Вера тогда училась на пятом курсе — том самом, когда кажется, что уже всё знаешь, но ещё почти ничего не умеешь. Ей было двадцать два. Длинные тёмные волосы, которые она вечно забывала подровнять, и привычка кусать нижнюю губу, когда нервничала на экзаменах, делали её моложе своих лет. Ей оставалось всего девять месяцев до диплома, и казалось — целая жизнь впереди.
Сергей появился в её жизни внезапно и красиво, как бывает только в плохих романах, которые она сама же презирала.
Они столкнулись в маленькой кофейне напротив университета — той, где всегда пахло горелыми зёрнами и корицей, а диваны были такими старыми, что в них проваливались даже самые лёгкие студентки. Вера тогда пыталась втиснуть в голову триста страниц по теории государства и права, а Сергей просто проходил мимо с ноутбуком под мышкой и вдруг остановился.
— Можно я сяду? — спросил он, показывая на свободное место напротив. — Там у окна сквозняк, а я мёрзну, как собака.
Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он только что выкурил сигарету, хотя от него ничем не пахло, кроме хорошего одеколона и холодного воздуха с улицы.
Она кивнула, не поднимая глаз от конспекта. Через пять минут он уже спрашивал, почему она подчёркивает одни и те же абзацы тремя разными цветами. Через десять — они уже смеялись так, что на них оглядывались.
Потом были сообщения ночью. Потом долгие разговоры по телефону, когда она сидела на подоконнике в общаге и мёрзла босыми ногами. Потом первое настоящее свидание — не в кино и не в ресторане, а на набережной в ноябре, когда уже начинался снег. Он накинул ей на плечи своё пальто, а она впервые в жизни почувствовала, что может утонуть в чужом запахе и не захотеть выныривать.
Любовь была стремительной и неправдоподобно чистой. Он приносил ей кофе перед утренними парами. Она вязала ему дурацкий шарф, который он всё равно носил. Они часами гуляли по парку, когда уже стемнело и фонари отражались в лужах, как разбитые зеркала. Он говорил ей «маленькая», хотя она была выше его на пол головы в своих любимых ботинках. Она называла его «стариком», хотя ему было всего тридцать четыре.
Через четыре месяца он снял для них крошечную квартиру на два месяца — «пока не найдём что-то получше». Вера тогда впервые в жизни почувствовала, что у неё есть дом, а не просто место, где она ночует между сессиями.
А потом наступил май.
Обычный, тёплый, пахнущий тополиным пухом и приближающимися госами. Вера сидела в той самой квартире и разбирала вещи — они только что перевезли вторую партию книг. Её и его. Они оба любили читать. На дне коробки в которой были его вещи, под книгой, лежала маленькая чёрная коробочка из-под кольца. На дне надпись маркером, почти стёртая: «Лариса, с днём свадьбы».
Мир не рухнул. Он просто очень тихо, очень медленно начал трещать по швам.
В тот вечер она ничего не сказала. Просто положила коробку обратно и пошла готовить ужин. Сергей пришёл поздно, поцеловал её в висок, сказал, что устал как собака, и сразу пошёл в душ. Он работал посменно — сутки через двое. Иногда менялся с напарником и задерживался на работе на несколько суток. По крайней мере, так он говорил Вере. Она стояла у плиты и впервые за полгода почувствовала, что у неё дрожат руки.
Следующие две недели она собирала доказательства, как коллекционер собирает редкие марки. Не потому, что хотела уличить, а потому, что хотела наконец-то узнать всю правду.
Увидела фотографию в закрытом альбоме в его телефоне — он и женщина с короткой стрижкой, оба в белом, смеются на фоне моря. Дата — август 2015.
Смс, которое он забыл удалить: «Сереж, ты когда домой? Дети уже спрашивают». Отправлено три месяца назад.
Когда стирала его джинсы, нашла в кармане счёт за доставку цветов на адрес, который она сначала приняла за офис. Потом проверила по картам — обычная многоэтажка в спальном районе. Получатель — Лариса Сергеевна К.
И наконец — самое страшное. День рождения его сына. Вера случайно увидела, как Сергей ставит будильник на утро 3 июня с подписью «Ване 7 лет». Она тогда спросила: «Какому Ване?». Он ответил: «Сыну коллеги. Надо будет подарок купить». И отвернулся к окну.
Каждое новое открытие было как укол булавкой — не сильно больно, но часто. И каждый раз она обещала себе: завтра скажу. Завтра всё выясню. Завтра уйду.
Но завтра не наступало.
Она продолжала жить в той квартире. Продолжала спать в обнимку с ним. Продолжала смеяться над его шутками. Только теперь каждый смех был как предательство — и его, и своё собственное.
В июне, за три дня до государственного экзамена, она всё-таки решилась.
Они сидели на кухне. Он пил чай, она смотрела в окно. За окном тополиный пух кружился, как снег в июне.
— Сереж, — сказала она тихо, — ты женат?
Он не поперхнулся, не вздрогнул. Просто очень медленно поставил чашку на стол. Очень долго молчал.
— Да, — наконец ответил он. Голос был ровный, будто он давно ждал этого вопроса. — Уже одиннадцать лет.
— И дети?
— Двое. Мальчик и девочка.
Она кивнула, как будто это была просто интересная информация.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что знал, что ты уйдёшь.
— А сейчас?
Он впервые посмотрел ей прямо в глаза.
— Сейчас я тоже знаю, что ты уйдёшь. Но я всё равно не смог бы сказать раньше.
Вера встала. Подошла к окну. Прижалась лбом к стеклу. Оно было холодным.
— Я думала… — начала она и замолчала. Что она думала? Что он свободен? Что это навсегда? Что она первая и единственная? Всё это звучало так по-детски глупо, что она даже не смогла договорить.
— Я люблю тебя, — сказал он сзади. — Это не оправдание. Просто факт.
Она повернулась.
— А её ты любишь?
Долгая пауза.
— Я её уважаю. Я её не предавал до тебя. И… да, когда-то очень сильно любил. Сейчас это другое. Но я не могу просто взять и вычеркнуть одиннадцать лет, двоих детей и общую жизнь.
Вера смотрела на него и понимала, что он говорит правду. Самую страшную, самую честную правду, которую только может сказать мужчина в такой ситуации.
— Я не хочу быть второй, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— И не хочу, чтобы ты разводился ради меня.
Он вздрогнул — впервые за весь разговор.
— Это было бы слишком подло по отношению к ней и детям, — продолжила Вера. — И слишком страшно для меня. Я не хочу всю жизнь ждать, когда ты передумаешь. Или когда она перестанет терпеть. Или когда дети вырастут и спросят: «Пап, а почему ты ушёл?».
Сергей молчал. Потом тихо спросил:
— Значит, всё?
— Значит, всё.
Она ушла через три дня. Забрала только книги, ноутбук и тот самый дурацкий шарф, который связала ему зимой.
Он не провожал её до двери. Стоял в коридоре и смотрел, как она складывает вещи в чемодан. Когда она уже была в дверях, он сказал:
— Я буду ждать, пока ты меня простишь.
— Не надо, — ответила она. — Не жди. Живи.
Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
Следующие месяцы были странными. Она сдала госы на отлично. Получила красный диплом. Устроилась на работу в небольшую фирму. Снимала комнату в коммуналке.
Иногда она видела его в городе — случайно, издалека. Он не подходил. Она не оборачивалась.
Однажды в ноябре, почти через год, ей пришло сообщение от незнакомого номера:
«Я всё-таки развёлся. Не ради тебя. Ради того, чтобы перестать врать всем — и ей, и тебе, и себе. Если когда-нибудь захочешь поговорить — я здесь. Если нет — я пойму».
Она прочитала сообщение три раза. Потом добавила номер в чёрный список.
Не потому, что ненавидела.
А потому, что поняла: даже если он теперь свободен — она уже не та девочка с пятого курса, которая верила, что любовь может быть сказкой.
Она выросла.
И выросшая Вера знала: любовь не должна начинаться с вранья. Даже самого красивого, самого нежного, самого искреннего вранья.
Она удалила сообщение. Выключила телефон. Подошла к окну.
За стеклом опять кружился тополиный пух — уже второй год подряд.
Только теперь он уже не казался ей снегом в июне.
Он был просто пухом.
Обычным, летящим, чужим.
©️ Мастерская Палыча
У мамы есть ключ
Вова Чижиков проснулся в д..рном расположении духа - его привычный жизненный уклад был нарушен: тридцатилетнему парнишке предстояло сегодня идти на собеседование. И это совершенно выбивало его из колеи.
Люди, как известно, разные. Кто-то не станет волноваться даже перед полетом в космос - мы знаем эти замечательные имена.
А кто-то будет дергаться даже перед беседой с кадровиком: тонкокожий Вова был из второй группы.
Хотя дерготня перед собеседованием сегодня стала привычным делом: получить хорошую работу в наше непростое время стало считаться редкой удачей.
Тем более, что у тебя раньше была эта самая хорошая работа, потерянная по собственной глу..пости и недомыслию. Но признаться в этом у Вовы, как и у большинства населения, не хватало сил.
Вова считал себя удачливым ровно до того момента, пока не вступил в интересную полемику с одной своей престарелой клиенткой: мужчина работал тренером по фитнесу.
Да, вот такой вот отмечался оксюморон: у крепкого атлЁта Вовы - так называла его мама - была нежная и ранимая, как цветок, душа.
Симпатичный, накачанный, светловолосый Вовчик вел тренировки по пилатесу и стретчингу - растяжке - самым популярным его видам.
- Хочу, как Волочкова! - заявила клиентка 65+.
А все знают, каково основное достижение этой замечательной балерины.
У тетеньки, естественно, имелся на этот самый фитнес абонемент: у нее был молодой лю...ник, фиолетовая седина и личный шофер - самое то на сегодняшний день.
Куда же с таким набором записываться-то? Канешна, на шпагат!
И, по ее уразумению, у нее было что-то не то с нагрузкой: ноги раздвигались только на сто тридцать процентов, а надо на сто восемьдесят и даже больше, как у Насти.
Вон, она почти что за голову ноги закидывает! А математику все учили: это - гораздо больше ста восьмидесяти, и не надо тут ля-ля!
И это «ля-ля» исходило от Вовы.
Не трудно догадаться, что тренер так не считал: Бабушка, у вас может что-то треснуть! - простодушно заявил Вовик. И допустил две громадных ошибки.
Во-первых, назвал молодящуюся Аду Феликсовну бабушкой, тем самым уже подписав себе см..ертный приговор.
А, во-вторых, осмелился с ней спорить - наивный чукотский мальчик. А такие люди - горничные, кухарки и личные водители - увольнялись по щелчку пальцев.
Да, тетенька была очень обеспеченной вдовой то ли академика, то ли олигарха, уже «почившего в Бозе». И вела себя соответственно - как вдова какого-нибудь Онассиса, которой все дозволено.
Когда Чижикова вызвали к руководству, он пошел, нисколько не сомневаясь, что прав: она же бабушка? Бабушка! И треснуть у нее тоже что-то может - ткани-то к ста..рости поизносились. Вот сейчас он все и объяснит.
Но ничего объяснять не пришлось: его просто уволили! А эта сморщенная ...янь сидела и торжествующе смотрела на него своими выцветшими буркалами с наклеенными ресницами: что - выкусил? Будешь знать, как со мной бодаться!
В принципе, ничего страшного не произошло - мамочка прокормит! - если бы Вове не нужно было платить алименты: к своему возрасту мальчуган уже был разведен. А на это мамочка не подписывалась. Поэтому, надо было устраиваться на работу.
Да, тугодум Володя уже успел жениться, сделать ребеночка и развестись. Ведь для этого, как известно, мозги не требуются. А все остальное у Вовы было.
