ТИХИЙ УГОЛОК МОЕЙ ДУШИ

В июне ушла из жизни, но осталась в нашей памяти Людмила Петровна Хворостовская – мама гениального вокалиста Д.А. Хворостовского. Она скончалась в возрасте 90 лет в Москве, сообщил министр культуры Красноярского края Аркадий Зинов. Эта маленькая, хрупкая женщина обладала сильным, волевым характером. Умная, необычайно остроумная, легкая на подъем, прекрасная хозяйка и преданный друг, умеющий поддержать и помочь в любой ситуации. Больше всех на свете она любила своих мужчин: мужа и сына. Именно она была главой семьи. Создавала уют и тепло в доме, ту атмосферу, в которой её мужчины могли заниматься творчеством и неустанно совершенствоваться в нем. Она беззаветно любила и понимала музыку, с юности пела романсы, народные песни и даже оперные арии. Выступала на конкурсах художественной самодеятельности от Красноярского медицинского института, где училась. На одном из таких конкурсов она и встретила свою судьбу – Александра Хворостовского, который пел и играл на фортепиано, представляя на конкурсе Технологический институт. Людмила Петровна состоялась и в профессии: была прекрасным врачём, к которому стремились попасть роженицы, а у её кабинета всегда была очередь. Александру Степановичу приходилось забирать ее с работы и сообщать, что на сегодня приём окончен. С 1995 года Людмила Петровна передавала в Красноярский краевой краеведческий музей материалы о творчестве своего сына. Именно благодаря ей и Александру Степановичу красноярский музей обладает бесценным даром – коллекцией Дмитрия Александровича Хворостовского. СПАСИБО Вам, ЛЮДМИЛА ПЕТРОВНА, за Вашего талантливого сына, прославившего Россию и русскую культуру. СПАСИБО за Вашу книгу «Сибирская сага», которую Вы написали для внуков, а получилось для всей страны и поклонников Вашего сына по всему миру. СПАСИБО за коллекцию, которую Вы с любовью собирали и многие годы передавали в наш музей. СПАСИБО за многолетнее общение, за Вашу женскую мудрость, улыбку и оптимизм. Я.Г. Стародубцева

«Покойников не берём» Её не стало 28 декабря 2004 года. В тот день, утопая в цветах, она лежала на сцене своего родного театра. В зале тихо звучали мелодии Кальмана, Легара и Штрауса. Люди, с трудом сдерживая слёзы, произносили слова прощания. А в его сердце вновь и вновь звучали беспощадные строки: «Опустела без тебя Земля. Как мне несколько часов прожить?..» Эта песня, которую они оба когда-то любили, теперь обрела смысл, проникающий до самого сердца, заставляющий дрожать душу. Внутренний мир его кричал: "Почему я не смог спасти тебя, как ты меня тогда?" Да, тогда... Четверть века назад она спасла его от верной гибели. Молодой и сильный, он вечером наткнулся на группу агрессивных мужчин, окруживших женщину. Не задумываясь, он вмешался. Одного из нападавших, самого крупного, смог обезвредить, не дав ему добраться до ножа. Но остальные быстро схватили водопроводные трубы (тогда в районе шла ремонтная работа). Противостоять такому оружию и в таком количестве было нелегко. При этом ещё и дождь делал асфальт скользким... У него были повреждены шейные позвонки, ключица, рука. После удара трубой в лицо он упал. Затем хулиганы опустили на его голову тяжелую урну. Ему потом рассказали, что «скорая» дважды в помощи отказала: «Покойников не берём». И лишь в третий раз забрали. Будучи в бреду, каким-то образом он назвал врачу свой адрес и ещё добавил: — Если не довезёшь до жены — меня не будет... После того как дошли до жены, весь день они провели в поисках. Его не приняли ни в Мечниковской больнице, ни в Поленовском институте, мест не было для «покойника». Ей всюду говорили: — Это благо, если умрёт, – и для вас, и для него. Ведь, если выживет, в лучшем случае будет смотреть в потолок и ходить под себя. Вас это устраивает? Она отвечала: — Меня это устраивает. Только в старой лечебнице на Фонтанке хирург Гурчин, который знал её как актрису сжалился над ней (она молила: «Пожалуйста, сделайте безнадёжную операцию под мою расписку!»), и решился. Склеил затылок, а где костей не хватило, осталась дыра. Шли дни, недели. Он боролся вместе с ней за жизнь. В момент шестой клинической смерти заорала нечеловеческим голосом: "Не умирай! Лётчик найден!" – и он, кто в своё время активно искал лётчика Литвинова, доставившего в осажденный Ленинград Седьмую симфонию Шостаковича, открыл глаза..." И все последующие двадцать шесть лет она стала для него не только самой любящей женой и самым верным другом, матерью, нянькой, медсестрой, поводырем. Ещё недавно за её спиной другие актрисы шептались: «Вот бы мне её росточек!.. А мне бы её пластику!..» Они ей завидовали. А теперь жалели: «Ой, такая молодая, красивая, талантливая! Бросила бы его! У неё же столько поклонников!» Однажды, у него прихватило сердце, кардиолог в реанимации сказал жене: «Готовьтесь к худшему. Он может умереть, и произойдёт это, самое позднее, между пятью и шестью утра...» Она всю ночь сидела у его изголовья и умереть не позволила. А вечером блистательно играла Сильву... Впрочем, это было в порядке вещей: днём делала ему уколы, массаж и прочие процедуры, а вечером выходила на сцену, и зрители восхищенно аплодировали: на «Баядере» – её Одетте, на «Весёлой вдове» – её Ганне Главари, на «Фиалке Монмартра» – её Нинон, на «Летучей мыши» – её Розалинде. А ещё – «прекрасная Елена», а ещё – Фраскита, впрочем, всего не перечислить... Как люди обожали её божественное сопрано, искрометный танец, дивное актёрское обаяние! А дома же для неё пел он: «Говорят, бабье лето, говорят, бабье счастье – то, что солнцем согрето после бед и ненастья...» Или читал: «Кто говорит, что первая любовь любви последней ярче и сильнее?..» Он посвятил ей около ста стихов, ещё больше – песен. Если бы вы слышали его тенор, если бы видели, как стремительно бегали по клавишам фортепиано и по струнам гитары его пальцы (а ведь ложку до рта не мог донести!). Она любила эти песни и стихи. Вспоминала как он поднимал стосорока килограммовую штангу лежа, а двух пудовку выбрасывал вверх сорок семь раз, а всего за день суммарно осиливал сто тонн! Вместе они поднимались на Эльбрус. Вместе, на «Запорожце», одолели Каракумы. За свою жизнь он «износил» двенадцать автомобилей. Все фотографии он хранил в альбомах и утверждал, что нет в стране такой церкви, которую бы ей не показал. Однажды, уже добравшись до границы с Турцией, вдруг она вспомнила: — Боже! У меня же послезавтра «Баядера»! Он резко развернул машину и за 48 часов ни на миг не сомкнул глаз добрался до места. Когда подкатили к театру, до начала спектакля оставалось сорок минут. И пока она блистала на сцене он крепко спал, уронив на руль «Запорожца» свою седую голову. А один раз, вернувшись сюда же, на площадь Искусств, из Уфы, они глянули на спидометр, а там: 999999! Он – ей моргнул и улыбнувшись сказал: — Берём шампанское и делаем вокруг аникушинского Пушкина круг почёта! А ещё они вдвоем помогали другим. О нем часто писали, особенно в газете «Советский спорт». Однажды ему позвонила женщина из Ростовской области: «У меня "сын-афганец" после тяжелейшего ранения готов наложить на себя руки. Помогите!» И они проехали 1750 километров, до города Шахты, и спасли его. А всего за двадцать шесть лет вернули к жизни двести тридцать пять инвалидов). Со своими учениками, коллегами он начал создавать музей, который был открыт 16 марта 1968 года. – Наш музей, – говорил Евгений Алексеевич , – рассказывает о подвиге служителей всех искусств блокадного Ленинграда. Для нас все равны и до́роги одинаково: и артисты, и писатели, и билетеры, и осветители – все, кто с честью спасал город. Мы живем по принци-пу: «Никто не забыт и ничто не забыто». В экспозиции музея – более 20000 экспонатов, документов, вещей, среди которых уникальные, как, например, часы Н.