ЖИЗНЕННЫЕ РАССКАЗЫ

Седенькая старушка с распушившимися волосами утерла пальцами глаза, сильно надавливая на них, махнула тонкой морщинистой ладошкой как-то не наотмашь, а нежно, как погладила. – Да что вы... Разе я поэтому... Не надо мне ничего. Просто подумала, что помру, а сынок и не узнает. Жалко его, бедного. Горевать станет... Соседки уже знали, что сын Клары Алексеевны работает на севере, на сейнере рыбу ловит. А там, как известно, рыба сезонная, рыболовецкие поселки переезжают, адрес сына меняется, вот и не знает мать, как сыну сообщить, что заболела. А недавно пообещали ей врачи, что сына постараются найти. Обнадежили, да только обещание не выполнили. Пришла врач их палатная, Ольга Сергеевна, развела руками – не нашли, нет возможности. Крайний север, знаете ли... А сама грустная... Вот и плакала теперь старушка. Уж лучше б и не обещали. Клара Алексеевна и не догадалась, что искали сына ее медики не столько из чувств милосердия, сколько из необходимости. Отделение это онкологическое. Больных отсюда частенько отдавали на поруки близким. Вот и ее бы домой ... Стадия последняя. И сына-то нашли. Нашли довольно быстро. И да, находится он на севере – в местах отдаленных. Сын Клары Алексеевны в колонии, сидит за убийство в драке. Сидит повторно, вторая судимость. Первая – нанесение тяжёлых телесных... Клара Алексеевна – бабушка "божий одуванчик" совсем не походила на мать рецидивиста, и, казалось, о сыне не врала. С собой в больницу она привезла его письма, читала всей палате вслух. Письма были хорошие. О снегах, о рейсах, об океане. Она отправляла свои послания на почтовое отделение до востребования в Салехард. И знала – письма сын получает. Правда, не всегда. Клара Алексеевна, посчитали медики, просто не знала о судимости сына. Решили они не "убивать" старую милую пациентку сообщением, или, правильнее в ее случае сказать – не "добивать". Умолчали. Никому не сказали, не узнали об этом и больные. – Не плачь, Кларочка, может и найдут. Ты надежды не теряй. Ты ж написала ему, молись, скоро и приедет..., – успокаивала добрая соседка. Клара Алексеевна и не теряла эту самую надежду. И казалось, что она ее и держит. Уж давно предсказывали врачи скорые ухудшения, но она, как будто, наперекор болезни жила, ходила, кушала – ждала... Телеграмм-канал автора Но вот однажды зимним хмурым утром в ординаторской зазвонил телефон. Трубку передали Ольге Сергеевне, речь шла о ее больной. – Что? Вы с ума сошли. Это онкологическая клиника... Нет, я не позволю! – потом вздохнула, – Приезжайте... Звонили из полиции. Сын Клары бежал из мест лишения свободы. Звонил следователь – у него поставленная командованием задача – поговорить с матерью рецидивиста. Ольга Сергеевна распереживалась: нет, нельзя старой больной женщине сообщать о том, что сын – преступник. Никак нельзя! – Да поймите Вы..., – нервничала она в разговоре со следователем, когда тот приехал в клинику, – Не знает она о сыне, в розовых очках она. А жить ей осталось от силы пару месяцев, и то при самом лучшем раскладе. Это Вы будете убийцей, если сообщите ей, – пускала в ход она уже угрозы... Следователь Егоров – мужчина лет пятидесяти, всё понимал. Понимал он и то, что разговор этот с матерью – всего лишь галочка в деле. Сюда сын никак не доберется, если и уйдет, то там, в тех ямальских краях. Но скорее всего задержат скоро. И не таких находили. – Думаете, не знает она? – с сомнением переспросил. Егоров недавно и сам похоронил мать. Сердце ещё болело. Приехал на похороны, а сестра ему: – Так ждала она тебя, Слав, так ждала. Чего ж пораньше-то не приехал? И что ответить? Надеялся, что поправится... – Точно не знает. Гарантирую..., – ответила