Снова идти тренером мужчине не хотелось: опять привяжутся! И если не сбрендившая тетенька, то какой-нибудь мужик - мало ли в Бразилии Педров...
Поэтому он решил поработать пока учителем физкультуры. Хотя это тоже было чревато и ни лишено некоторых подводных камней: все знают, что выделывали с такими учителями смекалистые старшеклассницы-то.
Но больше Вова ни на что не годился: у него все ушло в силушку богатырскую и на ум ничего не осталось. Не в грузчики же ему идти, честное слово!
На должность физрука требовалось пройти собеседование лично с директором школы: это было указано в пришедшем на электронную почту письме.
Вот тут Вова и стал волноваться: какая-то слишком у них серьезная школа получалась!
Сразу - и к директору! Что же дальше-то будет?
Мама посоветовала пойти в костюме: для директора - самое то! Костюм у Вовы был один и он уже давно и безнадежно был ему мал.
Тогда мама предложила не застегивать пиджак и просто набросить его на плечи.
- Ты еще посоветуй мне пойти в кепке, чтобы уж сразу быть похожим на колхозного тракториста! - вознегодовал сынуля. - Меня к директору пригласили, а я припрусь в наброшенном пиджаке.
Может, еще цветок за ухо воткнуть, чтобы уж до кучи?
После получасового торга, сошлись на джинсах и рубашке с галстуком - мама додавила: потом спасибо мне скажешь! Директор все оценит: умные мужики всегда галстуки носят!
Умные мужики - да, а вот умные женщины... Директор оказалась дамой, лет на десять старше претендента. Причем, очень красивой и ухоженной. И сразу начавшей кокетничать с симпатичным соискателем должности физрука...
«Так вот для чего она лично отбирает кандидатов при приеме на работу! - догадался мужчина. - Для личного пользования!»
- Как Вы официально! - улыбнулась директриса, кивнув на галстук. - Разве я такая стр.ашная?
- Я думал, что Вы - мужчина! - ляпнул простодушный Вовчик. - Вот и повязал!
- Ну да! - покивала начальница. И сразу перешла с места в карьер: - А можно я потрогаю Ваш бицепс?
Мужчина вдруг ощутил внезапный подъем: в голове неожиданно просветлело! Он вспомнил даже уроки анатомии в спортивном колледже и уже хотел пошутить, что можно даже потрогать не только бицепс, а и трицепс.
И даже квадрицепс фемори - есть такая четырехглавая мышца на бедре. Но это бы выглядело довольно двусмысленно: бедро - не плечо, сами знаете. Да и расположено гораздо ниже. Поэтому только кивнул.
Дама подошла и стала трогать бицепс, и Володя поплыл...
От нее очень вкусно пахло. А запах - одно из первых, на что обращают внимание при знакомстве. И дальнейшие отношения тоже будут складываться в зависимости от того самого запаха.
Директриса же пахла обалденно...
Миловидное личико обрамляла шапка густых светлых волос. Блузка была рас..пах..нута по самое «это самое», открывая ... и все благолепие, где практически горизонтально лежал золотой крестик на тонкой цепочке.
Наманикюренные пальчики нежно касались его напряженных мускулов.
Мелькнула мысль - как же она разговаривает с учениками-то в такой блузке?
Но мысль сразу ушла, не найдя одобрения в совершенно опустевшей от увиденного Вовиной голове.
- О! - восторженно произнесла дама. - Представляю, какой у Вас пресс!
Вова помолчал: в ушах гулко бУхал пульс, совершенно не давая думать.
- Что же Вы молчите? - тихо произнесла директриса. - Скажите же что-нибудь!
Что сказать, мужчина не знал: такое с ним было первые. Было ясно, что дамочка его клеит.
А вот относительно дальнейшего, мыслей не было от слова совсем: Вова относился к тугодумам - сила была, а с умом не заладилось...
- Я не знаю, что сказать! - наконец, честно выдавил из себя фитнес-тренер и посмотрел на директрису телячьим взглядом: ему очень понравилась эта странная женщина с удивительно нежными руками...
Вот если бы его приняли на эту работу!
Вову на эту работу приняли...
После собеседования он вернулся только к ночи, когда мама уже обзвонила больницы и морги: сначала они отметили его зачисление в штат в ресторане - платила начальница - потом плавно переместились к ней в двушку...
Сын вошел вальяжной походкой победителя, достал из кармана скомканный галстук и коротко произнес:
- Не пригодился!
«Фиг бы с галстуком!» - подумала мама и, с замиранием сердца, спросила: Хоть взяли?
- А то! - гордо произнес Вовчик. - С понедельника приступаю!
И у Володи началась новая жизнь в уютной сталинской двушке.
И эта жизнь настолько его захватила, что он стал подумывать о том, чтобы узаконить отношения: они полюбили друг друга.
И Лиза - так звали даму-директора - не возражала: она к своим годам все еще была одинока.
Вот только женщина обронила, что он должен понравиться ее маме. Кстати, выяснилось, что все остальные претенденты маме не понравились...
- А если и я не понравлюсь? - хохотнул уже уверенный в себе Вовчик.
- Должен! - любимая сделала упор на слово.
Вовина мама для знакомства сына с будущей тещей опять посоветовала надеть галстук. И сын прислушался: в тот-то раз у него все получилось!
Причем, надел тот же самый счастливый галстук, чтобы уж точно приглянуться: ну, все, теща - готовься!
Он пришел с букетом для Лизкиной мамы. Невеста собрала стол с хорошей посудой и тканевыми салфетками: мама любит все красивое!
Все было торжественно. И уже обретший в себе уверенность мужчина почувствовал, что волнуется: это уже начавшее забываться чувство его удивило. Кстати, Лизавета тоже выглядела как-то напряженно.
В двери раздалось копошение в замке.
- Это - мама! - шепотом произнесла Лизавета. - У нее есть ключ!
Жених поправил галстук и встал, чтобы встретить будущую родственницу при полном параде: велкам, дорогая тещинька!
И остолбенел: на пороге стояла Ада Феликсовна собственной персоной. И ненавидящим взглядом сверлила все вокруг.
- Это что? - наконец спросила тетка, кивая на Вову. Будто он был неодушевленным предметом.
- Мама, это Вова! - пискнула директор школы. - Я тебе о нем говорила!
- Вижу, что не Маня! - сказала, как отрезала, тетка. - Я спрашиваю, что делает этот Вова у тебя в квартире, если я его уволила?
- Так вы что - знакомы? И откуда уволила? - поинтересовалась ошеломленная дочь.
- Отовсюду! - безапелляционно заявила женщина.
- Ах ты, во.. сушеная! - не выдержал мужчина: его счастье накрывалось медным тазом.
Сначала эта ста..рая кр..са устроила ему фигню с работой, теперь норовила то же самое устроить и с личной жизнью. А этого он уже допустить не мог.
- Ваш папа не товарищ Дзержинский часом был, Ада Феликсовна? По возрасту, вроде, Вы подходите! - продолжил изумленный Вова, внезапно почувствовавший прилив интеллекта, что для него было совершенно несвойственно.
Будто кто-то невидимый просто говорил или, точнее будет, ворочал его яз.ыком, вкладывая в рот чьи-то чужие, но очень подходящие к ситуации слова.
- Я думала, ты извиняться приехал, периферийное ... А ты вон куда метишь! - закричала Ада. - Де..вку задумал увести!
- Вашей де..вке скоро сорок стукнет, может, хватит ее пасти? - не остался в долгу Вовчик.
- Для начала я тебя сама сейчас стукну, а потом поглядим! - пообещала мать невесты.
- Ну что - доигралась ты, я вижу, со своими шпагатами! - не останавливался обиженный Вовчик, перейдя на «ты» - спасибо тебе, невидимый благодетель за поддержку: сгорел сарай, гори и хата!
- Не выдержал организм-то: трещины с самого низу пошли через все лицо, как я и предупреждал - даже тональный крем не помог тебе, сук..ку..лента ты засохшая! - продолжил жених дочери.
- Что ты сейчас сказал? Повтори! - угрожающе произнесла Ада.
- Я тебя сейчас уд...! - вдруг нехорошим шепотом произнес будущий зять, срывая с шеи галстук. - Будешь знать, как людям воздух портить своими выхлопами!
Попадешь прямо в а..д, соответственно своему имени: там тебя уж заждались!
Все происходящее смотрелось безобразно, да оно, собственно, так и было: воспитанные люди так себя не ведут.
Но если им начинает грозить какая-нибудь опасность, поведение даже очень воспитанных людей в корне меняется.
А Вове сейчас стала грозить опасность: опасность его любви, карьере, счастью и всей будущей жизни...
Директор школы и, по совместительству, учительница русского и литературы Лизавета с уж.асом смотрела на эту неконструктивную беседу.
Понимая, что ничего хорошего из этого уже не получится: эти двое знали что-то такое, что было абсолютно ей не ведомо.
Ада Феликсовна открыла рот, но ничего не ответила. А потом совершенно спокойно, будто ее отключили от блока питания, произнесла:
- С чего это я так разволновалась из-за какой-то чепухи? Мне же волноваться вредно!
Подумаешь, событие: собралась моя ку..рица за Вову замуж! Да какая мне разница?
Так даже лучше: все оставлю своему котику: мы, кстати, с ним решили пожениться! А вы тут го..ноши..тесь без меня!
После чего мечтательно улыбнулась чему-то своему, девичьему - девчонки, они такие! - и выплыла в прихожую, а потом и удалилась.
Оправдывая слова какого-то Ричарда из пьесы: "Господа, дарить сегодня я не расположен!"
После ухода королевы-матери они немного помолчали. А потом Лиза, не глядя на жениха, тихо сказала:
- И ты, Вова, тоже иди: у меня от вашего ора что-то голова разболелась.
- А со свадьбой-то что? - не понял мужчина: его мозги опять вернулись на прежний уровень.
- Ты иди, Вова! - повторила директриса.
До него стало постепенно доходить: и Вова пошел...
- Ну как - понравился ты ей? - с надеждой спросила мама, вышедшая в прихожую встречать сына.
Володя посмотрел в ее доброе, подслеповатое лицо и неискренне ответил:
- А то! - попозже он что-нибудь придумает.
- А галстук где? - поинтересовалась мама.
Сын достал из кармана скомканный галстук и коротко произнес:
- Не пригодился.
После чего подумал: наверно, скоро опять придется ходить по собеседованиям.
Автор: Ольга Ольгина
— Ты без спроса поселил племянника на нашей даче? — возмутилась жена. Но вместо скандала сделала так, что гость сам съехал за 5 дней🧐🧐🧐
— Ты серьёзно считаешь, что я буду мыть посуду за пятерыми взрослыми лбами в собственном доме? — спокойно спросила Марина, глядя на гору грязных тарелок в раковине.
Никто не ответил. Да никто и не слышал.
На веранде громко играла музыка — что-то тяжёлое, с басами, от которых подрагивали стёкла. Из гостевой комнаты доносился смех незнакомых парней и звон очередной открытой бутылки. А племянник мужа, девятнадцатилетний Артём, развалившись в гамаке с телефоном в руках, даже не поднял головы, когда Марина прошла мимо него по дорожке.
Она остановилась посреди двора. Посмотрела на клумбу с петуниями, которую сама высаживала в мае. Кто-то поставил на неё пустой ящик из-под пива.
Марина медленно убрала ящик, выпрямилась и достала телефон. Набрала номер человека, который умел наводить порядок лучше любого скандала.
Дачу они с Игорем искали три года. Детей у них не было, и этот небольшой дом в сорока минутах от города стал для Марины чем-то большим, чем просто недвижимость. Он стал местом, где она наконец умела дышать.
По пятницам, едва закрыв ноутбук, она собирала сумку и торопилась на электричку. Утро субботы начиналось с кофе на веранде, с птиц за окном, с грядок, которые она разбила сама. Игорь посмеивался над её агрономическими амбициями, но исправно привозил рассаду и новые горшки.
