у нас нормально. Так оно и было — нормально. Пока я была на ногах. В сентябре у меня вылез диагноз — миома, большая, надо удалять матку. Операция плановая, не страшная, но — полостная. Под общим наркозом. Восстановление — месяц минимум. Я позвонила Кириллу. — Кирюш, мне операцию через две недели делают. Полостная. Заберёшь меня после? — Конечно, мам! Обязательно! Какие проблемы! — Спасибо, сынок. Я легла в больницу спокойная. Операция прошла нормально. Гинеколог — хорошая баба, профессионал. Шов чистый. Меня перевели в палату, на четвёртый день — выписка. За день до выписки я позвонила Кириллу. Сказала — завтра в одиннадцать заберёшь. — Мам, слушай… — голос замялся. — А ты сама не доедешь? Я тут это… совещание у меня в одиннадцать, не могу никак. Юля тоже работает. — Кирюш. У меня шов. Двадцать сантиметров. Мне сумку поднять нельзя. — Ну, мам, такси же. Я тебе вызову через приложение — комфорт-класс, нормально доедешь. И до подъезда довезут. А я вечером заскочу. — Кирилл. Меня надо забрать. Врач должен инструкции дать сопровождающему. Лекарства. Перевязки. — Мам, ну я не успею. Реально. У меня важная встреча. И знаете, что я почувствовала? Не обиду даже. Я почувствовала — холодок. Профессиональный, врачебный. Когда что-то идёт не так, и ты это видишь, но ещё не понимаешь до конца — что именно. — Ладно, — сказала я. — Не надо такси. Я разберусь. — Мам, ну не обижайся… — Не обижаюсь, Кирюш. Работай. Я положила трубку. И тут — звонок. Не Кирилла. Незнакомый номер. — Тёть Нин? Это Оля. Олечка, Галина дочка. Помните меня? Конечно я помнила. Галя — моя старшая сестра, умерла от рака восемь лет назад. Оля — её единственная дочь. Жила в Воронеже. С похорон мы не виделись. Перезванивались на Новый год, поздравляли с днём рождения — и всё. Я даже не знала толком, как у неё жизнь. — Олечка, конечно помню. Что случилось? — Тёть Нин, я вам звоню, потому что… мне Кирилл вчера написал. В соцсетях. Спросил, не могу ли я тебя из больницы забрать, у него работа. Я… я подумала — а почему я-то? Я в Воронеже. Я ему написала — я в другом городе. А потом… потом я подумала. И поехала. На поезде. Я в Москве. Через два часа буду в вашей больнице. Можно? Я молчала. Долго. — Тёть Нин, вы там как? — Олечка. Приезжай. Конечно. Я положила телефон. И вот тут — заплакала. Тихо. Чтоб соседки по палате не услышали. Не от того, что Кирилл не приедет. А от того, что Кирилл написал двоюродной сестре в Воронеж — лишь бы самому не ехать. Оля приехала. Маленькая, худенькая, с одним рюкзачком. Я её сначала не узнала — последний раз видела в тридцать. А сейчас — почти сорок, седина уже у висков, морщинки. — Тёть Нин… — она зашла в палату и сразу заплакала. — Худенькая какая… — Я после операции, Олюш, дай отойти. И не реви, ты не на похоронах. Она засмеялась сквозь слёзы. Мы выписались. Доехали на такси — не комфорт-класс, обычном. Оля держала меня под руку. Несла мой пакет с тапочками и больничным халатом. Тот самый пакет, который должен был нести мой сын. Дома Оля огляделась. — Тёть Нин, я тут поживу немножко, если можно. Пока вы на ноги встанете. — Олюш, а как же твоя работа? И тут она замялась. Села. Помолчала. — Тёть Нин… у меня тяжёлый год был. Я с мужем развелась. Полгода как. Он… в общем, неважно. С работы я уволилась, потому что там его сестра работала, невыносимо. Сейчас фриланс — переводы, копирайтинг, удалённо. Из любого места. Так что мне без разницы, где быть. У вас даже лучше — спокойно. — Детей так и нет?.. — Без детей, тёть Нин. Не получилось у нас. Может, и хорошо, что не получилось. Я смотрела на эту женщину. Худую, уставшую. С разводом за плечами. Без детей. Без работы постоянной. И она бросила всё — приехала в Москву забирать тётку из больницы. Тётку, которую видела в последний раз — на похоронах матери. Восемь лет назад. — Олюш. Живи сколько надо. Спасибо тебе. — Тёть Нин, это вам спасибо. Что пустили. Мне сейчас, если честно, побыть где-то надо. С кем-то родным. А то совсем сорвусь. Мы обнялись. Аккуратно — у меня шов. Месяц прошёл. Оля выхаживала