И. Римского-Корсакова, переданные в дар музею потомками композитора, рояль, на котором играл Д.Д.Шостакович, его ноты, письма, фотографии, личные вещи. Здесь же хранится и дирижерская палочка Карла Элиасберга, под управлением которого в Ленинградской филармонии 9 августа 1942 года впервые прозвучала Седьмая симфония Д.Д.Шостаковича. Они вместе открывали музеи по всей стране... Например музей Шостаковича, что в Калининграде, Музей Чести, что в Тверском крае, неподалеку от могилы Анны Керн и те, что в Минске, Ангарске , музей А.А. Ахматовой в Слободке и других местах... За неделю до её кончины, когда к нему по поводу нового музея, сто одиннадцатого, посвящённого на сей раз тяжёлой атлетике, пришли телевизионщики, а он от горя уже не имел никаких сил с ними общаться, она шепнула: «Пойдите на кухню и там займитесь делом, это важно...» Она как самоотверженно боролась за его жизнь, так и мужественно сопротивлялась своей болезни. Он чувствовал себя хлюпиком по сравнению с ней. Когда она получила «первую группу без права работы» то поняла, что жить осталось совсем немного, но работу не бросала. Профессор оперного факультета Консерватории (многие её студентки – лауреаты международных конкурсов), она назавтра, 24 ноября, участвовала в заседании кафедры, но на мастер-класс сил уже не осталось. Вечером 26 декабря позвонила в театр: — Прошу гроб на сцене не открывать. Пусть будут мелодии Кальмана, Легара, Штрауса, и непременно – увертюра к «Летучей мыши». Потом сказала ему: «Умру завтра». Назавтра приоткрыла глаза: «Я вас немножко обманула... Дорогой, не забудь 29-го поздравить Витальку Копылова с днём рождения». Её не стало 28-го. Он держал её руку до последнего удара пульса... Она лежала на сцене своего театра. Оркестр исполнял увертюру к «Летучей мыши». Кто-то читал стихи в микрофон. Потом над ней стал опускаться занавес, и людские рыдания слились с долгой-долгой овацией Актрисе. А он всё шептал: «Опустела без тебя Земля. Как мне несколько часов прожить?..» Он прожил без неё триста пятьдесят четыре дня. И теперь они навеки вместе – на Смоленском кладбище… ЛЮДМИЛА ФЕДОТОВА — советская и российская актриса и певица, народная артистка Российской Федерации. (12 мая 1939 г — 28 декабря 2004 г. (65 лет), Санкт-Петербург). ЕВГЕНИЙ ЛИНД — почётный академик спорта. (08.04.1935-18.12.2005) Он воспитал тридцать пять мастеров спорта, чемпионов Советского Союза и Олимпийских игр. В его жизни было шесть клинических смертей. Седьмая оказалась настоящей. Имя Линда ещё при жизни было вписано на страницы Золотой книги Санкт-Петербурга. ЛЮБОВЬ !!! Чувство , которое не знает границ и ограничений. Покойтесь с миром прекрасные, сильные духом люди, люди с большой буквы.

«Не называй своим ничего, кроме души своей. Выбирайте друзей среди приятных людей, имеющих редкую и неприятную способность говорить правду. Есть важные заповеди: Не укради, не убей, не осуждай… На себе проверил, что, придерживаясь их, живёшь дольше. Я не завистлив, не страдаю от тщеславия, поэтому изнутри меня ничего не разъедает. Я стараюсь контролировать эмоции, прогонять негативные мысли. Нужно понимать, что всегда есть люди, которые ТАЛАНТЛИВЕЕ и ОДАРЕННЕЕ вас. В 100 лет самая дорогая награда — жизнь». Владимир Зельдин

И вот что писал Жванецкий, уже старый и мудрый еврей, всю свою жизнь критиковавший советскую власть: О СОВЕТСКОЙ РОДИНЕ ... «Она была суровой, совсем не ласковой с виду. Не гламурной. Не приторно любезной. У неё не было на это времени. Да и желания не было. И происхождение подкачало. Простой она была. Всю жизнь, сколько помню, она работала. Много. Очень много. Занималась всем сразу. И прежде всего — нами, оболтусами. Кормила, как могла. Не трюфелями, не лангустами, не пармезаном с моцареллой. Кормила простым сыром, простой колбасой, завёрнутой в грубую серую обёрточную бумагу. Учила. Совала под нос книги, запихивала в кружки и спортивные секции, водила в кино на детские утренники по 10 копеек за билет. В кукольные театры, в ТЮЗ. Позже — в драму, оперу и балет. Учила думать. Учила делать выводы. Сомневаться и добиваться. И мы старались, как умели. И капризничали. И воротили носы. И взрослели, умнели, мудрели, получали степени, ордена и звания. И ничего не понимали. Хотя думали, что понимаем всё. А она снова и снова отправляла нас в институты и университеты. В НИИ. На заводы и на стадионы. В колхозы. В стройотряды. На далёкие стройки. В космос. Она всё время куда-то нацеливала нас. Даже против нашей воли. Брала за руку и вела. Тихонько подталкивала сзади. Потом махала рукой и уходила дальше, наблюдая за нами со стороны. Издалека. Она не была благодушно-показной и нарочито щедрой. Она была экономной. Бережливой. Не баловала бесконечным разнообразием заморских благ. Предпочитала своё, домашнее. Но иногда вдруг нечаянно дарила американские фильмы, французские духи, немецкие ботинки или финские куртки. Нечасто и немного. Зато все они были отменного качества — и кинокартины, и одежда, и косметика, и детские игрушки. Как и положено быть подаркам, сделанным близкими людьми Мы дрались за ними в очереди. Шумно и совсем по-детски восхищались. А она вздыхала. Молча. Она не могла дать больше. И потому молчала. И снова работала. Строила. Возводила. Запускала. Изобретала. И кормила. И учила. Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало. И однажды мы возмутились. Громко. Всерьёз. Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Навсегда. Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла. Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать. Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра. Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет. Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала. И ушла. Не выстрелив. Не пролив крови. Не хлопнув дверью. Не оскорбив нас на прощанье. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда. Вот так и живём с тех пор. Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь. Счастливы мы? Не знаю. Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда. Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства. Спасибо тебе! Не поминай нас плохо. И прости. За всё! Советская Родина»...

