Наши забавные животные

СТАЯ ГЕПАРДОВ !

Утро в парке

Лесник и лисёнок Сентябрьское утро выдалось туманным.. Михаил, лесник с тридцатилетним стажем, обходил свой участок проверял, не натворили ли чего браконьеры за ночь. Тропа вилась между старыми елями, под ногами шуршали опавшие иголки и первые жёлтые листья. Вдруг он услышал тонкий писк — не птичий, а какой‑то жалобный, почти человеческий. Михаил остановился, прислушался.. Звук доносился из-за поваленного дерева.. Осторожно обойдя ствол, он увидел лисёнка.Тот сидел, прижавшись к гнилой древесине, и пытался освободить заднюю лапку, застрявшую между корнями. Малыш дёргался, скулил, но только ещё сильнее запутывался..

Новая жизнь С точки зрения Риччи, симпатичного корги с безупречной родословной и королевской осанкой, мир людей отличался неоправданной сложностью. И сложность эта скрывалась за длинными речами, в которых смысл прятался за витиеватыми оборотами. У собак вежливое обнюхивание говорит о вас и вашем собеседнике гораздо больше, чем слова. Да, запахи не врут. Риччи сидел на новом, еще пахнущем фабричной пропиткой ламинате четырнадцатого этажа и размышлял о жизни… Утро встретило их с Юлей надоедливым гулом перфораторов, который Риччи классифицировал как «песнь безумных железных дятлов». Найти эту квартиру Юле стоило трех недель красных от недосыпа глаз и десятков телефонных звонков, в которых на том конце провода, едва услышав слово «собака», сухо отвечали отказом, будто Юля пыталась заселить в студию взрослого бегемота. Но Риччи знал: его невеликий рост и пушистая попа никак не могли угрожать бетонным стенам. Просто люди мыслят стереотипами и опасаются собак. Юля была хорошей. Маленькая, кудрявая, как весеннее облако на рассвете, она состояла из звонкого смеха и запаха шоколадного печенья. Правда, последние полгода ее смех стал чуть менее веселым. И виной тому был Сережа… Сережа пах дорогим одеколоном, не столь дорогим коньяком и тем особым, едва уловимым терпким запахом лжи, который Риччи чувствовал мгновенно. Сережа умел красиво говорить. Его голос лился, как теплый мед, он обещал Юле луну, звезды и подписку на стриминговые сервисы, но Риччи этот мелодичный баритон никогда не обманывал. Пес знал: когда Юля отворачивалась, Сережа смотрит на его короткие лапы с брезгливостью человека, наступившего в лужу чего-нибудь не слишком аппетитного. Он шипел, точно раскаленная сковородка с маслом, замахивался глянцевым журналом и шептал: «Уйди, недоразумение». Риччи терпел. Воспитанные корги не опускаются до драк с проходимцами. А Сережа был именно проходимцем: — Малышка, ты же знаешь, что у меня талант к инвестированию. Нужно только вложиться в один интересный проектик... Да, Сережа обожал уменьшительно-ласкательные формы слов, отчего его речи казались Риччи еще более мерзопакостными. К сожалению, Сережа уже почти чувствовал себя хозяином в Юлиной квартире, хоть ни рублем не скидывался на арендную плату. — Тут неплохо бы ширмочку поставить, а тут очень миленько бы смотрелся столик со стеклянной крышкой, — по-хозяйски прикидывал Сережа, пока Юля подливала ему кофе в чашку. ***** По правде сказать, Риччи знал, что рано или поздно Сережа попадется. Ну, не может Юля вечно не замечать дурной характер возлюбленного и его дурацкие выходки! Об интеллектуальных способностях Сережи пес тоже был невысокого мнения. Чутье не подвело… А когда оно подводило? Месяц назад Сережа, уверенный, что Юля принимает душ, разошелся больше обычного. Он решил кое с кем пообщаться по телефону: — Да, малышка, могу говорить. Юлька моется... А дальше последовали такие слова, что Риччи от возмущения засопел и вцепился в Сережин халат. — Отстань, шавка! Надо бы уже тебя на живодерню отвести... Нет-нет, милая, это я не тебе... В общем, увлекся Сережа разговорами и пропустил кое-что важное – Юля из ванной уже вышла. Она стояла в дверях и слышала все. Риччи, конечно, о присутствии хозяйки знал – от его тонкого слуха тихие шаги в коридоре не ускользнули. Будем честны, он даже слегка преувеличил драматичность сцены, изобразив праведный гнев. Юля, конечно, тут же вмешалась. А Сережа совершил вторую ошибку – попытался во всем обвинить Риччи. Такую несправедливость хозяйка проигнорировать уже никак не могла. — Не глупи! Это просто увлечение, — бормотал Сережа, когда Юля выставляла его за дверь. — Ну, куда ты без меня, дуреха? Это была ошибка номер три. Фатальная! В тот вечер Юля плакала, рассматривая фотографии в телефоне, а Риччи сидел рядом и преданно подставлял под ее слезы рыжую макушку. Он чувствовал гордость за свою кудрявую хозяйку – она наконец-то приняла важное решение. И теперь они уж точно заживут по-новому…