— Ты превращаешь дачу в поместье, — говорил он, обнимая её сзади, пока она возилась с клумбой.
— Именно, — соглашалась Марина. — Наше поместье.
В июне всё изменилось. Игорь пришёл домой с новостью:
— Артём поступил в университет. Попросился пожить на даче до сентября. Я дал ему ключи.
Марина отложила книгу.
— Ты дал ему ключи, не спросив меня?
— Ну это же мой племянник. Парню надо отдохнуть, набраться сил перед учебой, — пожал плечами Игорь. — Две недели, не больше.
Две недели растянулись в месяц. Потом Артём попросил «ещё немного времени». А потом Марина приехала в субботу утром и увидела у ворот три незнакомые машины.
На террасе стояли пустые бутылки. В мойке громоздилась посуда. Холодильник, который она заполнила в прошлые выходные, был почти пуст, зато забит чужими энергетиками и контейнерами из доставки.
— Артём, кто все эти люди? — спросила она племянника.
— Друзья приехали, — ответил он, не отрываясь от телефона. — Расслабляемся.
Марина молча поставила сумку и начала убирать бутылки. Внутри что-то сжалось — тихо, но крепко.
Она пыталась говорить с Игорем. Спокойно, без давления — просто объясняла, что происходит на даче каждые выходные.
Игорь выслушивал, кивал и отвечал одно и то же:
— Молодёжь отдыхает. Не придирайся. Ему скоро уезжать.
— Игорь, они едят нашу еду, мусорят и не убирают за собой.
— Я поговорю с ним, — обещал муж.
Артём тоже обещал. Смотрел честными глазами, говорил «понял, исправлюсь» — и ровно через неделю всё повторялось.
Переломный момент наступил в конце июля. Марина добралась до дачи в пятницу вечером после совещания, которое затянулось до шести, пробок и головной боли, которая не отпускала с утра. Она мечтала только об одном — о тишине, душе и своей кровати.
Дверь спальни оказалась закрыта изнутри. За ней переговаривались незнакомые голоса.
Артём обнаружился на кухне. Он невозмутимо грел в микроволновке пиццу.
— Там мои друзья, — пояснил он, кивнув в сторону спальни. — Мы поменялись комнатами. Им здесь удобнее, а мне гостевая норм.
Марина несколько секунд стояла молча. Потом развернулась и вышла на веранду.
Она сидела в темноте, слушала, как за стеной смеются чужие люди в её постели, и впервые за всё лето отчётливо почувствовала: с неё хватит. Уговоры закончились.
В понедельник, сидя в машине после работы, Марина нашла в телефоне нужный номер и нажала вызов.
— Тётя Вера, как ты смотришь на то, чтобы провести лето на даче?
Вера Павловна помолчала секунду — ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы оценить ситуацию.
— Рассказывай, — сказала она коротко.
Марина рассказала. Вера Павловна слушала, не перебивая, и лишь в конце уточнила:
— Игорь знает, что я приеду?
— Узнает, — ответила Марина.
Тётя была младшей сестрой её матери. Тридцать лет она преподавала математику в школе, ещё двадцать параллельно руководила летними лагерями. Говорили, что однажды она одним взглядом остановила драку между двумя девятиклассниками. Марина охотно в это верила.
На пенсию Вера Павловна вышла три года назад, но скучать не умела. Она вела кружок шахмат, занималась скандинавской ходьбой и, по собственному выражению, «держала себя в форме».
В среду она приехала на дачу с двумя большими чемоданами, будильником в кожаном чехле, толстым блокнотом для записей и выражением лица человека, у которого есть план.
Артём вышел встречать её с ленивой вежливостью — поздоровался, взял один чемодан, показал комнату. Окинул тётку взглядом: невысокая пенсионерка в удобных туфлях, с аккуратной причёской. Решил, что она будет сидеть с книжкой в саду и не мешать.
Вера Павловна огляделась, открыла блокнот и негромко сказала:
— Артём, завтра в восемь утра жду тебя на кухне. Обсудим распорядок.
Он кивнул, не придав этому значения.
Он сильно ошибся.
Звон раздался в семь утра — резкий, настойчивый, не оставлявший никаких сомнений в серьёзности намерений хозяйки колокольчика.
Артём вывалился в коридор с взъерошенными волосами и нашёл Веру Павловну стоящей у двери в полностью застёгнутой блузке, с блокнотом в руках.
— Доброе утро, — сказала она тоном, который не предполагал возражений. — Завтрак через двадцать минут.
— Вы серьёзно? — хрипло уточнил он.
— Абсолютно.
После завтрака каждый получил листок с перечнем обязанностей. Один из приятелей Артёма, рыжий долговязый парень по имени Костя, попробовал пошутить, прочитав свой список вслух.
— Это что, пионерский лагерь? — усмехнулся он.
— Нет, — спокойно ответила Вера Павловна. — В пионерском лагере за нарушения только объявляли выговор. Здесь добавляется внеочередное дежурство.
Костя замолчал.
Сорняки полоть отправились двое. Забор красить — ещё трое. Сарай убирать и траву косить достались самому Артёму, который весь день ходил с видом человека, совершившего трагическую ошибку.
За посуду, оставленную в раковине после ужина, один из гостей получил дополнительный дежурный день. Музыка в половине девятого была остановлена лично Верой Павловной — она просто вошла в комнату, выключила колонку и вышла, не произнеся ни слова.
Следующим утром уехал первый гость. Через день — ещё двое. Когда тётя предложила оставшимся помочь перекопать дальний угол участка под новые клумбы, лагерь Артёма опустел окончательно.
Сам он стал молчаливее. Во взгляде, которым он провожал Веру Павловну, читалось что-то среднее между уважением и растерянностью человека, у которого кончились аргументы.
Спустя два дня Артём спустился к завтраку с рюкзаком и двумя пакетами. Поставил их у двери. Сел за стол, помешал чай и негромко сказал, глядя в кружку:
— Я, пожалуй, вернусь в город. Надо готовиться к учёбе. Там не удобнее будет.
Вера Павловна подняла голову от кроссворда.
— Разумное решение, — сказала она. — Удачи в учёбе, Артём.
Марина только кивнула и долила себе кофе.
Племянник уехал в полдень. Когда за ним закрылись ворота, во дворе стало так тихо, что было слышно, как шуршат листья на яблоне.
Игорь приехал в пятницу вечером и обнаружил, что дача вернулась в прежнее состояние. Клумбы прополоты, забор свежевыкрашен, на веранде пахло кофе, а не перегаром.
— Значит, он уехал, — сказал Игорь, ставя сумку.
— Уехал, — подтвердила Марина.
Игорь помолчал. Потом прошёл на кухню, сел и долго смотрел в окно. Наконец произнёс:
— Я всё-таки погорячился, пустив Артёма в наш дом.
Марина посмотрела на мужа.
— Да, — сказала она просто. — Это так.
Это был не длинный разговор. Но он был честным. Впервые за всё лето они сидели на веранде вдвоём, слушали тишину и никуда не торопились.
В конце августа Вера Павловна собрала чемоданы. Марина помогала ей укладывать вещи и поймала себя на том, что не хочет её отпускать.
— Оставайся ещё, — сказала она.
— У меня в сентябре начинается шахматный кружок, — ответила тётя, аккуратно складывая блокнот. — Дети не ждут.
Перед тем как сесть в машину, Вера Павловна вручила Марине банку с малиновым вареньем — тёмным, густым, с запахом лета.
— Держи. И запомни одну вещь: людей почти невозможно воспитать словами. Только опытным путём.
Марина крепко обняла её.
После отъезда тёти они с Игорем сели на веранде и договорились: никаких гостей дольше одного уикенда и никаких жильцов без согласия обоих. Это правило они не записывали — просто оба его приняли.
Игорь больше не раздавал ключи за спиной жены. Ни разу.
Каждый раз, проходя мимо аккуратного белого забора, Марина вспоминала то лето и улыбалась. Удивительно, как быстро закончилась студенческая вольница в присутствии одной пенсионерки с колокольчиком, блокнотом и сорокалетним учительским стажем.
Почему мир так отчаянно завидует евреям? (Честный разговор без политкорректности)
Каждый раз, когда в мире поднимается волна антисемитизма, эксперты начинают заумно рассуждать про геополитику, экономику и историю. Но давайте снимем маски и скажем правду, которую многие стесняются озвучить.
Причина банальна, стара как мир и знакома лично многим из нас. Это зависть. Обычная, глухая, человеческая зависть к чужому таланту, уму и уникальности.
Наверняка вы и сами не раз замечали это в жизни. Стоит вам проявить глубину знаний, сделать что-то гениально или оказаться на голову выше остальных, как окружающие вместо восхищения начинают шептаться за спиной и искать в вас изъяны. Слабых и серых жалеют. Сильным, умным и успешным — завидуют и ненавидят их за то, что на их фоне собственная серость становится слишком заметной.
С еврейским народом это происходит уже тысячи лет, только в масштабах всей планеты.
Трижды благословенные
В нашей традиции, в комментариях Торы и Мидрашах, часто говорится о том, что Всевышний трижды выделил и благословил этот народ:
Благословение Праотцов (Авраама, Ицхака и Яакова) — корень уникальности и духовной силы.
Благословение Синая — когда народу была доверена Тора, абсолютная мудрость и законы морали, по которым сегодня живет весь цивилизованный мир. Великий комментатор Раши, объясняя происхождение названия горы Синай, приводит потрясающий мидраш: оно созвучно слову «сина» (שנאה) — «ненависть». Именно с момента дарования Торы в мир спустилась зависть и ненависть народов к евреям. Монотеизм разрушил удобный языческий мир, дав человечеству стандарт совести, которую любят далеко не все.
Благословение Выживания — обещание Творца, что вопреки всем законам истории и попыткам уничтожения, этот народ пребудет вечно. Великий Виленский Гаон (Хагра) подчеркивал, что эта уникальность — не каприз, а зашитый в ткань мира духовный код, константа, которую невозможно отменить.
Творец дал им искру гениальности, способность пробивать любые стены, невероятную тягу к знаниям и колоссальную внутреннюю энергию. Евреи двигают вперед науку, культуру, медицину и технологии в любой стране, где оказываются. Великий каббалист Аризаль объяснял это метафизически: где бы ни находился этот народ, он через святость и созидание собирает «искры божественного света». Народы мира чувствуют этот мощный приток энергии на подсознательном уровне.
Но мир устроен сложно. Окружающие смотрят на эту феноменальную стойкость, на это обилие гениев на душу населения и не могут этого простить. Вместо того чтобы учиться, перенимать опыт и делать собственные великие открытия, включается древний баг человеческой психики: «Если я не могу стать таким же успешным и умным, я буду тебя ненавидеть».
Не надо думать глупость
Пытаться оправдываться перед антисемитами, доказывать им что-то или пытаться «стать проще, чтобы тебя полюбили» — это тупиковый путь. Это как извиняться за то, что ты умеешь читать, перед теми, кто не хочет учить буквы.
Как писал когда-то философ Николай Бердяев, в этой ненависти к еврейским гениям есть что-то глубоко унизительное для самих антисемитов. Он открыто говорил им: «Делайте сами великие открытия!»
Поэтому, когда в очередной раз кто-то пытается объяснить успехи, ум или стойкость Израиля и евреев какими-то «заговорами», хочется вспомнить знаменитую фразу из рассказа Андрея Платонова. Там маленький еврейский мальчик после погрома в растерянности спрашивает соседа: «Может, мы и правда такие плохие?» — и получает жесткий, но абсолютно точный ответ:
«Не надо думать глупость».
Зависть к таланту — это проблема того, кто завидует, а не того, кто этим талантом обладает. Уникальность и благословение нужно не прятать, а нести с гордостью.