врач, – Мы узнали, так пожалели, сообщать не стали, а вы тут..., – она была огорчена. – Ясно. Не переживайте, не скажу я... Отпишусь. Придумаю чего-нибудь, – согласился, почесывая лоб Егоров, – Вот подпись бы только мне ее... – Ну, какая подпись. Говорю же... Он махнул рукой, резко встал. – Ладно. Влетит мне, конечно. И тут Ольге Сергеевне жаль стало сотрудника. У них там ведь тоже – ого-го начальство. – Хотите, поговорите... Только представьтесь другом сына. Да..., – Ольга Сергеевна даже улыбнулась от пришедшей вдруг идеи, – Пусть письмо сыну продиктует. Вы напишете, а потом протокол беседы ей подсунете. Она плохо очень видит. Учтите, она считает, что сын работает на рыболовецком судне в океане. – Нарушение.... – Устава, но не жизненных ценностей. Знаете, как рада она будет весточке от сына! Пошли? Следователь тяжко вздохнул, быстро достал документы, и они направились в больничную палату. – Клара Алексеевна, а к Вам гости... Женщины привстали, повернули головы с любопытством – к Кларе никогда никто не приходил. – Гости? – Клара Алексеевна заморгала подслеповатыми глазами, приподнялась с подушки. Ольга Сергеевна помогла ей усесться. Следователь присел на придвинутый соседкой стул. – Здравствуйте, Клара Алексеевна. Я к вам от Саши, от сына. Вместе работаем. Писем нет, но большой привет привез. Я с поезда. Уж извините, что без гостинцев, – только сейчас, глядя на тумбочки соседок, Егоров сообразил, что в больницу ходят с гостинцами, – Он никак не может приехать. Хотел, да не отпустили его. – От Саши...от Саши, – говорила, как выдыхала старушка, чуть покраснев. – Да. Дела, знаете ли. Самый сезон работы. – Так ведь вроде у вас на сейнере нет отопления, как же в холод-то... – Сделали. Всё сделали. Теперь нам холод не страшен, – на ходу сочинял Егоров, поглядывая на врача. – Как там Сашенька мой? – Сашка-то? Отлично. Вот недавно грамоту дали, как лучшему...ну, лучшему... – Боцману, – помогла Клара... – Да, лучшему, значит, работнику. Здоров, весел, так что – не волнуйтесь. – Чай, стужа у вас? – а в глазах тепло материнское, готовое согреть целый рыболовецкий поселок. И Егорова от взгляда этого понесло. Он никогда не был на севере, но что-то читал в юности. Был такой детский интерес к краям северным. И теперь вдруг всплыло в памяти все, что, казалось, давно позабыто. Он рассказывал о бесконечности снегов, о стадах оленей, о косяках красной рыбы и лежбищах котиков, о жизни местных людей, о традициях и праздниках, о жилище, о юколе и строганине... Вся палата слушала его, затаив дыхание. И врач слушала. Клара Алексеевна тихонько улыбалась, лёжа высоко на подушках. Егоров так увлекся своим рассказом, что забыл о том, что нужно предложить матери написать письмо сыну. Напомнила Ольга Сергеевна. – Письмо? Ох... Как Вас зовут? ... Не задержу ли Вас, Слава? – как будто обрадовалась мать-старушка. Она начала диктовать. "... Ты не думай сынок, я ведь не в обиде. Я все понимаю. Главное, чтоб ты счастлив был ... А дуб наш нынче так покрыло снегом. Смотрю на него и думаю – как у Саши моего на севере – снега .... Мурку соседи забрали, присмотрят. Жалко ее, скучать будет .... Я б тебе носки передала, купила трое – теплые, вязаные. Так ведь дома. А я вот в больнице... Ты береги себя, Сашенька, и домой возвращайся. Я уж все приготовила а твоему приезду, и одёжку, и пену для бритья. Приезжай скорее. А за меня не волнуйся, лучше мне. Выпишут скоро..." Следователь писал с каким-то упоением, ждал продолжения, подсказывал. Они закончили. – А подпись? – подсказала доктор. – А, да..., – и Егоров сунул старушке продиктованное ею письмо. Ольга Сергеевна лишь подняла брови. В коридоре спросила: – Вы же