День кошек Часть 1

Собачий подъезд В прошлом году мы с Петей купили новую квартиру. Эта симпатичная уютная двушка с модной мебелью и закрытым балконом показалась мне образцом семейного гнёздышка. И соседи понравились: скромные, вежливые, общительные, они походили на людей из прекрасного далёка из популярной советской песенки. Одна беда: все они держали собак, которые были полной противоположностью своих хозяев. Эти звери гавкали круглосуточно ― по очереди и в унисон, дуэтами, трио, квартетами, хором… Казалось, я попала в собачье царство ― шумное и очень злое. Первую неделю не могла уснуть: лай звенел у меня в ушах и сворачивал мозги. Зато Петя чувствовал себя, как рыба в воде: его детство прошло в компании свирепого пса, который выдрессировал… то есть, извиняюсь, закалил его нервы и психику, так что теперь лай домашних собак пробуждал в нём ностальгию. ― Это у них хроническое, дорогая, ― приговаривал он. ― Не обращай внимания: животные тоже имеют право на общение. При этих словах я чувствовала, что сама зверею. Я не могла смириться с перманентным лаем. Казалось, ещё немного ― и я сама встану на четвереньки и завою на луну. Я попыталась решить эту проблему по-хорошему. И начала с того, что по очереди поговорила с соседями. ― Конечно, дорогая, конечно, ― запричитала Марья Семёновна, продавщица в ближайшей пивнушке. ― Я всё поняла: больше вы мою Сильву не услышите, даю вам честное слово. Тут её тощая такса утвердительно тявкнула и вильнула хвостом. Я сочла это обещание исчерпывающим и в знак благодарности скормила ей кусочек свежего мяса. ― Мой Бобик ― жаворонок, он у меня по ночам спит, ― авторитетно заявил Николай Трофимович, водитель единственного автобуса по маршруту «рынок-школа». Вообще-то Бобик рычит каждую ночь, как ненормальный. Но так как я четыре раза в неделю езжу через рынок в школу на занятия, то не стала спорить и промолчала. В конце концов, может, Бобик ― лунатик и ревёт во сне, не отдавая себе отчёта? ― Ах, Марина, я и не подозревал, что вы такая нервная, ― меланхолично протянул Петр Андреевич ― книжный червь и единственный «вечный студент» во всём околотке. ― Но раз вы просите, то я, конечно, приму меры… Я посмотрела на его длинную, тощую фигуру, подслеповатые глаза под большими толстыми очками, и мне почему-то вдруг стало страшно за маленького Снежка. «Ну и пусть бы скулил, а то ещё, чего доброго, уморит беднягу голодом», ― подумала я и поспешно ретировалась с порога его квартиры, больше похожей на логово Скупого Рыцаря. ― Ах, да что вы такое говорите, мой Дог ― тихоня, каких ещё поискать надо, ― заявила Тонечка. ― Ну, хорошо, хорошо, я постараюсь его приструнить. Однажды мне это уже удавалось…

Утро нового дня — Здравствуйте, меня зовут Шарик, я котенок, и я живу у хороших людей. Если бы Шарик умел говорить, то наш рассказ начался бы именно с этого. Но Шарик не умел разговаривать на языке людей, что не мешало ему общаться со всеми обитателями дома, в который он попал три дня назад. Именно тогда его жизнь разделилась на «до» и «после». До — это первые полтора месяца его жизни, которые он провел в подвале брошенного дома, а его логовом была старая картонная коробка. Но дом и коробка были лишь фоном, а основой его мира была мама-кошка, которая всегда заботилась о нем, кормила и защищала. Затем было жуткое время между «до» и «после», но сейчас, три дня спустя, он уже не помнил того, что было раньше. Ведь рядом была новая мама, которая вылизывала и кормила его. Утро Шарика началось глубокой ночью. Котенок проснулся и ощутил тепло, исходящее от пушистого бока мамы-кошки. Несмотря на то, что он был не родным, а приемным, между ними установилась какая-то странная связь, они буквально чувствовали друг друга. Возможно, причиной этого стал аборт — хозяева считали, что у них и так много котов, поэтому рождение новых питомцев не входило в их планы. Кошка, которую хозяева, по каким-то своим причинам, назвали Комашкой, не понимала, что происходит. Инстинкты говорили ей, что должны родиться котята, но этого не произошло. Ее организм начал вырабатывать молоко, а пить его оказалось некому. И тут появился он. Маленький серый комочек, с трудом передвигающийся на коротких ножках и боящийся всего, Шарик стал для Комашки теми самыми потерянными детьми, благодаря чему ее внутренний мир пришел в порядок. Теперь ей было кого кормить и вылизывать, а значит, жизнь снова стала стабильной и интересной. Шарик приподнял голову и огляделся. То, что люди считали темнотой, не было для него помехой, расположенный за окном уличный фонарь давал достаточно света, чтобы котенок видел всю комнату, в которой находилось столько всего интересного. Он обнюхал маму, затем обнюхал большого черного кота, которого все называли Мурзиком, и тихонько двинулся к краю дивана. В этом логове он жил уже четвертый день, поэтому пугали его только Тобик — большой старый пес, не обращающий на него никакого внимания, и Жужа — старая злобная кошка, шипевшая на всех, кроме хозяев.