Или кошка, или я
Костя сказал это без крика, спокойным голосом — или кошка, или я. Лида кивнула и ушла. А ночью он нашёл у входной двери два пакета и синюю переноску.
Костя швырнул ключи на тумбочку так, что Лида вздрогнула у плиты.
На кухонном столе, прямо на разделочной доске с остатками муки, сидела Шуня. Серая кошка с белым пятном на груди вылизывала лапу и не обращала на хозяина никакого внимания.
— Опять на столе, — процедил он, не снимая ботинок.
Лида промолчала. Сняла кошку, прижала к себе на секунду и поставила на пол. Шуня тут же запрыгнула на подоконник и уставилась в темноту за окном.
Пахло жареной рыбой и подгоревшим маслом. Костя стянул куртку, бросил на спинку стула и сел, не разуваясь. Лида заметила грязные следы на линолеуме, но ничего не сказала. Она три года замечала и ничего не говорила.
— Завтра же убери кошку из квартиры.
Голос спокойный. Без крика, без нажима.
Лида вытерла руки о фартук. Мука осталась на ткани белыми отпечатками, похожими на маленькие ладони.
— Куда? — спросила она тихо.
— Куда хочешь. Маме отвези. В приют. На «Авито» выложи. Мне всё равно.
Шуня на подоконнике повернула голову. Не на Костю. На Лиду. И Лида отвела взгляд первой.
Ужинали молча. Костя ел рыбу, ковырял вилкой рис и смотрел в телефон. Лида отодвинула тарелку после третьего куска. Что-то застряло на полпути, и она запила водой, но легче не стало.
Шуня сидела у своей миски в углу кухни. Миска была пустая. Лида забыла насыпать корм, потому что жарила рыбу, потому что Костя любил рыбу по четвергам, потому что четверг означал планёрку, а после планёрки он всегда приходил злым.
Она встала, достала пакет с кормом. Сухие кругляши застучали о керамику, и Костя поднял голову.
— Я серьёзно, Лид.
— Я слышу.
— Три года я терплю. Шерсть на пиджаке. В супе шерсть. На подушке. И эта лежанка посреди коридора, об которую я спотыкаюсь каждое утро.
Лида ничего не ответила. Она смотрела, как Шуня ест. Маленькая серая голова ритмично опускалась к миске, хрустели сухарики, и этот хруст был самым приятным звуком в квартире.
А Костя добавил то, что добавлять не стоило.
— Или кошка, или я.
Лида поставила пакет с кормом на полку. Аккуратно. Застёжку закрыла до щелчка. Повернулась к мужу и впервые за вечер посмотрела прямо в глаза.
— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.
И вышла из кухни.
Костя не сразу разобрал, что именно она поняла.
Он допил чай, проверил почту, посмотрел полсерии чего-то с выключенным звуком. В спальне Лида лежала на своей стороне кровати, отвернувшись к стене. Шуня свернулась у неё в ногах.
— Свет выключи, — бросил он.
Лида не ответила.
Ночью Костя проснулся от тихого шороха.
Он приоткрыл глаза.
Лиды рядом не было.
Из прихожей доносился едва слышный звук застёгивающейся молнии.
Костя посмотрел на часы.
Без десяти три.
— Лид, ты чего не спишь?
Она появилась в дверях.
В старом сером свитере, который носила ещё до свадьбы, и в джинсах.
— Не спится.
— С кошкой возишься?
— Да.
— Ну и правильно. Завтра отвезёшь.
Лида посмотрела на него долгим взглядом.
— Завтра уже не получится.
— Почему?
— Потому что всё случится сегодня.
Костя поморщился.
— Опять загадками говоришь.
Она чуть заметно улыбнулась.
— Спи.
Дверь закрылась.
Через минуту он уже снова спал.
Лида поставила на пол два больших дорожных пакета.
Складывала спокойно, без суеты.
Рубашки.
Брюки.
Куртку.
Ноутбук.
Бритву.
Любимую кружку с надписью «Лучший начальник».
Телефонная зарядка.
Она ничего не выбрасывала и ничего не портила.
Просто складывала вещи человека, который однажды перестал замечать, что живёт не один.
Шуня сидела в переноске и внимательно следила за хозяйкой.
— Потерпи ещё немного, девочка.
Кошка тихонько мяукнула.
— Я тоже долго терпела...
Лида обвела взглядом квартиру.
Эту кухню она выбирала сама.
Обои клеила сама.
Шторы гладила сама.
Даже шкаф в прихожей собирала сама, потому что Костя тогда сказал:
— Вызови кого-нибудь. Мне некогда.
Ему всё чаще было некогда.
Некогда разговаривать.
Некогда замечать её усталость.
Некогда спросить, как прошёл день.
Но всегда находилось время сделать замечание.
Она достала папку с документами.
Положила сверху выписку о праве собственности.
Квартира принадлежала ей ещё до свадьбы.
Когда-то Костя сказал:
— Какая разница, на кого оформлена? Мы же семья.
Она тогда поверила.
Теперь эта фраза звучала совсем иначе.
Лида набрала номер.
— Марина?
— Лида? Ты чего не спишь?
— Дай, пожалуйста, телефон мастера по замкам.
— Сейчас?
— Сейчас.
Подруга помолчала.
— Всё-таки решилась?
— Да.
— Давно пора.
Через полчаса мастер уже менял цилиндр замка.
— Документы ваши? — спросил он.
Лида молча протянула выписку.
Он кивнул.
— Тогда всё законно.
Через несколько минут новый замок был установлен.
Мастер провернул ключ.
— Готово.
Лида тоже повернула.
Замок мягко щёлкнул.
Этот звук показался ей началом новой жизни.
Она расплатилась.
Вызвала такси.
Взяла переноску.
Поставила у двери два пакета.
Сверху положила конверт.
Ещё раз оглядела квартиру.
— Поехали, Шуня.
И впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
Костя проснулся около восьми.
Потянулся.
Заглянул в спальню.
Пусто.
На кухне тоже никого.
— Ну наконец-то отвезла...
Он пошёл в прихожую.
У двери стояли два больших пакета.
Рядом — синяя переноска.
Пустая.
Он усмехнулся.
— Вот и всё...
Наклонился за переноской и заметил белый конверт.
Развернул лист.
«Костя.
Ты сказал: "Или кошка, или я".
Я выбрала того, кто никогда не ставил мне условий.
Ты ошибся только в одном.
Это не я ушла из дома.
Из моего дома уходишь ты.
Квартира принадлежала мне ещё до нашей свадьбы.
Твои вещи собраны.
Ключи можешь оставить на тумбочке.
Они больше ничего не открывают.
Береги себя.
Лида.»
Улыбка исчезла.
Костя машинально вставил ключ в замок.
Ключ не повернулся.
Он попробовал ещё раз.
Безрезультатно.
С силой дёрнул ручку.
Дверь не открылась.
Он схватил телефон.
Набрал Лиду.
«Абонент недоступен».
Снова.
И ещё раз.
Тишина.
В этот момент открылась дверь соседней квартиры.
Пожилая соседка посмотрела на него, потом на пакеты.
— Она просила передать вам одну фразу.
— Какую?
— Сказала: «Иногда человек думает, что ставит ультиматум. А на самом деле просто помогает другому принять решение».
Костя медленно сел на собственный пакет с одеждой.
Он вдруг вспомнил, как три года назад Лида принесла домой маленького дрожащего котёнка.
— Представляешь, его дети во дворе камнями гоняли...
Он тогда только пожал плечами.
— Делай что хочешь.
Она сделала.
Потом делала всё остальное.
Готовила.
Стирала.
Ждала.
Молчала.
Прощала.
А он почему-то решил, что так будет всегда.
За закрытой дверью стояла тишина.
Никто больше не собирался оправдываться.
Только где-то во дворе коротко мяукнула кошка.
И Костя вдруг понял, что проиграл не Шуне.
Он проиграл женщине, которая три года молчала.
А когда наконец заговорила, ей хватило всего одной фразы, чтобы закончить их брак.
Ресторан.
Она давно ходила на встречи. Сперва по знакомству в интернете на сайте знакомств. Потом, через элитное бюро знакомств, куда по идее, попадали самые лучшие экземпляры. По идее. Потому что, исходя из опыта, никакой разницы между мужиком из интернета и из элитного бюро не было. Всё одно и то же.
Она так и жаловалась подруге, тоже владелице одного из доходных бизнесов, сидя в огромном кабинете сауны, снятом на двоих:
- Сплошные нищеброды. На плохой работе, а то и вовсе без. Живущие с мамой. Болячки от и до. Претензии на королеву и вообще… Мрак!
Подруга, тоже одинокая дама, смеялась понимающе, потягивая холодное пивко:
- Тяжело нам, состоявшимся женщинам, найти себе пару, - соглашалась она. - Все какие-то не те, не так и не оттуда. За рубежом, что ли, поискать?
Вечером у неё была очередная встреча в ресторане. Так. Ничего особенного. Обычное знакомство через интернет. Немолодой, наполовину седой и с каким-то извиняющимся взглядом. И в анкете ничего интересного.
Ладно, схожу ещё разок, подумала она. Ну, что я теряю? Уже раз пятьдесят ходила.
Они сидели в недорогом ресторанчике, который выбрал он, и пока он пытался подобрать слова для знакомства, она прикидывала.
Интересно, сколько у него денег в кармане, полтинник или сто? Но не больше.
Он представился и стал рассказывать о себе. Его смущала высокая красивая женщина в красном платье, с глубоким декольте. Её лицо ничего не выражало. Ни интереса, ни даже заинтересованности. Пожалуй, только скуку и желание отвлечься.
Он рассказывал о себе. Мама недавно умерла. Он работает в магазине продавцом мебели. По выходным любит гулять в соседнем парке и небольшом лесу. Вообще-то у него язва. Желудка.
Дама в красивом платье обречённо вздохнула. Никогда ничего нового не бывает. Она зевнула. Скука смертная. Всё, как всегда.
Машина, продолжал он, есть, но сейчас она в ремонте. Поэтому, он приехал на такси. Ещё любит читать книги. Не электронные, а настоящие, бумажные. Вот только, стоят они много. И он как-то стеснительно улыбнулся.
Это её удивило. Анахронизм какой-то, подумала она. Старьё. Бумажные книги. Она сама их любила, но он-то должен быть продвинутый, и вообще. Она пыталась раздражаться, уже хотела сказать что-то колкое и по-быстренькому отшить этого очередного соискателя богатых невест, но замечание о книгах её запал несколько притупило.
Ладно. Подумала она. Подождём. Вечер долгий. Время девать куда-то надо. Посидим ещё.
И тут принесли меню. Она с интересом наблюдала за тем, как он ёрзает, разглядывая цены, и прикидывала. Либо сделать такой заказ, чтобы у него сразу планка упала, и он, извинившись за отсутствие денег, встал и ушел, либо…
Кофеёчку для начала?
И она решила заказать большое блюдо с котлетами, гамбургерами и колбасками. Его лицо побледнело, но он устоял.
Ага. Решила она. Значит, ещё деньги есть.
Котлет было всего две, почему-то, хотя по меню там должно было быть полное изобилие. Рассказывая ему всякие мелочи о себе и стараясь обходить стороной серьёзные вопросы, она стала смотреть, как он будет накладывать себе в тарелку. Её всё это развлекало.
Но тут. Тут из-под его ног раздалось тихое жалобное мяуканье. Она скосила глаза. Там сидел маленький худой серый котёнок. Мужчина замялся. Вилка, поднятая вверх с одной из котлет, так и не дошла до его тарелки. Он покраснел.
Тут же подбежал официант:
- Не извольте волноваться, - затараторил он. - Сейчас мы этого кота прогоним.
- Нет! – вдруг громко и отчетливо произнёс мужчина. - Не смейте трогать его.