хотели протокол беседы подписать. – Да Бог с ним... , – он отстраненно махнул рукой, – Я вот все думаю: как у подобной матери мог случиться такой сын. Ведь не может быть, что нет в нем и частички ее. А? – В жизни всякое бывает. И в одной семье рождаются и воспитываются совсем разные дети, – ответила умудренная опытом врач. Следователь ушел, а Кларе Алексеевне с этого дня почти ежедневно передавали гостинцы. Что-то сдвинула эта беседа в сердце Вячеслава Егорова. Как будто получил он послание от матери своей, как будто прощала. И служебные, и личные заботы не могли отвлечь. Он все вспоминал пословицу: "Если даже на собственной ладони приготовить яичницу для матери, то всё равно будешь в долгу перед ней." Он держал руку на пульсе – следил теперь за судьбой далекого сбежавшего рецидивиста, звонил Ольге Сергеевне, интересовался здоровьем его старушки-матери, навещал ее изредка. И делал это уже не по службе, а просто – для себя делал. Шло время. Клара Алексеевна угасала. Уже перевели ее в отдельную палату, уже не могла она вставать. Она ждала Славу, он был ниточкой, соединяющей ее с сыном. Иногда она сомневалась... Не все стыковалось в рассказах друга сына, иногда, казалось, что он просто сочиняет. Неужто, и правда, ложь во спасение, – думала она порой. Но потом гнала от себя эти мысли. Так хотелось думать, что у Саши, и правда, все хорошо, так, как рассказывает Слава. И вот наступил день икс. День, когда Вячеслав выгрыз, вырвал, превзошел все препоны закона и самого себя. Он добился – ему разрешили телефонный разговор с задержанным при проведении оперативно-розыскных мероприятий. Александра задержали. Был он в бегах две недели. – Александр Петрович, Ваша мать при смерти. – Я знаю. Я почувствовал..., – голос с хрипотцой. Ещё бы – столько времени бегать по тундре. – Вы можете с ней поговорить? Я добьюсь... – Я... Я... Да, могу, – сказал осипшим голосом. – Но, учтите. Она, с Вашего посыла, считает Вас боцманом рыболовецкого судна. – Да, я в курсе, только... – Что? – Только мне все время кажется, что она догадывается, что никакой я не рыбак, – прохрипел Александр на том конце. – Догадывается? Да нет... Мне так не показалось. Ну, в любом случае не надо ее разочаровывать. В ближайшее время нам разрешат разговор. Ждите... И вот уже утром дня следующего Вячеславу не сиделось в ординаторской. Он прилетел сюда час назад, боясь пропустить связь. И теперь расхаживал по вестибюлю. Его позвала медсестра. Процедуры у больной закончились, можно было пойти к ней. – Ее бы уколоть, но мы ждём звонка, колоть не стали. Тяжело ей без укола, так что скорее бы... – Я понимаю, но... Учреждение особое, колония... Не больно покомандуешь. Я тоже жду. Вячеслав зашёл в палату. Клара Алексеевна лежала высоко на подушках, голова повернута набок, цвет лица слился с больничным бельем, щеки совсем ввалились. Голова повязана платком, сухие ломкие волосы слегка выбились. Старушка дышала с лёгким присвистом, чувствовалось, что ей тяжело. Было ясно – дело идёт к концу. Однако, голову к нему она повернула. Платок немного съехал и отчётливо обозначились скулы и впадины на висках. Она застенчиво посмотрела на него, и чуть пошевелила пальцами руки, как будто махнула. – Славочка, Вы? – Я...