День кошек Часть 2

Кот и домовой (рассказ) * * * Зина с Толиком детей не нажили, а дожив до сорока, затосковали по кому-нибудь живому в доме и завели кота. Принесли с рынка рыжего котёнка, нахального с первого дня, назвали Барсиком, и стали в нём души не чаять, как в первом ребёнке: и на руках носили, и с ложечки чуть не кормили, и спать с собой клали. А в доме, надо сказать, жил домовой. Жил тихо, давно, при Зине с Толиком уж всю их совместную жизнь прожил, и привык, что он в доме один такой — единственный незримый хозяин при хозяевах, которого холят: молочко в блюдце, хлебушек, ласковое слово. Хозяева его уважали, он их берёг, и они жили душа в душу. И вот в этот налаженный, уютный мир внесли рыжего, наглого, орущего кота, которому хозяева стали отдавать всё то, что прежде доставалось одному домовому. И домовой, чего греха таить, заревновал. Заревновал страшно, по-хозяйски, всем своим домовым сердцем. Это что же выходит: столько лет он тут единственный, а теперь хозяева вокруг какого-то рыжего прохвоста прыгают, молоко ему наливают — кошачье молоко в блюдце, на его, домового, законном месте! — носят на руках, сюсюкают, спать кладут на хозяйскую подушку, куда он, домовой, и то не всегда забирался? Нет. Этого домовой стерпеть не мог. И объявил коту войну. Тихую, домовую, но непримиримую. Барсик, едва обжившись, облюбовал себе лучшее в доме место — тёплую лежанку на печи, где спокон веку грелся сам домовой. И вот тут-то всё и началось. Кота с печи будто ветром сдувало: уляжется, разомлеет — а через минуту скатывается на пол, шипя и выгибаясь, будто его кто спихнул. Облюбует кресло — кресло под ним опрокидывается. Подойдёт к своему блюдцу — блюдце отъезжает на полметра, и кот тычется носом в пустой пол. Любимые Барсиковы игрушки — мячик, бумажка на верёвке — пропадали и находились в таких местах, куда кот сам никогда не залезал: в кадке с водой, на люстре, в Толиковом сапоге. Барсик, кот неглупый, быстро смекнул, что в доме творится неладное, и стал шипеть и выгибаться на пустые углы, выпучив глаза, — на те самые углы, где, как чуяли все коты испокон веку, кто-то невидимый стоит и недобро на него смотрит. Шерсть у Барсика на тех углах вставала дыбом, и он то прятался под диван, то носился как угорелый по дому от невидимого преследователя. Зина с Толиком сперва не понимали, что за беда с котом. Думали — блажит, балуется, осваивается. Но когда Барсик стал по ночам жалобно орать и жаться к хозяевам, явно кого-то боясь, а вещи в доме начали пропадать и переставляться, как не переставлялись никогда, — заподозрили неладное и позвали соседку, бабку Лукерью, что в таких делах разбиралась. Бабка Лукерья поглядела на шипящего в угол кота, на сдвинутое блюдце, на игрушки в сапоге — и засмеялась. — Да у вас домовой на кота взъелся, — сказала она. — Ревнует. Вы ж его, хозяина, много лет одного холили, а теперь всю любовь на рыжего перевели — молоко коту, ласку коту, на подушку коту. Вот хозяин и обиделся. Гонит соперника. Кот-то ваш не блажит — он домового видит, коты их завсегда видят, оттого и шипит в углы, и боится. Это они меж собой воюют за дом да за вашу ласку. И, попомните, пока не помирите — со свету сживёт хозяин вашего Барсика, не со зла, а от ревности. Ревность, она хуже злости. — И как же их помирить? — растерялась Зина. — Они ж оба… ни поговорить. — А по-простому, — сказала Лукерья. — Перво-наперво — хозяина не забывайте. Вы на кота кинулись, а про домового и думать забыли, молоко ему лить перестали, верно? Вот. Налейте ему опять, отдельно, в его угол, поклонитесь, повинитесь: прости, мол, хозяин, что обделили вниманием, ты у нас всё равно главный, первый, любимый, а кот — он не вместо