Гости на юбилей приходили по одному, и каждый лгал улыбкой Нелли приехала на этот юбилей за сорок минут, как приезжала всегда. За шестнадцать лет работы ведущей она усвоила простое правило: лучше сидеть в подъезде и повторять сценарий, чем влететь в квартиру взмыленной и потом весь вечер догонять собственное дыхание. Дом был старый, сталинский, с высокими потолками и лестницей, по которой хотелось подниматься медленно. На пятом этаже пахло пирогами и чем-то ещё — чистотой, накрахмаленными скатертями, тем особенным запахом, который бывает только там, где к празднику готовились долго и с трепетом. Дверь открыла сама юбилярша. Антонина Павловна, восемьдесят лет, но спина прямая, как у балерины на пенсии. Волосы уложены волосок к волоску, на шее — нитка мелкого жемчуга, платье тёмно-синее, строгое и красивое. Она посмотрела на Нелли снизу вверх — была маленькая, сухонькая — и вдруг улыбнулась так, будто ждала не ведущую, а родную дочь. — Проходите, деточка. Вы раньше всех. Это хорошо. Мне спокойнее, когда кто-то уже в доме. Квартира была вылизана до блеска. Стол накрыт на двенадцать персон, хрусталь, тканевые салфетки, свернутые веером. На стенах — фотографии в рамках. Молодая женщина в белом платье, мужчина в военной форме, дети. Нелли скользнула взглядом и отметила про себя: большая семья, значит, будет тепло, будет кому произносить тосты. Такие юбилеи она любила. — Гости к семи? — уточнила она, раскладывая на кресле реквизит. — К семи, к семи, — закивала Антонина Павловна. И вдруг заторопилась, засуетилась руками, будто вспомнила что-то важное. — Деточка, я вас попрошу… Вы только их не расспрашивайте сильно. Ну, кто кому кем приходится. У нас… у нас так заведено. Просто ведите праздник, хорошо? Как будто все свои. Нелли кивнула, не придав значения. Мало ли у людей причуд. Гости начали собираться ровно к семи. И вот тут Нелли впервые почувствовала неладное. Они приходили по одному. Не парами, не компаниями — по одному, с интервалом в минуту-две, будто их выпускали по расписанию. Мужчина лет пятидесяти в сером пиджаке. Женщина с букетом хризантем, которые она купила явно в киоске у метро — на них ещё висел ценник. Молодая пара, которая, войдя, растерянно оглядывалась, не зная, куда сесть. Полный мужчина, который, здороваясь с Антониной Павловной, назвал её «Антонина… эээ… Павловна», подглядев отчество на секунду позже, чем нужно. Нелли работала на автомате — встречала, рассаживала, разряжала обстановку шуткой. Но профессиональное ухо ловило фальшь. Гости не знали друг друга. Совсем. Они здоровались с преувеличенной вежливостью незнакомцев в лифте. Никто не обнял юбиляршу по-родственному, никто не сказал «тётя Тоня» или «бабушка». Все говорили ровно, гладко, будто по написанному. В середине первого блока, объявив перерыв, Нелли вышла на кухню за водой. Следом протиснулся тот самый мужчина в сером пиджаке. Он достал телефон, и Нелли, стоя у окна, невольно услышала, как он вполголоса говорит в трубку: — Да нормально всё, отработаю до десяти и поеду. Нет, тут не корпоратив, тут бабушка какая-то юбилей справляет. Наняли на роль… ну, гостя. Массовка, короче. Заплатили и ладно. У Нелли внутри всё оборвалось. Массовка. Гости — наёмные. Все эти люди за столом, которые поднимают бокалы за здоровье Антонины Павловны, — актёры. Статисты. Кто-то заплатил, чтобы старуху окружили чужие лица, изображающие семью. Первая мысль обожгла её злостью. Родственники. Наверняка это дети или внуки — те самые, что улыбаются с фотографий на стене. Откупились. Не смогли, не захотели приехать сами, постеснялись бросить бабку одну в юбилей — и наняли живых людей, чтобы совесть не грызла. Заплатили за иллюзию любви, как платят за клининг или доставку еды. Нелли видела всякое, но это показалось ей особенно холодным, особенно подлым. Она вернулась в комнату другим человеком. Смотрела на Антонину Павловну — как та сияет, как поправляет жемчуг, как каждому «гостю» подкладывает лучший кусок, — и сердце сжималось. Старушка ведь верит. Или делает вид, что верит. Сидит среди чужих, оплаченных людей и счастлива, потому что хоть так, хоть купленное, но внимание. Нелли решила: она доведёт вечер до конца достойно. Ради неё. Пусть у бабушки будет праздник. Она усилила программу. Придумывала на ходу тёплые слова, тянула из «гостей» хоть какие-то реплики. И постепенно стала замечать странность в странности. Один из «актёров» вёл себя иначе. Худой парень лет двадцати восьми, в дешёвом, но чисто выглаженном пиджаке, сидел с краю стола и почти не ел. Он не изображал веселье, как остальные. Он смотрел на Антонину Павловну. Смотрел долго, жадно, с каким-то мучением, отводил взгляд, когда она поворачивалась, и снова смотрел. Руки у него подрагивали. Когда Нелли объявила конкурс с воспоминаниями — попросила каждого сказать пожелание юбилярше, — все понесли дежурное: «здоровья, долгих лет». А этот парень, когда дошла очередь, встал, открыл рот и не смог. Просто стоял и молчал, а глаза наливались. — Я… — выдавил он наконец. — Я желаю вам… чтобы вас никогда не оставляли одну. Никогда. Даже если кто-то очень виноват. Даже если было стыдно вернуться. За столом повисла тишина. Антонина Павловна замерла с бокалом в руке. Что-то в её лице дрогнуло, и Нелли увидела, как из-под аккуратной старушечьей маски проступает что-то живое, испуганное. В перерыве Нелли отвела парня в сторону. — Вы ведь не из агентства, — сказала она тихо. Не спросила — сказала. Он долго молчал, потом кивнул. — Я увидел объявление. Что ищут людей на роль гостей на юбилей по такому-то адресу. Я знаю этот адрес. Я здесь вырос. — Голос у него сел. — Это моя бабушка. Антонина Павловна. Я её внук. Артём. Нелли слушала, не перебивая. — Мы поссорились семь лет назад. Глупо, страшно. Из-за квартиры, из-за денег, из-за того, что молодой был и дурак. Наговорил ей такого… Ушёл, хлопнул дверью, сказал, что она мне не нужна. Мать умерла, отца я не знаю, бабушка меня растила — а я вот так. Потом стыдно было вернуться. Год стыдно, два. А чем дальше, тем невозможнее позвонить. Я думал, она меня видеть не захочет, проклянёт. И вдруг это объявление. Я понял — она совсем одна. Настолько, что нанимает чужих, чтобы соседи не догадались, что у неё никого нет. Я откликнулся. Пришёл под чужим именем. Чтобы просто побыть рядом. Посмотреть на неё. И сбежать. Вот тогда всё встало на свои места. Никаких бросивших родственников не было. Некому было бросать. Антонина Павловна наняла гостей не потому, что дети откупились от неё, — а потому, что у неё не осталось никаких детей. Она годами держала лицо перед соседками, рассказывала про внука, про его успехи, про то, что вот-вот приедет. А когда подкатил юбилей — восемьдесят, круглая дата, соседи ждут стол и толпу родни, — ей стало нестерпимо стыдно за пустую квартиру. И она заплатила. За то, чтобы хоть один вечер не быть той старухой, к которой никто не ходит. Нелли стояла между ними двоими — между бабушкой, купившей себе семью, и внуком, пробравшимся к ней под видом наёмного статиста, — и не знала, имеет ли право вмешаться. Но она была ведущая. Её работа — соединять людей за одним столом. И она решилась. Она вернулась в комнату, взяла микрофон и сказала совсем не по сценарию: — Дорогая Антонина Павловна. Знаете, за долгие годы работы я поняла одну вещь. Иногда самые близкие люди приходят к нам не через парадную дверь. Иногда они боятся, прячутся, приходят под чужим именем — потому что слишком сильно виноваты и слишком сильно любят. И сегодня среди ваших гостей есть один, кто пришёл именно так. Антонина Павловна медленно повернула голову. И встретилась глазами с Артёмом. И Нелли увидела, как