меня, как мать ребёнка. Перевязки. Бульон. Аптеки. Анализы. По врачам возила. Кормила, мыла, проветривала. Я не помню, чтоб со мной кто-то так возился. Игорь, когда умирал, — наоборот, я с ним возилась. А тут — со мной. И при этом — она работала. Сядет за ноутбук в моей кухне, наушники наденет — и часов шесть переводит. Потом — снова я. Бульон. Лекарства. Прогулка по коридору. Кирилл за этот месяц позвонил — раз. На пятый день после моей выписки. Спросил: «Мам, ты как, добралась нормально?» — Добралась, Кирюш. Оля помогла. — Какая Оля? — Галина дочка. Из Воронежа. Та самая, которой ты предложил меня забрать. Пауза. — А, ну… ну я ж не знал, что она правда поедет. Я так, спросил на всякий случай. У меня же реально совещание было… — Угу. — Мам, ты не сердишься? — Нет, Кирюш. Я устала. Давай в другой раз поговорим. Он не перезванивал. Двадцать шесть дней. Не приехал ни разу — за весь месяц моего восстановления. Я узнавала через знакомых: на работе у него ничего критичного, в командировках не был. Просто — не приехал. А я между тем — наблюдала. Я ж патологоанатом. Я привыкла видеть, что разлагается, а что — нет. Это в людях тоже работает. Оля — не разлагалась. Оля была настоящая. Кирилл — что-то с ним было не так. Уже давно, наверное. Просто я не замечала, пока была на ногах. И вот — на тридцать первый день — пришла та СМС-ка. «Мам, ты квартиру на меня перепишешь?» Я набрала Сергея Михайловича. Нотариус, у меня двадцать лет ведёт дела. Объяснила. — Нина Аркадьевна. Вы серьёзно? — Серьёзнее некуда. — Подъезжайте в субботу. Сделаем. В субботу мы с Олей поехали. Оля не знала, зачем. Я ей сказала — «надо одну бумагу подписать, ты будешь свидетелем». В кабинете нотариус выложил бумаги. — Дарственная на квартиру. От Нины Аркадьевны — на Ольгу Михайловну. Полная передача права собственности. С правом пожизненного проживания дарителя. Подписывайте. Оля побледнела. Села. Встала. Опять села. — Тёть Нин… что это… — Это, Олюш, квартира. Моя. Двушка. Тебе. — Я не возьму! — Возьмёшь. — Тёть Нин!!! Я приехала не за этим!!! Я приехала, потому что ты — мама моей мамы… то есть, сестра моей мамы, родная тётка, я тебя помню маленькой, как ты меня на коленях качала, я приехала просто потому что больше некому было!!! — Я знаю, Олюш. Поэтому и подписываю. — Но у тебя сын!!! — Сын, Оль, у меня тоже был. Был. До той самой СМС-ки. Она расплакалась. Сергей Михайлович терпеливо ждал, перелистывая ежедневник. — Олюш, — сказала я. — Слушай. Я квартиру дарю не за то, что ты меня выхаживала. Это было бы оскорбительно — превратить твою любовь в оплату. Я дарю — потому что, если я этого не сделаю, эту квартиру получит Кирилл. А Кирилл её продаст. И поделится с Юлей. И они купят что-нибудь в Сочи на отпуск, или машину, или ещё какую-то ерунду. А я хочу, чтоб эта квартира — двушка, которую мы с Игорем заработали — досталась человеку, который меня уважал. Это ты. Точка. — А Кирилл?.. — А Кирилл получит то, что заслужил. И, между прочим, у Кирилла трёхкомнатная квартира в Химках. Купленная, кстати, наполовину на наши с Игорем деньги — первоначальный взнос. Он не на улице. Просто — без моей квартиры. — Тёть Нин… а вдруг я плохая окажусь? Вдруг я тебя через год выгоню? Я посмотрела на неё. Долго. — Олюш. Я сорок лет в морге проработала. Я людей вижу по глазам. Ты — не выгонишь. Она подписала. Сергей Михайлович всё оформил. Объяснил Оле её права и обязанности. Право пожизненного проживания у меня закреплено — никто меня выгнать не может, даже если Оля захочет (она не захочет, но юридически защищено). Мы вышли из конторы. Оля шла молча. У метро остановилась. — Тёть Нин. Я… я не знаю, что сказать. — Ничего не говори. Просто живи. Со мной — пока я живая. Без меня — потом. Только обещай — продашь только если совсем припрёт. Это хорошая квартира. — Не продам. — Знаю, что не продашь. Поэтому и оформила. Воскресенье. Три часа. Звонок в дверь. Кирилл. С тортом. Зашёл, разулся. Обнял меня — аккуратно, помня про шов. — Мам, ты как? Выглядишь хорошо. — Спасибо, Кирилл. Ольга, поставь