я... Это я, Слава. Не разговаривайте, Клара Алексеевна, берегите силы, – он поправил ее платок, заправил волосы и начал нести какую-то пургу – сочинял на ходу, как они с Сашкой на упряжке собак мчались сквозь тундру. Говорил, а она чуть улыбаясь уголком рта, слушала. Вячеслав замолкал порой, смотрел на безмолвствующий телефон и думал: а что если, и правда, она догадывается о местонахождении сына, а что, если правда, что она понимает сейчас, что он врёт, а что если случится какая-то мелочь, и что-то помешает сейчас связи с колонией... Что если... Но он опять врал с неимоверным упоением, врал, как писал. Говорил о том, что ухаживали они за одной нанайкой, а она дала им от ворот поворот, говорил о том, что Сашка выигрывал его в карты и обгонял на снегоходе. Он даже вздрогнул от звонка. Схватил, подскочил на ноги, отошёл к окну, боясь, что Клара Алексеевна услышит представление сотрудника тюрьмы, а потом метнулся назад и громко, так громко, что наверное услышали в соседних палатах, закричал в трубку: – Сашка! А, Сашка! Привет! А я тут как раз у матери твоей, рассказываю, как мы с тобой на снегоходах гоняли по тундре. Да..да... Даю ей трубку. "Даю" – было сказано риторически. Старушка уж ничего не могла держать. Слава поднес ей трубку к лицу. Она вся вытянулась, рот приоткрылся, и, казалось, она забыла о дыхании. Слава глянул на дверь. Где эти медики, когда они так нужны... – Клара Алексеевна, Вы дышите. Это Сашка... Саш, говори... Мать слушает. В трубке тяжёлый хриплый вдох... – Ну, здорово, мамка! Здорово! – сказал Александр, и Слава почувствовал, что, несмотря на напускную грубоватость, и Александр тоже почти не дышит, голос дрожит, – Мам, ты как? – Сса... Сашень..., – выдыхала Клара. – Я, мам, я. Ты прости, что вот так, что не приехал, прости. Я хотел. Я очень хотел, веришь? Но не смог. Прости... – Что ты...что ты... Саша. Все хорошо. Тут Слава. И я – хорошо..., – дался этот монолог Кларе Алексеевне с трудом, она уронила голову на подушку, задышала тяжело. И тогда заговорил Александр. Голос его с задушевной хрипотцой звучал успокаивающе. – Я помню, мам, как я у соседа по коммуналке пельмени украл и тебе притащил. Помнишь? Ты тогда горевала, что денег нет, переживала – чем кормить меня будешь. А потом пришла с кухни и слюни сглотнула – там запах, ууу. А я увидел. Ну, я тогда и спёр, помнишь? Ох, как долго ты меня отчитывала потом. Никак забыть не могла. – Сашенька, сынок, милый мой... Помню. – А помнишь, какая поговорка меня так злила, что я с пацанами даже дрался? – Да.. Карл у Клары украл....Помню. – Да... все доказывал, что моя Клара не крала кларнет. А ещё помню твой плащ светлый, удлиненный. Ох, и любил я его. Гордился, что мамка моя – самая красивая. А ты, и правда, красивая, мам. Друг мой сказал, что такой и осталась до сих пор. Завидует он, что мамка у меня такая. Мне все завидовали. Жаль, что не рядом я, прости... Он говорил и говорил. Егоров сидел наклонившись, держал телефон рядом с ухом матери, он заметил, как порозовели щеки у Клары Алексеевны. Голос ее сына, пересекая горы и реки, меридианы и горизонты, летел с далёкого холодного обледенелого севера, из бетоно-проволочных заиндевелых заграждений колонии прямо сюда – в сердце матери. Он, как газовая струя, пронизывал холодное пространство, согревая всё на своем пути ... И похоже те, кто должен был ограничить время разговора тоже согрелись. Согрелись и заслушались. Уже пришла медсестра с капельницей, а потом и Ольга Сергеевна. Клара Алексеевна слушала голос сына и тихо улыбалась, глядя в далёкое пространство. – ... Я вернусь, мам. Домой очень хочется. Ты только выздоравливай. Заживем. – Я жду тебя, Саша... – Да, я вернусь. Тут ведь тоже – не сахар. Недавно вихрь был, так у нас крыши у бараков снесло. Но восстановили, мам. У нас ребята тут хорошие. Дисциплина. Но морозы нынче лютые, я чуть щеку себе не отморозил. И охрип чуток, слышишь какой голос? Слышишь, мам? Клара Алексеевна так и улыбалась, глядя в пространство. Вячеслав даже не понял, почему Ольга Сергеевна взяла ее за шею, а медсестра закрыла ей глаза. Зачем? – Телефон, Вячеслав, – врач вывела