в старом лице сначала не было ничего, кроме непонимания, а потом — узнавание, обрушившееся разом, как крыша. — Тёмочка? — прошептала она одними губами. Парень уже не сдерживался. Он обошёл стол, опустился перед ней на колени прямо на паркет, уткнулся лицом ей в ладони. Плечи его тряслись. — Прости меня, бабуль. Прости, дурака. Я всё это время… я не мог. Мне было так стыдно. Антонина Павловна не проронила ни слова упрёка. Она гладила его по голове своей сухой рукой, как гладила, наверное, тридцать лет назад, и шептала: «Приехал. Приехал всё-таки. Я знала, я всем говорила, что ты приедешь». Наёмные гости — та самая массовка — сидели притихшие. Никто не встал, не ушёл. Женщина с хризантемами тихо плакала в салфетку. Мужчина в сером пиджаке отложил телефон. Что-то произошло с этими случайными людьми: они пришли отработать вечер, а попали в чужую жизнь, настоящую до боли. И дальше праздник пошёл иначе. Уже не по сценарию, уже не за деньги. Артём рассказывал, где был все эти годы, как работал, как несколько раз доходил до её подъезда и не решался войти. Антонина Павловна доставала альбомы, показывала его детские фотографии — тем самым чужим людям, что теперь слушали с искренним теплом. Оплаченные статисты незаметно превратились в добрых свидетелей, и никто уже не помнил, кто тут кем нанят. Нелли собирала реквизит уже за полночь. Уходя, она обернулась в дверях. За столом сидели бабушка и внук, голова к голове, и Артём чистил ей мандарин, отделяя каждую дольку, как в детстве, наверное, она чистила ему. В подъезде было тихо и всё так же пахло пирогами. Нелли спускалась медленно, по своей давней привычке, и думала о том, что за шестнадцать лет провела сотни праздников, но впервые вела не юбилей. Она вела возвращение. Иногда люди возвращаются к нам не в открытую дверь, а бочком, под чужим именем, замирая от страха. И вся мудрость в том, чтобы узнать их вовремя. И не захлопнуть. Ваша Альбина Духватаева

🍃🌺🍃Это давным-давно рассказала внучке одна очень пожилая женщина; если прямо сказать - старушка. Она даже не подозревала, что некрасивая она. Просто не до этого было. Тогда только война кончилась, жила она в деревне, где все ходили в плохой одежде - что найдется, то и носили. Платок на голову и в поле! Немного она была косолапенькая, это от рахита в детстве. Роста маленького - от недоедания. Сложена так себе, - не модель. Но тогда о моделях знать никто не знал. Заплетет жиденькую косицу, лицо сполоснет, - вот и весь туалет. Она вышла замуж по большой любви за красивого парня Сережу, тот с фронта вернулся. Свезло ему. Вернулся живой, с руками и ногами, хоть и израненный сильно. Вот они полюбили друг друга и поженились. А эта Маруся забеременела сразу. И стала ходить на своих косолапых ножках с большим животом. Ходит и улыбается всем от счастья. Она добрая была. А потом в магазине она случайно услышала, как девушки и бабы ее обсуждали. Они ее не видели, очень увлеклись. И так Маруся узнала, что зовут ее "серая утица". Мол, такой красавец женился на серой утице! Ха-ха-ха! Она почему-то совсем не ожидала такого. Молода еще была и наивна. Она заплакала горько и не стала покупать пшено. Заплакала и пошла, переваливаясь, домой. Там поглядела в маленькое зеркало на свое опухшее лицо - точно. Уродка она. Серая утица. Стоит и плачет, с зеркальцем в руке. Другого-то не было, большого, а то бы она еще горше заплакала. А муж Сережа забежал в избу на минуту, поесть. Увидел Марусю в слезах, спросил, кто обидел? Маруся все ему и рассказала. Честно сказала, что так и так. Он несправедливо на ней женился, люди говорят. Кто он, и кто она? Серая утица! Сережа ее обнял крепко и сказал, что она лучше всех. Навсегда и вовеки веков. Она самая красивая. Никого красивее нет на свете. Он никого не видел лучше и никогда не увидит. Нет никого лучше его Маруси. Серая утица - ишь, что выдумали. Красиво, однако. Моя серая утица!... Так он говорил и прижимал ее к сердцу. Она запомнила, как сердце билось. От любви. Много всего было в жизни. И рано не стало израненного на фронте мужа Сережи. И трое детей остались, - она их подняла. Крепкая серая утица оказалась. И она всегда считала себя красивой. Маленькое зеркало - что в нем увидишь? Правильно. Нос, кусок щеки, глаз. Кусочек. А сердце любящего видит нас целиком. Другие так не увидят никогда. Они вроде осколка зеркала... Вот и вся история про серую утицу. Про красоту и про любовь. И про зеркало, в которое надо смотреться... 💭Анна Кирьянова.

Дарью в народе называли чёрной вдовой, а всё из-за того, что пришлось ей за свой недолгий век схоронить трёх мужей. Теперь мужики её сторонились, а бабы за спиной шушукались, но Даша была духом сильная и на пересуды людские внимания не обращала, тем более, что уж кто-кто, а она знала, что в гибели своих мужей она не виновата. Первым её мужем стал Егор парень хороший, работящий. Даша была с ним счастлива и любовь их была взаимной. Через год после свадьбы у Даши с Егором родился сын Коленька, а через три месяца после рождения сына Егор утонул. Даша пережила горе стойко. Старалась как могла растворится в сыне, чтобы унять ту боль, что разрывала её изнутри. Три года Даша в сторону мужчин даже не смотрела, но жить в деревне одной да с ребёнком очень тяжело, поэтому хорошо подумав она приняла предложение Игната, который уже почти год ходил вокруг её двора. Приняла и не пожалела. Игнат для семьи старался как мог. Колю принял сразу и стал мальчик для него сыном, а Игнат для него отцом. Жили хорошо. Подняли двор, хозяйство. Даша расцвела. Отпустила ту боль, что грызла её и вновь поверила в счастье, но судьба решила, что испытаний на её долю недостаточно. Даша была беремен.на вторым ребёнком когда Игната не стало. Поехали они с мужиками валить лес и оттуда он уже не вернулся. Придавило Игната лесиной, да так, что и до деревни довезти не успели. Пом.ер в дороге. Снова осталась Даша одна и снова душа её рвалась на части, но держали дети и Даша постаралась взять себя в руки. Через два месяца после смер.ти Игната родилась его дочь Машенька, которую родному отцу увидеть было уже не суждено. Теперь Даша стала мамой двух детей и ответственности стало в два раза больше, поэтому сильно горевать было некогда и Даша, оставив деток на свою бабушку, пошла работать в совхоз. Работала много, временами казалось, что не выдержит, но вспоминала, что дома её ждут двое деток, которые были для неё луной, солнцем, небом и землёй. Ради них, стиснув зубы, она вставала ни свет, ни заря и шла на первую свою работу. Потом прибегала домой, делала что-то по хозяйству и снова убегала на вторую работу, где была до самого позднего вечера. В заботах и хлопотах пролетело пять лет. За это время Даша схорон.