чайник. Из кухни вышла Оля — поздоровалась, кивнула, ушла обратно. Кирилл посмотрел на меня: — Это она? — Это она, Кирилл. — А она… она здесь живёт? — Живёт. — Мам… а долго она ещё?.. — Долго, Кирюш. Постоянно. Он нахмурился. Сели за стол. Чай, торт. — Мам, ну так что с квартирой? Будем переоформлять? — Уже переоформлена, Кирилл. — На кого? Я отхлебнула чай. Посмотрела ему в глаза. Спокойно. — На Олю. Чашка у него в руке дрогнула. Чай выплеснулся на скатерть. Он не заметил. — Что?.. — На Олю. Дарственная. Вчера у нотариуса. Сергей Михайлович, ты его знаешь. — Мам… ты шутишь? — Кирилл. Я патологоанатом. Я не шучу с такими вещами. — Но это… это же моя квартира должна быть!!! Я твой сын!!! — Кирилл. Месяц назад мне делали полостную операцию. Я тебе звонила за день. Просила забрать. — Мам, у меня было совещание… — А неделю после — у тебя тоже было совещание? И две недели? И три? Когда ты не пришёл ни разу? — Мам, ну я думал, ты в порядке… — Ты не думал, Кирилл. Ты не думал — потому что тебе было всё равно. И это нормально, в сорок два года у людей много дел. Я не обижаюсь. Серьёзно. Не обижаюсь. Но и ты не обижайся, что я тоже решила — что у меня в 67 тоже могут быть многие дела. И что свою квартиру я подарю тому, кто меня узнал лучше, чем мой собственный сын. — Мам, она же тебе чужая!!! — Кирилл. Она мне племянница. Дочка моей сестры. Это родная кровь. Не чужая. А вот ты… знаешь, кто мне в этом месяце был чужой? Угадай. Он молчал. Долго. — Мам, верни. Я тебя умоляю. Юля меня съест. Мы же планировали… — Что планировали, Кирилл? — Ну… мы думали… как ты не справишься уже одна, переедешь в дом престарелых хороший, мы тебе оплатим, а квартиру… Я подняла руку. Он замолчал. — Кирилл. Не надо. Ты сейчас договоришь — и тебе будет потом стыдно вспоминать. А мне ещё стыднее. Не говори. Допивай чай и поезжай домой. К Юле. К детям. Расскажи им, что бабушка их любит, как и раньше. Что я их жду в гости. Любых. Без тебя — даже лучше. Я хочу с внуками отдельно общаться, без посредников. — Мам, ты меня вычёркиваешь? — Нет, Кирюш. Я тебя оставляю на той же полке, на которой ты сам себя поставил. Месяц назад. Когда не приехал в больницу. Я тебя не двигаю — ни вверх, ни вниз. Ты сам себя там поставил. Я просто увидела. Он встал. Молча. Не доел торт. — Мам, я обжалую дарственную. — Обжалуй, Кирюш. Оснований нет — я в здравом уме, не под лекарствами, нотариус всё засвидетельствовал, у меня есть справка от психиатра, оформленная за два дня до подписи. Сергей Михайлович — старая школа, он всё подстраховал. Не трать деньги на адвоката, не выиграешь. Он ушёл. Дверь закрылась тихо — не хлопнул, на это у него характера не хватило. Я посидела одна минут пять. Потом крикнула: — Оль! Иди ужинать! Оля вышла. Заплаканная — слышала всё. — Тёть Нин… — Олюш. Не реви. Сын — это не то, чем ты беременная ходишь. Сын — это то, чем он становится потом. Мой стал — таким. Я его всё равно люблю. Просто люблю — на расстоянии. Понимаешь? — Понимаю. — Ну и слава богу. Доставай котлеты, я голодная. Прошло восемь месяцев. Кирилл звонит — раз в две недели. Сухо. Вежливо. Дарственную не оспаривал — наверное, Юля посчитала шансы и сказала «не лезь». Внуки приезжают раз в месяц — без родителей. Я их забираю на выходные. Оля с ними сидит, играет. Они её называют «тётя Оля» и любят. Дети не понимают этих взрослых разборок — и слава богу, что не понимают. Оля живёт у меня. Работает удалённо. Помогает. Я её научила готовить мою фирменную капусту по-польски — рецепт от свекрови, потерянный поколениями. Передала. Кому передать — оказалось, нашлось. Иногда я думаю — может, я была слишком жёсткой? Может, надо было простить, отдать всё Кириллу, забыть про эту больницу? И каждый раз отвечаю себе одно и то же: Нет. Не надо. Потому что простить — это не то же самое, что притвориться, что ничего не было. Простить — значит увидеть и принять. Я увидела. Я приняла. Мой сын — такой. Я его люблю, но я его теперь знаю. А любить, зная — это совсем другая любовь. Без иллюзий. Может быть, она даже честнее.