И он так посмотрел на официанта, что тот поперхнулся и, развернувшись, исчез.
Мужчина извинился и, опять покраснев, объяснил:
- Он кушать хочет.
После чего снял с вилки свою котлету и положил возле голодного котёнка.
Тот немедленно вкусно зачавкал. Мужчина наклонился и погладил его спинку, а потом выпрямился и улыбнулся.
Дама в красивом ярко-красном платье с глубоким декольте с интересом наблюдала за ним. Вечер переставал быть пресным и скучным.
Она вдруг неожиданно для самой себя наколола на вилку вторую котлету и положила ему в тарелку. Он улыбнулся и поблагодарил. Салатики они ели из нескольких небольших тарелочек, прилагавшихся к заказу. Кроме того, пюре было вполне себе ничего.
Когда он уже собирался откусить кусочек второй котлеты, внизу раздалось жалобное блеяние. Под столом оказался ещё один котёнок, совершенно рыжий и такой же худой.
Опять возник официант, и произнёс речь о том, что коты проникают неизвестно откуда, и он сейчас всё решит, но…
Мужчина опять возразил и попросил его удалиться. Вторая котлетка перекочевала под стол.
- Ну? И что же вы будете теперь есть? - поинтересовалась дама в красном и посмотрела на мужчину.
Она предварительно сложила себе в тарелку гамбургер и две сосиски. Мужчина посмотрел на неё и ответил:
- То есть, как что? Есть пюрешка и салатики. А мясо мне вредно. Я же говорил, у меня язва.
Он наклонился и стал гладить двух котят, которые уплетали свои котлетки и тёрлись о ноги мужчины.
Дама в красном подняла вверх правую руку и щелкнула пальцами. Официант возник, как по волшебству.
- Чего изволите? - спросил он и уже собирался положить на стол меню.
- Ну, вот что, любезный, - сказала дама в красном платье. - Неси-ка ты всё, что есть вкусного. И мягенькое чтобы было. У моего кавалера, видишь ли, язва.
Официант щелкнул каблуками:
- Не извольте беспокоиться.
- Стой, - сказала дама. - Ещё водочки. Из золотой коллекции. Я видела в меню. Там у вас есть особая, на воде ледника.
Официант, предвидя большую оплату, взвился как пара гнедых. Мужчина выпрямился и посмотрел на стол.
- У меня остались деньги только на такси, - извиняющимся тоном заметил он.
- Ничего, - отреагировала она.
И вовремя. Потому что, официант как раз принёс огромный поднос, заваленный таким количеством разных блюд, что у мужчины глаза полезли на лоб.
- Не стоит волноваться, - сказала дама в красном платье с глубоким вырезом. - Дело в том, что у меня здесь скидка большая.
Поверил мужчина или нет, неизвестно, но ел он с очень большим удовольствием.
Голодный наверное, после работы, улыбнулась про себя женщина. Вечер стал совершенно приятным.
Они смеялись. Ели и подкладывали в тарелки друг другу кусочки, не забывая угощать двух котят внизу. По сторонам стояло уже два официанта. Они заискивающе улыбались и заглядывали в глаза женщине.
- Пей свои боевые сто грамм, - сказала она мужчине, наливая ему водочки.
- Ой, - извинился он. - У меня ведь язва. Не могу я…
- А ты не волнуйся, - ответила она. - Я тебе заказала на ледниковой воде. Пей. Пей. Для храбрости.
- Ну. Если для храбрости, - согласился мужчина.
После второй стопки его развезло. И через десять минут женщина в красном платье с глубоким декольте, расплатившись, вела его под руку через зал ресторана.
Посередине дороги он остановился и, освободив руку, вернулся, поднял двух котят и пошел к выходу.
- Домой, - объяснил он женщине. - Ко мне домой. Я их туда отвезу. Пусть у меня живут.
- Домой - так домой, - согласилась женщина.
Она села в свою большую машину и посадила его рядом. Пристегнув его ремнём безопасности и улыбаясь, она завела мотор.
Перед самым домом он опомнился.
- А я не сказал ведь адрес. Ты же не знаешь, куда?
- Можно подумать, я своего домашнего адреса не помню, - рассмеялась она.
Утром женщина в домашнем халатике суетилась на кухне и гремела сковородками, кастрюлями и тарелками. Внизу сидели два котёнка и смотрели на неё глазами, полными надежды.
- Котлеток или отбивных? - поинтересовалась дама.
Котята разом мяукнули.
- Понятно, - согласилась дама. - Котлет, отбивных, и без хлеба.
Больше женщина в красном платье с глубоким декольте на знакомства не ездила.
А, потому что, не надо больше. Три мужика в доме - более чем достаточно.
Мужчина, кстати, больше не работает продавцом. Женщина купила большой мебельный магазин, и он там директором.
А по выходным они любят гулять в лесу. Сидеть на берегу небольшого озерца. И библиотека у них большая.
Так что, знакомьтесь по интернету.
Может и вам встретится мужчина с язвой и двумя котятами под ногами.
Автор: ОЛЕГ БОНДАРЕНКО
Почему об инцесте молчат
Маликова Юлия
***
Самый частый вопрос к этой теме: почему жертвы молчат годами, иногда десятилетиями?
Обыденный ответ говорит о страхе и стыде. Это верно, но недостаточно. Психоанализ видит здесь более тяжелую ситуацию .
Ференци описал ее как смешение языков. Ребенок обращается к взрослому на языке нежности: он нуждается в любви, защите, признании. Взрослый отвечает на языке страсти и насилия, придавая детскому доверию смысл, которого в нем не было.
В момент травмы ребенок не способен полностью осмыслить происходящее и защититься как взрослый. Он подчиняется, угадывает желание агрессора, пытается выжить внутри невозможной ситуации. Так возникает идентификация с агрессором: чужая воля как будто поселяется внутри.
Вместе с чужой волей внутрь часто принимается и чужая вина. Стыд смещается с преступника на жертву. Человек начинает сомневаться в себе: в своих чувствах, воспоминаниях, телесных реакциях, в праве сказать «нет». Нежность, страх, возбуждение, отвращение и вина спутываются в один невыносимый узел.
К травме прибавляется еще одна, более скрытая рана: дисквалификация. Ребенок лишается доверия к собственному переживанию: «я не так понял», «мне показалось», «этого не было», «об этом нельзя говорить». Разрушается не только телесная граница, но и право на собственную правду, отказ, тайну, внутреннюю жизнь.
Но есть еще одна причина молчания. Ее помогает понять Фэйрберн: ребенок зависит от того, кто причиняет ему зло.
В инцесте насильник чаще всего не чужой. Это близкий человек, член семьи, фигура, от которой ребенок зависит психически и реально. Детская психика не может легко признать: «плох тот, без кого я не выживу». Такое знание разрушает весь мир.
Поэтому психика выбирает меньшее из зол: лучше считать плохим себя, чем признать плохим того, кто нужен. Фэйрберн называл это моральной защитой. Вина жертвы не ошибка ее души, а трагическая попытка сохранить связь с объектом любви.
Молчание продолжает ту же работу. Сказать значит не просто произнести факт. Сказать значит разрушить семейную легенду, поставить под угрозу мать, отца, братьев и сестер, всю систему принадлежности. Сказать значит рискнуть потерять любовь тех, кто и так не защитил.
Ребенок молчит не потому, что «слаб». Он молчит, потому что зависим. Потому что любит. Потому что пытается спасти семью ценой собственной правды.
Но молчание не нейтрально. Инцестуальный секрет начинает организовывать психику и семью вокруг себя. Он запрещает не только говорить, но и знать, и думать. Правда становится одновременно известной и недоступной: ее нельзя забыть, но нельзя назвать.
Невысказанная правда не исчезает. Она возвращается телом, симптомом, повторением, внезапными обвалами сил, невозможностью доверять себе и другим.
Поэтому молчание вокруг инцеста нельзя оправдывать «сохранением семьи». Иногда именно семейная оболочка становится местом опасности. И тогда защита ребенка начинается с того, что тайна перестает быть неприкосновенной.
Исцеление не совершается в одиночку. Нужен другой, который сможет выслушать, поверить и выдержать: не разрушиться от услышанного, не обвинить, не отвернуться, не потребовать немедленного прощения.
Терапия не просто «дает выговориться». Она возвращает событию место в психической истории. То, что было немым телесным следом, получает имя. То, что действовало как симптом, постепенно становится воспоминанием. Правда не отменяет боль, но отнимает у боли власть быть безымянной.
Вина за насилие всегда принадлежит взрослому, который его совершил.
Любовь, заставлявшая молчать, тоже не виновата.
Она была способом выжить.
Там, где раньше было молчание, появляется слово.
А вместе со словом постепенно возвращается собственная жизнь
***
Маликова Юлия
Вот такая жизнь
Димка сидел на краешке скамейки в гулком коридоре детского дома. Напротив, была дверь, с надписью - директор Агеева Людмила Викторовна. Там за этой дверью сейчас решалась его судьба.
Димке было уже четырнадцать лет, и он считал себя взрослым человеком, однако тетеньки из опеки считали его ребенком, а ребенок не может жить один даже в собственном доме. А разве он один? У него, после смерти мамы, есть тетя Валя, самый родной Димке человек после мамы. Но тетеньки так не считали, и теперь тетя Валя пыталась им там, за дверью это доказать.
Сколько себя помнил Димка, всегда рядом с мамой видел тетю Валю. Она любила его так же, как мама, и они всегда смеясь говорили :
- Димка у тебя нет папы, зато есть две мамы, гордись!
У него была мама и мама Валя.
И он гордился и никогда не спрашивал у мамы, где папа. Он так сам решил.
- Вот вырасту и сам его найду! – сказал он однажды маме Вале.
На этом обсуждение этой проблемы и закончилось.
Димка с мамой жили в стареньком доме своей бабушки.
Когда Димке было года три, бабушка ушла в мир иной, и им по наследству перешел этот дом вместе с маленьким приусадебным участком, кучей всяких сарайчиков, в которых в былые времена, наверное, держали домашнюю живность.
Из живности мама смогла осилить только полосатого кота, и он был единственной домашней живностью в их хозяйстве.
Мама Димки, Наталья Петровна, работала в местной школе учителем географии, и так как маленького Димку частенько не с кем было оставить, а в детском саду не было мест, Наташе приходилось брать его с собой, и он часами мотался по школе или сидел на уроках мамы.
Димка не капризничал, и не выпендривался, ел в школьной столовой супы и каши, а иногда на уроках физкультуры ему разрешали побегать вместе с учениками, о чем мама договаривалась с учителем физкультуры.
Потом Димка пошел в первый класс этой же школы, и теперь они с мамой вместе ходили в школу. Она целовала его в макушку и говорила :
- Дим, веди себя, пожалуйста, хорошо, а то мне неудобно будет, если начнут жаловаться на твое поведение, - и смотрела на него такими глазами…
Димка всегда помнил эти глаза, немного уставшие, но со смешинкой
- Хорошо, - говорил он улыбаясь, и целовал ее в щеку, - не переживай, все будет хорошо.
И вот ее не стало.
Он отчетливо помнил тот день.
Вечером, когда они веселые пришли со школы, и он срочно побежал включать чайник, к ним в окно постучала соседка:
- Наташ, тебе письмо.
Мама взяла письмо и села около стола.
Димка быстро накрывал на стол. Таскал кружки, хлебницу, сыр и колбасу из холодильника. Скоро и чайник закипел.
- Мам, все готово! Давай перекусим, а потом ты сваришь свою кашу, - занося чайник, весело тараторил Димка.
Наташа сидела с распечатанным письмом. Она его, видимо, уже прочитала и теперь немигающими глазами, из которых катились крупные слезы, смотрела на листочки, лежащие на столе.
- Мам, - позвал Димка, - что там такое?