ила бабушку, свою первую помощницу и утешительницу. Научилась Даша справляться без неё, работала, старалась держать хозяйство в порядке, на сколько это было возможно, но как ни старалась, а мужская работа была ей не под силу и приходилось переодически нанимать кого-то, чтобы помогли по двору. Где крышу подлатать, где баньку поправить, где забор поменять. В общем, для тех дел, что были женщине не под силу. Так и жила. Дышала только детьми, а о личной жизни думать забыла... В ту весну был сильный паводок. Много дворов пострадало не обошла беда и двор Дарьи. Женщина с такой неприятностью столкнулась впервые и... Растерялась. Паводок беды наделал много. Люди устраняли последствия долго, но хорошо когда во дворе есть хозяин, а когда нет? Когда хозяева-то слабая женщина, да малые дети? Куда бежать? Даша не придумала ничего лучше как обратиться к председателю совхоза, но тому было совсем не до неё и пришлось Даше думать самой как привести двор в порядок. Стала она понемногу да потихоньку крутиться. Что было не под силу откладывала на потом, делала что могла и как могла. С утра до ночи возилась Даша во дворе и толи видя усердие одинокой женщины, толи из жалости, но ей на помощь пришёл её сосед. Был он вдовцом, один воспитывал сына и, по всей видимости так же как и Даша, о второй половинке не задумывался. Пока Андрей, так звали соседа Даши, наводил порядок у неё во дворе, она смотрела за своими ребятишками и за его сыном Матвеем. Мальчик был на год младше её сына, но при этом был более серьёзным и мудрым не по годам. Всё время рвался он на улицу помогать отцу, но Даша не пустила. Накормила ребятишек, наказала своему сыну следить за остальными, а сама пошла помогать Андрею. Слово за слово, за работой Даша и Андрей разговорились. Просто так. По душам. Потом Даша накормила всех ужином и они с Андреем ещё долго сидели в кухне, пока ребятишки занимались своими делами в комнате. После этого дня Андрей и Даша стали дружить и постепенно, понемногу дружба переросла в нечто большое, а через несколько месяцев Андрей предложил Даше выйти за него замуж. На сей раз Даша согласилась не сразу, но подумав и взвесив все за и против решила, что стоит согласиться. Никакой свадьбы у них не было. Тихо расписались в сельсовете, а потом посидели дома за скромным, теперь уже семейным, ужином. Так тихо и незаметно началась семейная жизнь Андрея и Даши... Надо сказать, что Даша Андрея не любила, но чувствовала себя с ним спокойно и надёжно, а Матвея, сына Андрея, она полюбила как сына и ни в чём никогда его не ущемляла. Потекла тихая, размеренная жизнь. Жили не плохо. К друг другу прислушивались, ростили детей и надеялись на долгое, совместное будущее, но судьба снова решила испытать Дашу на прочность. Прожили они с Андреем три года, а потом случилось несчастье. Андрей был на работе когда у него внезапно остановилось сердце. Почему так случилось никто не знал, но факт оставался фактом. Был человек и не стало. Даша снова осталась одна, но теперь уже с тремя детьми на руках, потому-что Матвея она отдавать никуда не собиралась. Вот с того времени Дашу и стали, за глаза, называть чёрной вдовой. Она это знала, но держалась. Ради своих трёх деток и ради их будущего. О личной жизни она решила забыть раз и навсегда... Года летели неумолимо и вот уже Даша провожала в армию своего второго сына Матвея. Колю она проводила годом ранее. На проводах не плакала, старалась держать себя в руках, но когда садился сын в сельсоветовскую машину, всё же разревелась. Утешала маму Машенька, которая к тому времени вымахала в очень красивую, статную барышню... И снова потекло для Даши ожидание, теперь уже обоих сыновей. День проходил за днём, месяц за месяцем. Незаметно наступила зима. Без своих парней-помощников Даше было трудновато, всё же дочь это не два взрослых сына, но работать ей было не привыкать, поэтому никаких холодов она не боялась, а зима в тот год, как назло, выпала лютая. Снежная и ветренная. Дрова исчезали словно горячие пирожки и те, что были заготовлены заранее вот-вот должны были кончится. Дашу это не испугало. Дрова дефицитом не были, а деньги в заначке на непредвиденные расходы, всегда имелись. Дело оставалось за малым. Найти того кто эти самые дрова ей привезёт. Решилась данная проблема довольно быстро. Даше посоветовали хорошего поставщика. Дрова у него были немного дешевле других, а сам мужчина был надёжным и серьёзным. Через знакомых Даша договорилась с этим самым мужчиной и через несколько дней ждала так нужное ей сейчас топливо. Однако, в назначенное время никто не появился. Даша забеспокоилась. Дров оставалось совсем мало, а погода свирепствовала. Она уже все глаза проглядела когда наконец увидела долгожданную машину. Оказалось, что машина где-то по пути сломалась и водителю пришлось чинить её в весьма непростых условиях. К большому удивлению Даши, водителя она знала очень хорошо. Это был Василий. Раньше он жил у них в деревне, но потом куда-то уехал. В разговоре выяснилось, что Василий вернулся в деревню совсем недавно и теперь собирался обосноваться в родительском доме. Даша, по старому знакомству, накормила Василия ужином и он уехал. После этого они виделись ещё несколько раз. Разговаривали, что-то обсуждали, но не более того. В один из таких разговоров Василий пожаловался на то, что приболел, а лекарс.тв никаких нет, да и не знал он что можно пить, а что не нужно. После этого разговора Даша пришла домой и занялась своими делами, но Василий почему-то не выходил у неё из головы. Мужика было по-человечески жалко и Даша решила ему как-то помочь. Собрала кое-какие лекарст.ва, мёд, варенье и отправилась в гости к мужчине. Тот был очень удивлён визиту женщины, но при этом по нему было видно, что он очень рад её видеть. С того дня отношения их изменились. Дашу тянуло к Василию, но она старалась этого не показывать. Ему она тоже очень нравилась и однажды он не выдержал и напрямую спросил у Даши глядя ей прямо в глаза. - Даша, а выходи за меня замуж! Дарья такого никак не ожидала. Засмущалась, как не смущалась уже давным-давно. - Э, Вася! Ты что это надумал? - Ну, а что, Даша. Ты мне очень симпатична и я тебе надеюсь тоже. Дом твой детям твоим оставим, а жить будем у меня. Руки у меня из нужного места растут, да и ты хозяйка отменная. Так что через год дом у нас будет конфеткой! Я в этом уверен! Да и вообще, надоело мне бобылём ходить и ты... Поди устала одна? Даша опустила глаза. - Вась, а ты слыхал как меня люди называют? Не боишься? Василий расхохотался. - Ну ты даёшь, Дарья! Вот уж не думал, что ты в такие глупости веришь! Нет! Не боюсь! Да и бояться то мне нечего! Уж я в этом уверен. Дарья задумалась. Сыновья выросли, а дочь вот-вот выпорхнет из родительского гнезда. Потом она, Даша, снова будет одна... - А знаешь, Вася. Давай попробуем! Может что и получится! А в то, что люди говорят... Я Вася никогда не верила... Просто вот судьба у меня такая! Но я, Вась, на судьбу не обижаюсь. Она мне вон каких деток дала, а сейчас... Сейчас может решила женским счастьем одарить! А я то, Вась, думала, что на всю жизнь вдовой останусь, а тут гляди-ка! Невестой стала!... Дети Дарьи полностью одобрили решение матери, потому-что прекрасно видели как тяжело матери одной. А Дарья с Василием стали жить вместе и ведь хорошо жили! Мирно и дружно. А где-то высоко улыбалась судьба. Она дала Дарье большое женское счастье, на много лет вперёд. Правда сама Дарья этого не знала и поэтому наслаждалась каждой минутой этого счастья, незная о том, что оно дано ей совсем не на мгновенье, а на весь остаток её долгой жизни. Автор: Диана Ди / Дзен