тебя, он в придачу. Уважьте старшего. И коту, и хозяину — каждому своё блюдце, в свой угол, не путайте. А ещё, — бабка хитро прищурилась, — вы домового с котом-то и подружите. Кот да домовой — они, коли поладят, первейшие приятели: оба ночные, оба дом стерегут, оба молочко любят. Это сейчас они соперники, а как поделят вас да место — водой не разольёшь. Попросите хозяина кота не обижать, а взять под опеку, как младшего. Авось снизойдёт. Зина с Толиком всё исполнили. Налили домовому молока отдельно, в его угол, повинились честь по чести: прости, хозяин, ты у нас первый и главный, столько лет вместе, разве ж мы тебя на кота променяем, кот это так, дитё неразумное, ты уж его, глупого, не гони, а присмотри за ним, по-хозяйски. И коту наказали его блюдце, и домовому его, каждому своё. И — оттаял хозяин. Видно, повинная голова да отдельное блюдце сделали своё: домового, удовлетворённого тем, что он по-прежнему первый и главный и что его уважили, отпустила ревность. Гонять кота он перестал. А там, как и обещала Лукерья, дело и вовсе повернулось на дружбу. Потому что бабка-то была права: кот и домовой — родственные души. Оба ночные, оба за домом доглядывают, оба любители молочка и тёплого угла. Очень скоро Зина с Толиком стали примечать странное: по ночам в доме будто кто-то с котом играет. Барсик носился, гонял по полу свой мячик, кувыркался, ловил невидимую верёвочку — а верёвочка-то сама собой дёргалась, и мячик сам собой откатывался, чтоб кот за ним прыгнул. Кто-то невидимый забавлял кота по ночам, и кот, прежде шипевший в углы, теперь шёл в эти углы охотно, тёрся, мурлыкал, как трутся и мурлычут у того, кого любят. А по утрам Зина не раз находила кота спящим не на хозяйской подушке, а на старом месте домового — на тёплой печи, в уголке за трубой, свернувшись клубком и довольно урча; и рядом, в блюдце, иной раз молока оставалась ровно половина, и трудно было сказать, кто кого угостил. Кот и хозяин поделили и дом, и печь, и молоко, и хозяйскую ласку, и сделались, как и предсказывала Лукерья, неразлучными ночными приятелями. Зина с Толиком только диву давались да радовались. Заводили-то они одного кота, а вышло, что в доме у них теперь двое любимцев — один рыжий и видимый, другой незримый и старший, — и оба берегли дом, и оба грели печь, и оба были им как дети, которых бог не дал, а послал вот так. Бабка Лукерья, заходя на чай, поглядывала на рыжего Барсика, дрыхнущего на хозяйском месте домового в обнимку с пустотой, и приговаривала: — Вот и ладно. Вот и семья. Кот, хозяин да вы двое. Полон дом. Главное — никого не выделяйте, всех привечайте, всем по блюдечку. Где всех любят да никого не обделяют, там и кот с домовым уживутся, и не такие ещё уживаются. И была, как всегда, права.

Прыгнул на грудь и спас: как кот Гоша вернул долг машинисту тепловоза 16 лет назад в Мурманском депо машинист тепловоза Петр Коптяев подобрал маленький серый комочек. Спас крошечного котенка, на которого летела стая разъяренных собак, забрал домой. А спустя много лет Гоша – такое имя дали спасенному найденышу– ответил своему хозяину добром. – Жена с детьми были в отпуске. Я, как обычно, вернулся со смены и лег спать. Проснулся от щемящей боли в груди, – рассказывает Петр Коптяев. – Подумал, это конец. Паника нарастала, но пошевелиться он был не в силах. И тут со спинки дивана прямо на грудь Петру прыгнул здоровенный кот и стал переминаться, словно делая массаж. Боль в груди прошла, Петр Александрович уснул, а когда вновь открыл глаза, почувствовал себя гораздо лучше. – Уверен, что в тот день Гоша меня спас, – улыбается северянин. Врачи подтверждают: массаж определенных точек на груди вполне может остановить приступ.