Наташа как бы очнулась:
- Да нет, все хорошо, давай пить чай, - а сама свернула листочки, положила в конверт и ушла в свою комнату.
Вышла она уже переодевшись, в домашний халат, вот только лицо было бледным.
- Мама, тебе опять плохо? – Димка подбежал к матери.
- Сынок, ты мне вон там, таблетку принеси, - и она обессилено опустилась на стоящий около стены диван.
Димка знал уже эти признаки, когда у мамы становилось бледным лицо и чуть-чуть синели губы. У мамы было больное сердце.
Он подал ей таблетку и стакан с водой.
-Ты ложись, я сбегаю за врачом, - сказал он и вылетел из дома.
Врач, Надежда Ивановна, жила по соседству с ними и всегда прибегала, если Наташе было плохо.
Вот и сейчас, как только она увидела встревоженные глаза Димки, она подхватила свой чемоданчик и выбежала из дома.
Когда они вернулись в дом, Наталья лежала на диване.
- Так, - подсела Надежда Ивановна, - как дела? - И быстро начала замерять давление и щупать пульс. Потом поставила укол, вышла из комнаты и позвала Димку:
-Так, Дима! Я вызываю Скорую, и мы везем маму в больницу, ты понял меня?
Димка растерянно кивал головой.
Больше он маму не увидел.
Нет, он помчался в больницу на следующий же день, но его не пустили к маме, сказали, что она на процедурах и велели прийти через два дня.
А когда он примчался через два дня, к нему вышел доктор, и прижав его к себе сказал тихим голосом:
- Крепись сынок, у мамы остановилось сердце, - он так и сказал, - остановилось сердце.
Димка испуганными глазами смотрел на доктора.
Он все понял, ему же тринадцать лет и он большой парень, но он смотрел на доктора и отказывался понимать его.
Он не плакал.
Мама всегда говорила, что плакать на виду у всех стыдно.
Он повернулся и ушел домой.
Дом был пуст, кот и тот куда-то сбежал, и Димка, молча , сидел посередине комнаты один.
Мама Валя буквально влетела в дом. Заплаканные глаза, распухший от слез нос.
- Дима! Сынок, как же так-то? – выдохнула она и села на диван.
Димка даже не удивился.
Он сполз со стула, уткнулся лицом в ее колени и вдруг зарыдал в голос. Он что-то кричал, затыкая сам себе рот ладошками. А мама Валя все гладила его голову и на Димку капали ее слезы.
А потом оказалось, что Димку отправляют в детский дом, потому что у него нет родственников.
- Ну, как нет то?! – возмущался Димка, - а мама Валя?!
Дверь открылась и из кабинета директора вышла Валя.
Она села рядом с Димкой. Он вопросительно посмотрел на нее.
- Знаешь что, - улыбнулась она, - пойдем ка на улицу, нам с тобой еще надо собрать твои вещи! Так что… поедем ка домой, а там я тебе все расскажу.
По дороге домой они зашли в магазин и купили всякой вкусности к чаю.
Димка открыл ключом дверь, и они вошли в дом.
На столе стоял торт, и лежала маленькая коробочка.
- Что это? – спросил Димка.
Мама Валя выгружала на стол, все , что было куплено.
- Ты иди чайник ставь,- обратилась она к Димке, - потом я тебе все объясню.
Стол был накрыт.
Торт распечатан, конфеты выложены в вазочку, булочки и пирожные на тарелочки.
- Дима, сынок, вчера у тебя был день рождения, ты совсем забыл об этом, - сказала мама Валя торжественно, - мы с твоей мамой поздравляем тебя с этим днем, - она замолчала на мгновение, потом продолжила, - она всегда будет с нами. - Она взяла со стола коробочку и протянула ее Димке: - Это сотовый телефон и он твой. Я скоро уеду, и мы будем с тобой всегда на связи.
Димка вопросительно смотрел на маму Валю.
Нафиг ему был нужен этот телефон, если она уезжает?
- Дима, послушай меня! Чтобы забрать тебя из детского дома мне нужно съездить домой и собрать целую кучу бумаг. Мне директор дала список этих бумаг. Усыновить я тебя не могу, а вот оформить опекунство и забрать тебя из детского дома могу! Так что, тебе придется месяц пожить в детском доме, пока я собираю эти, чертовы бумаги, - объяснила Валя, - а телефон тебе, чтобы ты мог со мной разговаривать, пока я там проворачиваю все эти бумажные дела, - она улыбнусь, - не грусти и пойми. Они хотели тебя сразу забрать, но я договорилась с директрисой, что пока я здесь, ты побудешь дома. Но уже завтра я уезжаю и нам нужно собрать все твои вещи, книги и тетрадки. Ты теперь будешь учиться в другой школе, рядом с детским домом, и жить пока там, пока я не приеду.
Димка крутил в руках коробочку.
Когда-то он сильно мечтал о сотовом телефоне, но тогда у них с мамой не было столько денег, чтобы его купить, а потом он как-то поразмышлял, а куда ему звонить-то? Все друзья жили по соседству, и понял, что он ему, просто, не нужен.
Месяц тянулся долго.
Димка после занятий садился около окна и смотрел на дорожку, ведущую к входным воротам.
Он ждал.
Они с мамой Валей несколько раз разговаривали по телефону, она ему радостно сообщала, что наконец-то, взяла очередную справку и скоро уже приедет.
Она приехала черед месяц и еще одну неделю.
Димка уже устал ждать.
Хоть и было хорошо и чисто в детском доме, и нянечка, тетя Паша была, как бабушка добрая и приветливая, но Димка хотел домой.
У Димки, как раз, закончились школьные уроки.
Он успел переодеться в джинсы и футболку, как в дверь их комнаты постучали.
- Дима Андреев к тебе пришли, - сказал дежурный
Димка сорвался с места и понесся к выходу.
В дверях стояла улыбающаяся мама Валя.
- Мама Валя! Ты приехала!! – радостно закричал Димка и кинулся обнимать ее.
Валя расцеловала Димку, прижимала его к себе и, улыбаясь, плакала.
- Мы едем домой? – спросил, улыбаясь, Димка
- Пока нет, - ответила Валя, - пойдем немного поговорим, я напишу заявление директору и заберу тебя на выходные домой.
Она прошла в кабинет директора и через пятнадцать минут они сидели с Димкой в гостевой комнате за столом, на котором стоял чайник, печенье, конфеты и пирожинки.
- Дим, я оформила все бумаги и пошла в опеку, брать разрешение, чтобы тебя забрать, – начала рассказывать Валя, - но….. оказалось, что органы опеки нашли твоего настоящего папу и он хочет забрать тебя к себе!
Димка удивленно смотрел на Валю.
- Да! Оказывается и так бывает! - ответила на его взгляд Валя, - но, так как тебе уже четырнадцать лет, то ты вправе выбирать сам, с кем ты хочешь жить, со мной или с ним. Через три дня он прилетит из Владивостока, где он проживает, чтобы познакомиться с тобой и все объяснить. Вот такие дела! – подытожила Валя, - давай подождем эти три дня! Мои бумаги все равно уже готовы, так что бояться нечего! Если он тебе совсем не понравится, мы с тобой соберем вещички и уедем, хорошо!? - и она вопросительно посмотрела на Димку.
Димка, сидел молча, и ложечкой ковырял пирожинку.
Свалившаяся на его голову новость плохо укладывалась в его голову. Но он согласился с мамой Валей, и они три дня куролесили, ходили гулять, сидели в кафе.
В общем, отдыхали, на всю катушку.
Чтобы увидеться с отцом, Димка с Валей приехали обратно в детский дом.
Димка привез кучу конфет, печенья, игрушек и еще всякой всячины для всей малышни, и вообще , всем жителям их детского дома. Всем хоть по конфетке, но хватило.
Особенно Димка радовался, когда самым маленьким дарил игрушки, машинки, куколки, зверушек. Те, так радовались, что обцеловали всего Димку. Валя смотрела на них и улыбалась. После церемонии одаривания Димка вместе с Валей пошли в кабинет директора.
В кабинете, на диване, сидел мужчина в военной форме, форменная фуражка лежала рядом с ним, а в руках он перебирал трость.
Когда Димка с Валей вошли, он резко встал и оперся на трость.
- А вот и Дима, - сказала директриса, тоже вставая с места.
Валя подтолкнула слегка Димку, и тот подошел к мужчине.
- Ну, здравствуй Дима, - сказал хрипловатым голосом мужчина, - давай знакомиться – меня зовут Петр Иванович Жук, я капитан первого ранга, прилетел с Владивостока, где живу в настоящее время - и протянул Димке руку.
Димка стоял и растерянно рассматривал мужчину.
Перед ним стоял высокий, худощавый человек в черной военно-морской форме, с седыми висками и чисто выбритым лицом.
Димка нерешительно протянул и ему руку.
- Дима, - сказал он и замолчал.
Женщины как-то бочком выскользнули из кабинета. Мужчинам нужно было поговорить наедине.
- Я понимаю твои чувства, - начал Петр Иванович, - я сам был озадачен, когда получил письмо с опекунского совета. Мы с твоей мамой познакомились в моем городе, когда она там отрабатывала практику. И , поверь мне, все мои помыслы в отношении ее были самыми серьезными! Мы собирались пожениться, но случилось так, что за день до нашей регистрации нас подняли по тревоге и наш корабль ушел в дальнее плаванье. Я не успел даже предупредить Наташу о своем отбытии. Это сейчас хорошо, сотовые телефоны и можно позвонить и что-то объяснить, а тогда такого не было. Ну, в общем, мы ушли в плаванье на три месяца. Я просил свою маму , чтобы она рассказала Наташе, если она придет ко мне домой, что я ушел в плаванье.
Наше плаванье затянулось, был новый приказ, и мы не были дома полгода. При выполнении задания я попал в небольшую передрягу и вот, он показал на трость, теперь хожу с этим предметом. Я, когда вернулся домой, спрашивал свою маму о Наташе, но она мне сказала, что никто не приходил. Я поехал в общежитие, где она в то время жила, но мне сказали, что все практикантки давно разъехались. А куда уехала твоя мама, мне никто так и не сказал, - он виновато опустил голову. - Я тебе честно говорю, то, что у нее скоро должен был появиться ты, я не знал! Она мне ничего не говорила! А то, что у нее есть где-то бабушка, она никогда не рассказывала! Она вообще, мало что про себя говорила. Я понимаю, что это слабое оправдание, но я ее искал целый год, писал запросы в институт, где она училась, но мне так и не ответили, - и он опять опустил голову.
Димка сидел напротив, на стуле и, молча, слушал исповедь этого человека. Он не знал, что ему сказать, он, просто не знал о нем ничего.
Петр Иванович посмотрел на Димку:
- Ты знаешь, я так и не встретил в жизни лучше, чем была твоя мама! Я прошу тебя, поехали ко мне, ты единственное, что у меня осталось от Наташи, - и он опять посмотрел на Димку.
А Димка молчал.
Теперь, после всего услышанного, ему вдруг стало жаль этого потерянного взрослого человека.
Во время затянувшейся паузы в кабинет, опять бочком зашла Валя.
- Петр Иванович, - сказала она извиняющимся голосом, - Вы не обижайтесь, дайте парню немного подумать, осмыслить все, что Вы ему рассказали.
Петр Иванович встал:
- Да, да! Я подожду Вашего решения до завтра, а то сами понимаете, мы военные народ приказа, мне только на четыре дня дали увольнительную, да и билеты на самолет надо купить! Вы мне сообщите Ваше решение, - и он протянул бумажку с номером телефона.
Он подошел к Димке, положил руку ему на плечо:
- Подумай, сын, пожалуйста! - и, тяжело опираясь на трость, вышел из кабинета.
Валя села на диванчик, напротив Димки.