Ваш муж живёт у нас уже третий месяц Сообщение пришло в четверг, ровно в половине десятого вечера, когда Ирина мыла последнюю тарелку и думала о том, что завтра надо не забыть купить корм для кота. Телефон дзинькнул на подоконнике, отразившись в тёмном стекле, за которым уже висела мокрая осенняя ночь. Номер был чужой. Не записанный. Ирина вытерла руки о полотенце с петухами, которое ей подарила свекровь ещё лет двадцать назад, и открыла сообщение. «Ваш муж живёт у нас уже третий месяц. Приезжайте, пока не поздно. Посёлок Ольховка, улица Садовая, дом 12». Тарелка выскользнула бы у неё из рук, если бы она уже не поставила её в сушилку. Ирина перечитала строчки три раза. Буквы не менялись. Они стояли ровно, спокойно, как приговор, который зачитывают без злобы, просто потому что так положено. Сергей был в рейсе. Он всегда был в рейсе. Двадцать шесть лет за рулём фуры, двадцать шесть лет она провожала его к подъезду и целовала в колючую щёку, и двадцать шесть лет ждала обратно. Он возил металл, потом продукты, потом мебель, мотался от Питера до Ростова, звонил каждый вечер, говорил коротко: «Всё нормально, Ир. Устал. Люблю». И отключался. Последние три месяца он и правда бывал дома реже. Говорил, взял дополнительные рейсы, надо закрыть кредит за машину сына. Ирина верила. А чего не верить, если человек всю жизнь тянет семью, ни разу не поднял руки, ни разу не задержался в компании больше положенного? Она села на табурет. Кот запрыгнул на колени, потёрся, но она его согнала. В голове крутилось одно слово, которое она никогда раньше к Сергею не примеряла: другая. Всю ночь Ирина не спала. Лежала на своей половине большой кровати, слушала, как в трубах гудит вода у соседей сверху, и представляла себе эту Ольховку. Маленький дом. Занавески в цветочек. И женщину — молодую, наверное, лет тридцати пяти, гладкую, без её морщин у глаз, без её вечно уставшей спины. Женщину, ради которой Сергей стал брать «дополнительные рейсы». К утру она приняла решение. Не звонить. Не устраивать сцен по телефону. Поехать и увидеть всё своими глазами. Она должна была стоять на пороге и смотреть ему в лицо, когда он не сможет ничего придумать. Ольховка нашлась в навигаторе не сразу. Сто двадцать километров, из них последние тридцать по разбитой грунтовке, вдоль почерневших полей и редких берёз. Ирина ехала на своей старенькой «Ладе», вцепившись в руль, и репетировала слова, которые скажет. Слова получались то злыми, то жалкими, и она бросала их, как бросают неудачное вязание. Посёлок оказался крошечным. Десятка три домов, магазин с вывеской «Продукты» и облупившейся краской, колонка посреди улицы. Садовая тянулась вдоль оврага. Дом номер двенадцать стоял в конце, синий, с провисшим забором и аккуратной поленницей у стены. Во дворе сушилось детское бельё. Маленькие носочки, колготки, розовая кофточка. У Ирины похолодело внутри. Значит, ещё и ребёнок. Она заглушила мотор, посидела минуту, собираясь. Потом вышла, толкнула калитку и пошла по дорожке, выложенной битым кирпичом. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь открылась раньше, чем она постучала. На пороге стояла пожилая женщина. Совсем старая, лет за восемьдесят, сухонькая, в тёмном платке, с руками, похожими на корни. Она смотрела на Ирину выцветшими голубыми глазами, и в этих глазах не было ни вины, ни испуга — только внимательное, почти материнское ожидание. — Вы к Серёже? — спросила старуха. Ирина открыла рот и не смогла ничего сказать. Из-за спины старухи, из глубины тёмного коридора, выбежала девочка. Лет пяти, в вязаных гольфах, с двумя тонкими косичками и облупленным лаком на крохотных ногтях — видно, кто-то баловал, красил ей ноготки. Девочка увидела Ирину, притормозила, а потом крикнула вглубь дома звонко и радостно: — Папа! Папа, к нам тётя приехала! Земля качнулась под ногами Ирины. Она схватилась за косяк. Папа. Ребёнок звал Сергея папой. Всё, что она репетировала в машине, разом обрушилось. Все злые слова, все жалкие. Осталась только тошнотворная пустота и одна мысль: значит, правда. Значит, вот оно, вот эта его вторая жизнь, с занавесками в цветочек, с розовой кофточкой на верёвке, с чужим ребёнком, который зовёт её мужа отцом. — Проходите, — тихо сказала старуха. — Вы же замёрзли. Ирина, да? Ирина вздрогнула. Она не называла своего имени. — Откуда вы... — начала она, но в этот момент в коридоре послышались тяжёлые шаги, и вышел Сергей. Он был в старой клетчатой рубашке, которую она давно хотела выкинуть. В руках держал деревянную лошадку — недоделанную, со свежими стружками. Увидел Ирину и застыл. Лицо у него сделалось таким, будто из него разом выпустили весь воздух. — Ира, — выдохнул он. — Ира, ты... как ты... — Мне написали, — сказала она чужим голосом. — С чужого номера. Что ты тут живёшь. Третий месяц. Девочка переводила взгляд с одного взрослого на другого, чувствуя, как в воздухе что-то натянулось, и на всякий случай прижалась к ноге Сергея. Он машинально положил ей руку на голову, погладил по косичкам. Этот жест — привычный, отцовский — ударил Ирину сильнее любых слов. — Пойдём, — сказал Сергей глухо. — Пойдём выйдем, я тебе всё расскажу. Только не тут. Не при Даше. Они вышли за калитку. Сергей закурил, хотя бросил ещё три года назад. Руки у него дрожали. — Это не то, что ты думаешь, — начал он, и Ирина горько усмехнулась: сколько раз она слышала эту фразу в чужих историях, в сериалах, от подруг. — Ир, послушай. Ты помнишь Витьку? Витьку Соколова, я с ним в паре ходил четыре года. Ирина помнила. Смутно. Напарник, с которым Сергей менялся за рулём в дальних рейсах. Молодой, лет на пятнадцать младше. Пару раз Сергей привозил от него банку мёда — у Витьки то ли тесть, то ли дядя держал пасеку. — Помню, — сказала она. — И что? — Он погиб. В феврале. — Сергей затянулся, выдохнул дым в серое небо. — Мы шли под Вологдой, гололёд, встречка вылетела на нашу полосу. Витька был за рулём, я спал в кабине. Он вывернул, чтобы не в лоб. Нас в кювет, фуру набок. Меня вытащили, отделался рёбрами. А он... он до больницы не дожил. Ирина молчала. Она вдруг вспомнила, что в феврале Сергей действительно вернулся какой-то не такой. Молчаливый, тёмный. Говорил, что застудил спину. Не спал ночами, выходил курить на балкон, хотя, как она думала, не курил. — Он меня спас, понимаешь? — Сергей посмотрел на неё, и глаза у него были красные. — Он мог вывернуть в другую сторону, там его сторона была. Он бы, может, выжил. А он крутанул так, что удар пришёлся по нему. Ради меня. И у него осталась Даша. Пять лет. И мать больная, Нина Петровна, та самая, что тебе дверь открыла. Жены нет, ушла давно. Девчонка на старухе одной. — И ты... — Ирина сглотнула. — Ты стал ездить сюда. — Я обещал ему. — Сергей раздавил окурок каблуком. — Не ему даже, себе. У гроба стоял и себе сказал: пока живой, эту девочку не брошу. Крышу перекрыл, дров привёз на зиму, денег подкидываю. Даша ко мне привязалась. Стала папой звать — я не просил, само так вышло. У неё же никого. А я не смог поправить. Язык не повернулся отнять последнее. Ирина слушала, и внутри у неё всё переворачивалось. Стыд, облегчение, обида, что не сказал, — всё смешалось в один горячий ком. — Почему ты мне не рассказал? — спросила она. — Почему я должна была узнавать это вот так, от чужого номера? — Боялся, — просто сказал Сергей. — Боялся, ты решишь, что я тяну из семьи. Что чужому ребёнку отдаю то, что нашему сыну недодал. Хотел скопить, поставить их на ноги, а потом рассказать. Дурак. Прости. Они вернулись в дом. Ирина уже не как обвинитель — как человек, у которого выбили из-под ног почву и поставили на другую, незнакомую. Нина Петровна собрала на стол: варёная картошка, солёные огурцы, чай в стаканах с подстаканниками. Даша притащила ту самую деревянную лошадку и показывала Ирине, гордо, будто это она её сделала. Старуха разливала чай и вдруг остановилась, глядя на Ирину долгим, изучающим взглядом. — А ведь я вас знаю, — сказала она негромко. — Не сразу признала, старая стала. Вы же Загорская. Ирина Загорская. С Речной улицы, из Кувшинова. Ирина замерла со стаканом у губ. Загорская — её девичья фамилия. Кувшиново — городок, где она родилась и жила до восемнадцати лет, пока не уехала учиться. Она не называла ни фамилии, ни города. — Откуда... — прошептала она. — Я ж акушеркой там работала, в роддоме, сорок лет, — Нина Петровна поставила чайник. — Я тебя, девочка, на свет приняла. И мать твою помню, Валентину. Хорошая была женщина, царствие небесное. — Старуха перекрестилась. — А Витенька мой, отец Дашин... он тебе, получается, племянник. Стакан всё-таки дрогнул в руке Ирины. Чай плеснул на клеёнку. — Как племянник? — выговорила она. — У меня нет... — Есть, — тихо сказала Нина Петровна. — Была у твоей матери сестра, Тоня. Старшая. Они рассорились ещё до твоего рождения, из-за отца твоего, из-за наследства бабкиного, долгая история, некрасивая. Тоня уехала, вышла замуж, родила сына. Витю. Мать твоя вас держала врозь, не хотела, чтоб вы даже знали друг о друге. Стыдно ей было той ссоры. А я знала. Я обеих девчонок помнила, и Валю, и Тоню. Ирина сидела, оглушённая. Сергей смотрел на неё, ничего не понимая, — для него это было такой же новостью. — Так Витька... — Сергей провёл ладонью по лицу. — Витька был твой родной племянник? Сын твоей тётки? — Двоюродный по крови ей выходит, — поправила старуха. — А Даша, стало быть, тебе внучатая племянница. Своя кровь, Ирина. Родная. В комнате повисла тишина. Даша, не понимая ничего, катала лошадку по столу и что-то напевала под нос. Ирина смотрела на девочку — на две тонкие косички, на облупленный розовый лак, на серьёзные тёмные глаза. И вдруг увидела в этих глазах что-то до дрожи знакомое. Материн разрез. Тот самый, что смотрел на неё со старых чёрно-белых фотографий в бабушкином альбоме. Она приехала сюда ловить измену. Готовилась кричать, рвать, уходить. А нашла последнюю ниточку, тянущуюся из её собственного детства, из тайны, которую мать унесла с собой в могилу. Сергей ничего не знал ни про какую Тоню, ни про какое родство. Он просто держал слово, данное у гроба человека, чья фамилия ничего ему не говорила. Он не мужу изменял — он оставался мужчиной, который не бросает своих. И, сам того не ведая, все эти три месяца ездил хранить не чужого ребёнка. Своего. Их. — Кто написал мне сообщение? — спросила Ирина, когда снова смогла говорить. Нина Петровна опустила глаза. — Я. С Дашиного телефона, он ей от отца остался. — Голос старухи дрогнул. — Я ведь помирать скоро собралась, восемьдесят три. А Дашу на кого? На Серёжу — так он чужой ей по бумагам, отберут в детдом, и всё. А тебя я вспомнила. Думала: коли ты и правда та самая Ирочка Загорская, то, может, не чужая ты нам. Может, заберёшь. Побоялась прямо сказать. Написала так, чтоб ты точно приехала. Прости старуху. Ирина встала, обошла стол и опустилась на корточки рядом с Дашей. Девочка перестала катать лошадку и посмотрела на неё серьёзно, доверчиво. — Красивая лошадка, — сказала Ирина, и голос у неё сорвался. — Хочешь, я тебе гриву настоящую сделаю? Из ниток. У меня дома клубки есть, много. — А ты приедешь ещё? — спросила Даша. Ирина посмотрела на Сергея. Тот стоял у окна, и по щеке у него катилась слеза, которую он не вытирал. — Приеду, — сказала Ирина. — Мы теперь часто будем приезжать. Мы же родные. За окном, над почерневшими полями Ольховки, впервые за весь день проглянуло солнце — низкое, осеннее, но настоящее. И Ирина поняла простую, тяжёлую и светлую вещь: то, что она приняла за конец своей семьи, оказалось её нежданным началом. Тем, кого мать вычеркнула из жизни, судьба возвращала обратно — через чужую беду, через данное у гроба слово, через маленькую девочку с косичками, которая уже звала папой её мужа, а теперь могла назвать бабушкой и её. Ваша Альбина Духватаева

🌿🌼🌿 Забываю пароли, Закрываю границы. И стирает подкорка Из прошлого лица. И душа на замке, Все от всех шито- крыто. Никакой ни маразм- Это просто защита! По ночам рефлексия, Чай ромашковый с мятой, И опять напросились На бумагу цитаты. Так хочу тишины Оглушающе- звонкой, Где кузнечиков хор Напевает в сторонке. Да березы шумят С головою склоненной И багряный закат, Тоже в небо влюбленный. Я бегу от людей, Я стираю пороли И не надо ключей- Не подходят мне роли. Никудышная я Получилась актриса, Отсекаю от зла Все добро биссектрисой. Отдаляюсь от лжи, Закрываюсь от фальши, Чем сильней виражи, Тем я дальше и дальше. Может просто настройка Внутри надломилась? Или шанс для меня Чтоб душа сохранилась... •Ольга Колот•

Седьмой лежак В пансионате «Маяк» Павла Андреевича невзлюбили на второй день. Не за характер даже, хотя характер у него был как старая щётка: вроде вещь полезная, а тронешь — колется. Невзлюбили за лежак. Каждый вечер, ровно без пятнадцати шесть, он выходил к воде в выцветшей рубашке, нёс полосатое полотенце и занимал крайний лежак у самой кромки, седьмой по счёту от кабинок. Ножка шаталась, рядом торчал ржавый столбик от старого зонта. Но с этого места море было видно не между головами и животами, а целиком, до рыжей полосы заката. Павел Андреевич раскладывал полотенце, ставил сверху панаму и садился рядом на песок, словно охранял границу. Отдыхающие сначала пробовали вежливо. Молодая мама спросила, свободно ли: ребёнок уснул на руках. Павел Андреевич не поднял глаз: «Занято». Мужчина с золотой цепью сказал, что на пляже общие места. Павел Андреевич ответил: «Общее — это море. Плавайте». Две пенсионерки потом в столовой пересказывали, что «старик с приветом, наверное, жену поминает, бедный, но хам». Версия про жену всем понравилась. Она делала Павла Андреевича понятным. Если грубит просто так — неприятный человек. Если от горя — можно осудить мягче. К третьему дню уже говорили, что жена утонула именно здесь. К четвёртому добавили, что они вместе приезжали сорок лет подряд. Павел Андреевич всё это слышал, но делал вид, что море шумит громче. Жена у него действительно была. Валентина. Сухонькая, быстрая, с вечной шпилькой в зубах, когда шила. Умерла она шесть лет назад не на море, а на кухне, пока чистила картошку. Она терпела его молчание и ржавые болты «пригодится». Только одну вещь не терпела — когда он вдруг становился вежливым и чужим. Тогда говорила: «Опять ты там, у своей воды». Он бурчал, что никакой воды у него нет, а сам уходил на балкон курить, хотя бросил давно. Администратор Дима просил его не ссориться с гостями. Диме было двадцать семь, волосы он зачёсывал назад мокрыми пальцами и каждое утро писал начальству отчёт про конфликтность отдыхающих. — Павел Андреевич, ну поставьте полотенце и купайтесь. А вы сидите сторожем, люди нервничают. — Пусть лечат нервы. Пансионат лечебный. — На вас жалобы. — Заведи папку потолще. Дима злился, но боялся старика трогать. В пансионате таких любили меньше всего: не буйный, не пьяный, а упрямый. Формально ничего не сделаешь, а кровь пьёт. Уборщица тётя Клава сказала Диме: «Не лезь. У каждого свой таракан, у этого — с видом на море». Дима фыркнул, но отстал. На шестой день у лежака разгорелась стычка. Мужчина с цепью привёл жену и тёщу, снял панаму Павла Андреевича и бросил на песок. — Дед, хватит цирк устраивать. Часа три лежак пустой стоит. Павел Андреевич поднялся медленно. Он был высокий, худой, но плечи ещё помнили заводскую смену. Панаму он поднял, отряхнул, положил обратно и посмотрел на мужчину без злости. — Руки у тебя быстрые. Голова успевает? Вокруг ахнули с удовольствием: скандал на курорте заменяет телевизор. Мужчина шагнул ближе, жена зашипела: «Серёж, не надо», Дима примчался в мокрой под мышками рубашке. Павел Андреевич сел на песок рядом с лежаком и стал похож не на героя, а на вредного старика, которому важнее доказать своё, чем увидеть чужую усталость. Молодая мама смотрела на него разочарованно. Это было неприятнее. В тот вечер он почти ушёл. Взял полотенце, снял панаму, сделал два шага к корпусу. Потом увидел на дорожке женщину в сиреневом платке. Она шла медленно, опираясь на трость, а рядом суетилась дочь: придерживала под локоть, оглядывалась, где бы посадить. Женщина была совсем старенькая, меньше прежней раза в два, но Павел Андреевич узнал её сразу. Не сердцем — это красивые слова. Узнал левой рукой: она занемела, как тогда, сорок три года назад, когда он стоял