-Ну, что думаешь? – спросила она, заглядывая ему в глаза.
Димка пожал плечами.
Он вдруг как-то устал от этого напряжения, которое скопилось в кабинете.
- Мам Валь! Пойдем на улицу! Как-то душно тут, - вставая, сказал он и пошел на выход.
- Ну, на улицу, так улицу, - согласилась Валя и пошла следом.
Сели в парке на скамью.
Димка опять молчал. Он вообще, всегда больше думал, чем говорил, как учила его мама.
- Мне жаль его, - сказал, наконец, он, - я понял, что он любил маму, но, почему же, она уехала от него?- и он вопросительно посмотрел на Валю.
Та пожала плечами:
- Знаешь Дима, твоя мама особо никогда ничего не рассказывала, если честно, даже мне, хоть мы и дружим со школы. Я знала только одно, что во Владивостоке она встретила и полюбила парня и, что звали его Петр и все! Понимаешь… все! Из нее ведь клещами ничего не вытянуть было. Но то, что вот Петр Иванович, это тот самый Петр, это точно!
Они еще долго разговаривали, вернее больше говорила Валя.
Она не уговаривала Димку, а просто просила подумать.
Если честно, она не хотела отпускать Димку неведомо куда, но с другой стороны, Петр Иванович же примчался, как только получил письмо из опекунства, а это значит, что для него это что-то значило. Значит , ему было не все равно, как сложится судьба у парня. И, в конце концов, он был его отцом, и если дело дойдет до суда, то суд будет на стороне Петра Ивановича.
- Знаешь Дима, что я думаю? Ты съезди и посмотри, что там и как! Сейчас каникулы, поживешь, отдохнешь! Там же целый океан, ты сам хотел побывать на море, вот и посмотришь. Пообщаешься с Петром Ивановичем, а я разгребусь на работе со своими двоечниками ( Валя была учителем начальных классов) и приеду к вам, тоже отдохнуть. Если тебя там что-то вдруг не устроит, мы вместе вернемся домой. А я до отъезда договорюсь с соседкой посмотреть за твоим домом, да и прибраться там надо. Ну, что договорились?!
Димка прикинул и решил, что каникулы, конечно, лучше провести на океане, чем в их поселке.
Вечером они вместе позвонили Петру Ивановичу, и тот был несказанно рад их решению.
- Конечно, прилетайте Валюша! Я буду только рад показать вам с Димой город. Надеюсь, вам понравится!!
Петр Иванович с Димкой благополучно долетели до Владивостока и на такси добрались до дома.
Квартира Петра Ивановича была служебной и находилась почти в центре города, как говорили, в элитном районе. Он получил ее вместе с наградой за тот самый поход, где получил ранение ноги. Из ВМФ его не комиссовали, а перевели в штаб флота. Огромное здание штаба было видно из окон квартиры Петра Ивановича.
Квартира была не то что большая, а какая-то высокая, так подумал Димка, разглядывая высокие потолки с лепниной.
В квартире был зал с мягкой мебелью, кабинет Петра Ивановича, спальня и кухня. Димке все показалось очень большим, по сравнению с его жилищем, где была маленькая кухонька с печкой, мамина спальня и большая комната, где на раскладном диване спал он.
На пороге их встретила пожилая, но все еще молодящаяся женщина.
- Дим, - обратился Петр Иванович к нему, - познакомься, это Елизавета Валерьяновна, моя мама. Мама , это мой сын, Дима. - При этом слово «сын» он особо выделил.
Елизавета Валерьяновна натужно улыбнулась Димке.
- Валерьянка, - подумал Димка, и ответил – здрасьте!
Ему было плевать, на эту бабулю (а она теперь была его новой бабушкой) потому, что он сразу понял, что он ей, явно, не понравился.
Петр Иванович подхватил Димкины вещи, и прихрамывая, понес их в спальню.
- Мама, тебе придется либо спать в зале на диване, либо вернуться в свою квартиру! Спальня теперь будет Димкиной комнатой, - сказал громким голосом
- Петя! – возмутилась Елизавета Валерьяновна, - как ты можешь??!! Привел не понятно кого в дом и сразу выставляешь родную мать из квартиры!!
- Прекрати! - вдруг повысил голос Петр Иванович, - в конце концов, у тебя есть своя двухкомнатная квартира и ты можешь делать там все, что захочешь1 Это мой дом и я волен здесь жить, как мне угодно! - потом повернулся к Димке, – проходи, это теперь твои хоромы и ты здесь дома!
Комната была классная, светлая с огромным окном с видом на сопки. На стенах висели картины и фотографии кораблей. Под ногами лежал мягкий огромный ковер. На тумбочке стоял телевизор, а напротив, мягкий небольшой диванчик. В нише стояла большая кровать. У окна стоял дубовый стол с настольной лампой и там же, стояло фото в рамочке молодой женщины с военным в обнимку. Димка сразу узнал на ней маму.
- Ну вот! – весело сказал Петр Иванович, - осваивай свои хоромы! Если, что-то надо убрать, уберем, или купим, если что понадобится!
Димка заметил, что за последние два дня Петр Иванович как-то помолодел, стал больше улыбаться и лицо его посветлело.
- Да нет, - сказал Димка смущенно, - спасибо! Все очень хорошо! А мы сходим посмотреть океан?
- Обязательно сходим! – засмеялся Петр Иванович, - вот только сейчас поедим чего-нибудь, а то я проголодался, а ты?
Димка вдруг тоже почувствовал, что в животе заурчало.
- Ну да! Это бы, точно, не помешало, - улыбнулся он.
На кухне вкусно пахло, и там хозяйничала полноватая, улыбчивая женщина.
- Знакомься! Это наша Даша, хранитель нашей кухни и порядка в доме! - сказал, улыбаясь, Петр Иванович, - Даша, а это мой сын Дима.
- Доброго дня Вам Петр Иванович, - ответила, улыбаясь, Даша, - я рада, что у вас теперь есть такой замечательный мальчик! Садитесь кушать, все готово! А Елизавете Валерьяновне я накрыла в комнате, - сказала Даша, на вопросительный взгляд Петра Ивановича.
- Ну и хорошо, - сказал он, потирая руки, - мы голодные, как волки!
Валя завершила все свои дела в школе.
Заполнила все отчеты и, наконец, добралась до Диминого дома. Пылищи везде скопилось куча.
Она сгребла все половички, сняла все шторки. Все перехлопала, перестирала, вымыла полы, погоняла по углам пауком. Все постелила, перегладила и повесила на место шторки. Окна раскрыла. Села за стол со свежей скатертью и устало положила руки на стол.
-Ну, вроде все! – сказала она сама себе и огляделась.
Взгляд упал на кровать в спальне Наташи.
- Ох! Про кровать-то я забыла! Надо же все снять и постелить все чистое!
Подхватилась и опять принялась снимать, стелить, перетряхивать.
Перестилая матрас вдруг под кровать, что-то упало.
Валя заглянула под кровать. Там лежал сверток.
- И что это такое?
Она достала сверток и положила на стул.
Постелила все новое постельное белье, сверху новое покрывало. Поставила подушки «домиком». Еще раз протерла пол мокрой тряпкой. Вымыла руки. Взяла пакет и опять села за стол.
Пакет был завернут в платок.
В платке оказалась пачка писем, связанных тесемочкой и сверху еще два письма.
Те, что были связаны, не были распечатаны, а вот другие два были вскрыты.
Валя мысленно попросила прощения у Наташи и достала одно из писем из вскрытого конверта.
Письмо было старое, пожелтевшее, и адрес на конверте был – г. Владивосток.
На листочке, который достала Валя, было написано всего несколько строк:
«Не пишите на этот адрес. Петр погиб при исполнении своего военного долга. Мне ваши письма не нужны, высылаю их вам.»
Все! Валя посмотрела на дату. И вспомнила. Именно тогда, Димке исполнилось года три, и она гостила у Натальи. Именно тогда у нее и случился первый сердечный приступ. Тогда ее еле успели откачать. Валя помнила, как они сели пить чай и как Наташа вдруг поползла со стула , а она носилась между плачущим Димкой и Натальей. Как бегала, ловила машину, чтобы отвезти Наташу в больницу. Хорошо тогда сосед приехал на обед домой. Сгреб Наталью и утащил в машину. Врач тогда сказала, что было пред инфарктное состояние и что хорошо, что успели.
Так вот почему с Наташей тогда было плохо.
Она взяла второе вскрытое письмо.
Письмо было официальное из штаба ВМФ, с орлами и печатями. По дате Валя поняла, почему с Наташей опять было плохо.
Это было то письмо, которое стало причиной инфаркта.
«На ваш запрос №….. сообщаем, что Жук Петр Иванович в настоящее время проходит службу при штабе ВМФ в звании капитана первого ранга. Сведенья о его гибели не подтверждены.» Все!
- Значит, Наташа, все-таки, насмелилась и послала запрос о своем Пете во Владивосток, - тихо сказала Валя, сворачивая письмо.
Валя сидела, и слезы тихо капали на новую скатерть.
- Вот сволочи! Это кто же так пошутил с тобой, моя ты дорогая?
Она положила все письма опять на платок и закрутила в пакет. Она повезет их Петру Ивановичу и пусть он сам с этим разберется.
Петр Иванович с Димкой с букетом цветов стояли в зале аэропорта. Валя позвонила и сказала, что вылетает к ним. Оба радовались как дети.
Димка , если честно, за две недели соскучился по своей маме Вале, а Петр Иванович радовался, что приедет женщина, которая ему просто понравилась. Она была такой же доброй и искренней, какой была Наташа.
Он, наконец, впервые, за все время почувствовал себя таким счастливым. Тем более, что Дима начал называть его отцом, пусть не папой, но он же уже мужик и это звучало здорово! Он впервые сам написал рапорт на отпуск, чему адмирал сильно удивился, но когда Петр Иванович объяснил ему причину, улыбнулся :
- Ну, ты Жук и жук!! – и подписал рапорт и припиской « явиться по первому требованию командования».
И вот теперь они с Димкой встречали Валю.
А Валя, нарядная с красивой стрижкой на голове (девчонки уговорили ее сходить в парикмахерскую и навести красоту, о чем она ни сколько не пожалела) как-то помолодевшая бежала им навстречу из открывшихся дверей .
- Здравствуйте, мои хорошие! - обнимая Димку и Петра Ивановича смеялась она, - как я соскучилась за вами!
Получили багаж и на автомобиле Петра Ивановича поехали домой.
Появление новой гостьи в доме ввергло Елизавету Валерьяновну в ужас.
- Как!! Еще одна гостья??! – возмутилась она, считая себя хозяйкой этого дома.
- Ничего,- сказал Петр Иванович,- все поместимся! - и рассмеялся.
Но надо знать Елизавету Валерьяновну.
Она гордо собралась и укатила к себе на квартиру. Даша стояла в дверях кухни и улыбалась.
- Наша барыня обиделась! И Слава Богу….
А Петр Иванович даже и не заметил ее ухода.
Он с Димкой накрывал большой стол в зале.
Они помогали Даше носить тарелки и стаканы. У Димки это получалось, конечно, лучше, но Петр Иванович как мог тоже старался. Вале было велено сидеть на диване и ждать, когда стол будет накрыт.
Потом они все, и Даша тоже, сидели за столом , пили вино, по поводу приезда долгожданной гостьи , много шутили и смеялись.
Потом Димка рассказал Вале, что решил остаться здесь, и что отец обещал определить его в школу при мореходном училище.
Валя смотрела на них и радовалась.
Не зря она упрашивала Димку съездить к Петру Ивановичу.
Да и сам Петр Иванович как-то посвежел, помолодел, даже с тростью ходил более уверенно и не так сильно хромал.