за столбом и не решился выйти. Звали её Раиса. В семьдесят девятом она приехала в «Маяк» по профсоюзной путёвке из Воронежа, с подругой и чемоданом в зелёную клетку. Павел тогда работал в пансионате слесарем на сезон: чинил краны, таскал баллоны, ходил в синей робе и стыдился рук, вечно пахнущих железом. Раиса была не красавица с открытки, а хуже — живая. Смеялась низко, поправляла волосы двумя пальцами и могла спорить так, что вокруг собирались слушать. Она попросила его починить замок на балконной двери, а пока он возился, спросила, не скучно ли ему крутить гайки у чужого отдыха. Он сказал: «Кому-то надо». Она ответила: «Это не ответ», — и улыбнулась так, будто оставила задачу на ночь. Три вечера они разговаривали у воды. Не о любви, конечно. О заводе, о книгах, о том, что люди часто живут по чужому расписанию. На четвёртый она сказала: «Завтра уезжаю. Приходите в шесть к седьмому лежаку. Попрощаемся нормально». Павел пришёл заранее, в чистой рубашке, которую гладил бутылкой с горячей водой. Увидел её издалека: она сидела у кромки, держала босоножки и смотрела на море. Ему оставалось пройти двадцать шагов. Но у душевых стояли двое парней из кухни, курили и смеялись: «Слесарь наш к курортнице собрался». Может, смеялись не над ним. Может, о своём. Павел остановился, развернулся и ушёл к котельной. Он тогда был молод, а стыда в нём было больше, чем смелости. Наутро автобус с отдыхающими ушёл. Он потом женился на Валентине, получил квартиру, вырастил сына, ругался за гараж. Жизнь оказалась длинной и набитой делами. Только иногда, особенно в августе, он вспоминал не Раису даже, а те двадцать шагов. Смешная мера судьбы: двадцать шагов, которые человек не сделал, а потом всю жизнь ходит вокруг них кругами. Валентина это чувствовала, хоть имени не знала. Оттого и говорила про «свою воду». В этом году он увидел её случайно у пансионата. Она выходила из такси, дочь держала пакет с лекарствами. Павел стоял в очереди за водой у ларька и сначала подумал, что старость издевается: подсовывает похожее лицо. Но женщина повернула голову, поправила платок двумя пальцами, и всё стало ясно. С тех пор он каждый вечер занимал седьмой лежак. Не потому, что хотел объясниться: на объяснения он опоздал. Раиса его, может, не помнила. А если помнила, то не обязана была доставать из старой коробки человека, который не пришёл. Он просто видел: у неё болят ноги, дочь нервная, на пляже вечером всё занято, а у самой воды она сидит спокойнее. Но уступить молча оказалось сложнее, чем захватить. Когда Раиса подходила, он вставал, брал полотенце и отходил к будке спасателя. Дочь усаживала мать и даже не смотрела, откуда взялось место. Раиса трогала пальцами край пластика и глядела на воду. Павел стоял в стороне и злился на себя. Сорок три года прошло, а он всё тот же парень за столбом: может подготовить место, но не может подойти. После скандала Дима решил действовать. Наутро пришёл к Павлу Андреевичу за завтраком, когда тот ел манную кашу и аккуратно снимал пенку к краю тарелки. — Я вам официально говорю: лежаки не бронируются. Сегодня полотенце уберу. — Уберёшь — уберу тебя. — Вы мне угрожаете? — Нет. Предупреждаю, что буду орать. Тебе отчёт писать. За соседним столом притихли. Тётя Клава поставила ведро у стены и сказала громко: — Димочка, ты бы лучше пандус у пляжа попросил починить. А то женщина с тростью каждый вечер ноги ломает. Старик хоть лежак ей держит, раз у администрации глаз нет. В столовой стало тихо. Две пенсионерки переглянулись с тем обиженным удовольствием, когда сплетня переворачивается и можно сразу начать новую. Дима моргнул. — Какой женщине? Павел Андреевич отодвинул тарелку. — Никакой. Клава, язык бы тебе в узел. — Сам-то узлом ходишь, сколько лет уже, — сказала тётя Клава и взяла ведро. Она ничего про сорок лет не знала. Просто попала, как попадают простые люди, не стараясь быть мудрыми. Павел Андреевич встал так резко, что стул скрипнул, и ушёл. Полдня он лежал в номере поверх покрывала и злился на Клаву, на Диму, на себя, на Раису даже — за то, что появилась живой, старой, с тростью, и снова поставила его перед теми же двадцатью шагами. В шесть он пришёл к воде. Седьмой лежак был занят полотенцем мужчины с цепью. Сам мужчина купался, жена лежала рядом. Павел Андреевич остановился. Внутри поднялось на драку, но тут показалась Раиса с дочерью. Дочь говорила в телефон: «Мам, ну подожди, сейчас найдём», Раиса молчала и уже устала. Павел подошёл к лежаку, взял чужое полотенце двумя пальцами и переложил на стул. — Ты опять? — рявкнул мужчина из воды. — Опять. Дима у кафе только вздохнул. Отдыхающие оживились. Но Раиса уже была рядом. Павел Андреевич повернулся к ней, и всё, что репетировал сорок три года, рассыпалось. «Здравствуйте, Раиса». «Вы меня не помните». «Я тогда не пришёл». Ни одна фраза не подходила женщине в сиреневом платке, которая тяжело дышала после короткой дорожки. — Садитесь, — сказал он хрипло. Дочь быстро кивнула: — Спасибо. Мам, вот сюда. Аккуратно. Раиса опустилась на лежак, сложила руки на коленях. Павел Андреевич стоял слишком долго. Дочь уже смотрела на него с вопросом: мол, чего ещё надо? И тут Раиса подняла глаза. — Павлик? — спросила она. Это прозвучало не как в кино. Не со слезами, не с музыкой. Просто старый голос назвал старое имя, которым его не называли с тех пор, как мать умерла. Мужчина с цепью в воде замолчал. Дима замер у кафе. Тётя Клава, неизвестно откуда взявшаяся, уронила тряпку в ведро. Дочь Раисы медленно опустила телефон и посмотрела на мать, потом на Павла Андреевича, будто её только что перевели с одного языка на другой. Павел Андреевич хотел сказать что-нибудь достойное, но оно опять не пришло. — Рубашку чистую тогда зря гладил, — сказал он. Раиса смотрела на него долго. Потом усмехнулась — низко, почти по-девичьи, только кашель перебил. — А я босоножки зря держала в руках. Думала, пойдём по воде. Они не обнялись, не стали рассказывать жизни по порядку. Павел Андреевич сел на песок рядом. Раиса смотрела на море, он — на ржавый столбик. Потом она спросила, жив ли его отец, и он сказал, что давно нет. Он спросил про чемодан в зелёную клетку, и она ответила, что дочь хранит в нём ёлочные игрушки. Смешные вопросы оказались единственными, которые можно было поднять без боли. Про «почему» они молчали. Зачем спрашивать у старости то, на что молодость не ответила? На следующий вечер Павел Андреевич пришёл без полотенца. У седьмого лежака был приклеен скотчем листок с Диминым ровным почерком: «Место для гостей с тростью». Мужчина с цепью прочитал, хмыкнул и отошёл. Пенсионерки сказали, что давно пора, будто сами это придумали. Тётя Клава мыла плитку у душа с таким видом, будто ни при чём. Раиса пришла в шесть десять. Дочь помогла ей сесть и убежала за водой. Павел Андреевич стоял у будки спасателя, сжимая панаму. Двадцать шагов лежали перед ним — ровные, смешные, невозможные. Раиса повернула голову и увидела его. — Ну? — сказала она. — Так и будешь место охранять? Павел Андреевич сделал шаг. Потом второй. На третьем споткнулся о детскую лопатку, мальчишка тут же виновато прижал её к груди. Старик дошёл до лежака, сел рядом на песок и положил панаму на колени. Море шумело, как всегда: равнодушно, широко, без подсказок. Где-то в голове коротко отозвалось Валентинино: «Опять ты у своей воды». В первый раз это прозвучало не в укор. Когда солнце почти утонуло, Дима подошёл убрать лежаки. У седьмого остановился и посмотрел на Павла Андреевича. — Этот оставляем? Павел Андреевич не успел ответить. Раиса поправила сиреневый платок двумя пальцами и сказала: — Оставляйте. Мы ещё не попрощались нормально.