Вечером, когда все угомонились, и разошлись по своим кроватям, Димка в своей комнате, Петр Иванович, у себя в кабинете, а Валентине было постелено в большой комнате на огромном мягком диване, Валя достала пакет с письмами и постучала в дверь к Петру Ивановичу:
- Да, да,- услышала она из-за двери
- Можно? - еще раз спросила Валя, приоткрыв дверь
- Да, Валюша, проходите, я все равно еще не ложусь, мне бумаги надо привести в порядок.
Валя вошла и присела на диванчик.
- Петр Иванович, я тут , когда убиралась в комнате Наташи нашла один пакет, - она перевела дух, потом протянула пакет Петру Ивановичу – вот! Я думаю, это вам было написано!
Петр Иванович взял пакет и вопросительно посмотрел на Валю.
- Я не читала их, они запечатаны, я только прочла те, что вскрытые, вы не сердитесь, но там ничего не понятно. -Она встала. - Вы посмотрите, может эти письма, прольют свет на всю вашу историю, - и она вышла, тихо прикрыв дверь.
Петр Иванович развернул пакет.
Пять писем, перевязанных тесемкой.
Его адрес, и адресованы были ему.
-Вот вы и нашли своего адресата, - тихо сказал он и открыл первое письмо.
«Милый мой Петя. Пишу тебе , чтобы сообщить, что у нас родился сынок Дима. Живу я сейчас у бабушки, в деревне. Я тебе никогда не рассказывала о себе. Было как-то не очень удобно. Так вот. Родителей своих я помню смутно. Бабушка говорит, что папа погиб в дорожной аварии, а мама после этого заболела и умерла, когда мне было года три. Воспитала меня моя бабушка и сейчас я здесь, она мне и мама и папа. Я тогда тебе не сказала, что беременна, сама еще не очень была уверена, а когда поняла, приходила к твоей маме, но она меня на порог не пустила, сказала, что таких общежитских девок знать не хочет, и что я тебе не пара, и что моя беременность, это мои проблемы. В общем, она меня даже в дом не впустила. Я ей оставила записочку с моим адресом и попросила передать тебе. Вот я и уехала. Так что, ты за меня особо не переживай. У меня все хорошо. Сынок родился здоровенький. Очень ждем от тебя писем и тебя самого. Любим тебя и целуем. Напиши нам как ты.»
В других письмах Наташа писала ему, как сын растет. Как она пошла работать, в школу. В общем, описывала свою жизнь без него. И в конце обязательно приписывала свой адрес.
Петр Иванович читал эти листочки с аккуратным женским почерком, и желваки ходили у него по скулам. Как все оказалось, до ужаса не справедливо.
Когда он достал предпоследний листочек из вскрытого конверта, и прочел, что там написано, он с размаху ударил кулаком по столу. Он узнал почерк своей матери.
После всего прочитанного он достал бутылку коньяку из шкафа, налил полстакана и залпом выпил. Напряжение было такое, что ему показалось, что он выпил стакан воды.
Утром Валя проснулась от запаха кофе.
Даша уже хозяйничала на кухне.
Валя накинула халатик , обула тапочки и пошла на кухню.
-Доброе утро Дашенька! - сказала она, щурясь от солнечных лучей.
- Доброе, Валюша! – заулыбалась Даша.
-А Вы, что, вот так, все время здесь готовите? – спросила Валя, присаживаясь около стола.
- Да! Я у Петра Ивановича уже лет пятнадцать работаю. Живу недалеко, да мне и не в тягость. Петр Иванович добрый и хороший человек. Самому-то все некогда, служба, домой поздно приходит, уходит рано, а кушать надо, в доме порядок соблюдать надо. Один же, как перст.
- А мама его? – спросила Валя.
-Аааа, эта барыня? Так у нее своя квартира есть. Ей просто неохота самой там все делать, вот она и повадилась тут жить. Капризная дама! – и Даша засмеялась.
- А что, Петр Иванович еще не выходил?- спросила Валя.
- Так он уже давно убежал куда-то! – ответила Даша, – какой-то серый весь. Вчера такой веселый был, а сегодня, прям, смотреть страшно было. Кофе выпил и убежал.
Валя испуганно посмотрела на Дашу.
- Ясно,- сказала она, и пошла, приводить себя в порядок.
Петр Иванович пришел к обеду.
Быстро прошел к себе в кабинет. Потом, спустя минут двадцать, вышел. Он был спокоен, чисто выбрит и улыбался.
Валя с Димкой сидели на диване и смотрели телевизор.
- Так! Мои хорошие! Все собираемся, и мы сегодня едем кататься на катере! – объявил он торжественно.
- Здорово!! – подскочил Димка и умчался к себе в комнату.
Отпуск Вали походил к концу.
Она уже посмотрела весь город. Посмотрела все достопримечательности, была на рыбалке, ходила в китайский ресторанчик. Она просто влюбилась в этот город, тем более, здесь теперь жили люди, которых она любила.
Петр Иванович откладывал этот разговор напоследок. И вот завтра он поедет провожать Валю домой.
Они сидели за столом вдвоем.
Димка умчался со своими новыми друзьями на дискотеку.
Они сидели и молчали.
- Валя, - начал Петр Иванович, - мне уже сорок два года, и мне казалось, что лучше Наташи я никогда никого больше не встречу, - он замолчал, - но я счастлив, что я ошибался. Я не хочу ходить, где-то около, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
Воцарилась тишина.
Для Вали, это был как гром средь бела дня.
Нет, Петр Иванович, конечно, оказывал ей особые знаки внимания, но она это объясняла тем, что она здесь гостья и, вроде, это так положено. Но такого поворота она , если честно, не ожидала.
- Петр Иванович, но Вы же, ничего обо мне не знаете, - улыбнулась Валя.
- Так Вы мне расскажите, я с удовольствием послушаю – улыбнулся в ответ Петр Иванович.
- Ну что Вам рассказать? Мне тридцать четыре года, я учитель младших классов в школе, семейная жизнь не сложилось! Сами понимаете, так бывает. Парень, которого я любила, уехал на заработки куда-то на Север, обещал, что когда вернется, сыграем свадьбу. Нет, свадьба-то была, наверное! Не знаю, только с кем у него! Он там, на другой женился. Меня тогда Наталья с Димкой спасли от чего- то плохого. Жить не хотелось. А тут Наташа родила Димку! Я как к ним приехала на летние каникулы, так и закрутилась в делах и заботах, пеленки, распашонки, огород, дом, готовка. В общем, спасли они меня. Я свое горе отработала и забыла. Вот с тех пор и живу. Мне своих первоклашек хватает по самые уши с их проблемами и двойками. Я же еще и классный руководитель. А там! Проблем не меряно, – и Валя рассмеялась.
Петр Иванович слушал этот невеселый рассказ и все больше понимал, что нашел ту, с которой ему будет тепло в его доме, тем более, что Димка это почти и ее сын.
Валя улетела. А на зимних каникулах она позвонила Петру Ивановичу и сказала, что подала заявление на увольнение и что согласна на его предложение. Больше всех этому радовался Димка. Мама Валя скоро приедет к ним, и они заживут одной семьей.
P.S. Через год у Вали родился сын Ваня (назвали в честь деда), а еще через полтора года дочь Наташа. Самым счастливым был Димка. У него появился брат и сестра.
Однажды Валя зашла в детскую.
Димка стоял над кроваткой Наташи.
-Теперь мы тебя с Ванькой в обиду никому не дадим! – сказал он тихо и поцеловал девочку в пухлую щечку.
Вот такая история получилась.. оно ж всяко бывает в жизни ….
#кальноват
👍В Израиле было проведено очень любопытное исследование. У испытуемого была взята капля крови и выведена на экран. И на экране можно было увидеть интересную картину. Вот бактерии, они медленно движутся, а вот макрофаги, кровяные тельца обязанность которых, следить за чистотой крови. Они как санитары-дезинфекторы. Такая у них миссия - удалять всё чужеродное.
Но… Какие-то они спящие. Бактерии беспечно двигаются, как по бульвару во время вечерней прогулки, а макрофаги спят. Они их не видят.
😃И вот в это время испытуемому включают смешной фильм, комедию, и у него начинает улучшаться настроение. И вот дальше начинается самое интересное.
Макрофаг внезапно просыпается и немедленно приступает к исполнению своих прямых служебных обязанностей. Он подкатывает к бактерии и с аппетитом начинает заглатывать её. Быть может, пришло время обеда, и он почувствовал недюжинный аппетит, но... На самом деле всё намного интересней.
Связь «Сознание-Тело», давно обсуждается и есть много доказательств этому. Но в этом исследовании интересно то, что клетки иммунной защиты очень чутко реагируют на наше настроение🤷♂️.
Отметим важную вещь: «Капля крови была отделена от своего хозяина. Хозяин в это время сидел в другой комнате, и его настроение каким-то непостижимым образом воздействовало на каплю крови, которая находилась в другой комнате». Значит есть некие информационные каналы, по которым волны сознания могут оказывать влияние на объект, находящийся вдали от самого источника сознания.
Но у этого исследования есть и другая сторона. Испытуемому включали фрагменты из фильма ужасов. И что же? В то же самое время в капле крови стали происходить диковинные вещи. Тут уже активизировались… бактерии!😱
Они вдруг ожили, взбодрились, и как-то внезапно их стало больше. Они начали хозяйничать будто у себя дома. И даже стали нападать на макрофагов. Те стали "пятиться" и разбегаться в разные стороны. Принцип ясен: состояние сознания -- важнейший фактор поддержания нашей внутренней экологии. И не только нашей.
Ведь волны сознания, как мы отметили выше, начинают распространяться в окружении и оказывать влияние на отдаленные клетки собственной крови. И не только собственной.
Ведь мои дети и родственники - это моя кровь. Значит, моё настроение влияет на состояние макрофагов моих детей, где бы они ни находились - рядом или в на другом континенте. Значит, моё состояние сознания причастно к, так сказать, «родовому иммунитету».
Попутно вспоминается забавная история. Её рассказал один пациент, часовой мастер. Работа эта требует большого внимания и точных действий. Но вот иногда во время работы у него начинал дёргаться указательный палец левой руки. В этом состоянии работать невозможно. Как поступает он?
Он не делает массаж пальцу, не пьёт магний для снятия спазмов. Он звонит матери, которая живёт далеко-далеко, за тысячи километров. Вы думаете, он просит её совета, как убрать надоедливую дрожь? Ошибаетесь. Он говорит: «Мама, вы опять переживаете за меня! Прекратите волноваться, а то я не могу работать!».
Если даже лёгкое волнение матери способно вызвать неправильности в физиологии её сына, то что говорить о больших потрясениях. Отсюда мы делаем важный шаг в понимании сути вещей. Вывод прост: Прежняя формула: «Это моя жизнь, что хочу, то и делаю с ней» безнадёжно устарела. «Наше состояние сознания ответственно за состояние иммунитета наших детей, родственников и близких», вот как теперь надо понимать жизнь. Значит, надо найти способ создания эйфории, радости, счастья, и желательно создавать его в наибольшем количестве🌞❤
PS:
Становится понятен и феномен Нормана Казинса, вылечившегося с помощью смеха от неизлечимой смертельной болезни. Размышления привели Нормана Казинса к очевидной мысли: если отрицательные эмоции, угнетая эндокринную систему, являются «провокаторами» заболеваний, то эмоции положительные, активизируя ее деятельность, могут стать «стимуляторами» выздоровления. Причем каждый человек обладает очень простым и доступным средством исцеления – смехом. Старая поговорка: «Смех – лучшее лекарство» обретала под собой физиологическую основу.
В 1976 г. Норман Казинс издал автобиографическую книгу «Анатомия болезни (с точки зрения пациента)», которая буквально произвела взрыв. Опираясь на собственный опыт, автор показал, что положительное эмоциональное состояние может вылечить даже от тяжёлой болезни.
Из сети
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
Правая колонка