его из оцепенения, – У Вас ещё включен телефон. Клара Алексеевна умерла, передайте сыну. Вячеслав медленно поднес телефон к уху. – Але, мам. Что-то со связью. Я тебя не слышу! Але..., – хрипела трубка. – Она умерла, – произнес в трубку Вячеслав как-то по инерции. – Что? – Александр, Ваша мама только что умерла. Она ... Она слушала Вас слушала, и... Я... Я и сам не заметил..., – Вячеслав ещё был потерян, никак не мог собраться. – Мама! Дайте ей трубку... Что Вы сказали? Умерла? – Примите мои соболезнования, – наконец Вячеслав взял себя в руки, – Александр, она улыбалась, слушая Вас. Значит, все не зря... – Что не зря? – он помолчал и добавил, – Мама ... – Да, Александр, Ваша мама только что скончалась. Видимо, сын никак не мог поверить. Он замолчал, а потом протянул: – Даа... Вы правы – не зря. Я должен Вас благодарить... Я никогда это не забуду... – У меня письмо Вам от матери. Я передам. Я обязательно передам... Их разговор прекратили. Следователь Егоров вышел из палаты. Надо было взять себя в руки. Но эти самые руки дрожали даже, когда он закурил на улице. Клара Алексеевна дождалась. Дождалась... – Прости меня, мама, – прошептали его губы, он думал о своей матери. Он прошел пару кварталов и набрал Ольгу Сергеевну. – Ольга Сергеевна, я насчёт похорон... Я займусь этим. В виду имейте... Вячеслав взглянул на занесённые снегом улицы, достал письмо Клары Алексеевны: "... Ты не думай сынок, я ведь не в обиде. Я все понимаю. Главное, чтоб ты счастлив был ... А дуб наш нынче так покрыло снегом. Смотрю на него и думаю – как у Саши моего на севере – снега ..." (Автор Рассеянный хореограф)

– Говоришь тебе, говоришь! Мам, ну, какая в твоём возрасте картошка?! – Так я и немного, Галюнь, в этом году ... Нормально. Я по чуть-чуть каждый день. Да и Севастьяновы же под рукой. Коль не справлюсь, подсобят. – Мам, я чего звонила-то вчера. Я Лерку к тебе привезу. Завтра выезжаем. – Чего, решили всё-таки? Видно плохи дела, да? – Ох, не спрашивай! Приеду – расскажу. Но надо её оторвать от компании этой. И психолог советует обстановку сменить. А сама знаешь – Валя работает, ей сейчас совсем никуда не вырваться. Да и мне. Я пару дней у тебя побуду только. – А Леру надолго ль оставите? – Посмотрим. Хоть бы недели две продержалась. Ноет – не хочет. Но мы ей условие поставили. Либо-либо... – Везите, Галюнь. Везите... Правнучку Галя привезла рано утром на такси. Железнодорожная их станция называлась – 1365 километр. Оттуда надо было дойти до ближайшего поселка, и уже там появлялась связь – можно было вызвать такси. – Привет, бабуля. Я к тебе в колхоз приехала чилить и исправляться! – зашла в дом Лера и холодно обняла прабабушку, – Сумку куда? Колючая, конфликтная, с выбритыми висками и дерзким характером Лера осматривала свое новое жилище. Галина закатила глаза, обняла мать. – А куда хошь. Спать вон там будешь, в спаленке за шторкой. – Во-о, за шторкой – это изи. Что сказала правнучка, Катерина не поняла, но переспрашивать не стала. Суетилась уже с накрыванием стола. – А чего у вас, интернет не ловит что-ли? – Лера ковыряла вилкой рассыпчатую картошку, уткнувшись в телефон. – Да какой тут итернет, Лерочка! Тут связь-то только вон на опушке ловит, да на горе. Туда хожу вам звонить. Нет, некоторые что-то делают. Антенны ставят разные, ну а мне-то зачем? – Отстой! Чего ж я делать буду тут? Как я без инета? Галюня напряглась, чувствовалось, что любой такой разговор с внучкой был для нее тяжёлым. – Мы договаривались, Лера! Ты обещала! – строгим тоном вещала бабушка. – Да ладно, спросить уж нельзя. Вот облом! – она явно не ожидала отсутствия связи, – Бабуль, а чем же вы тут занимаетесь, без связи-то? – Так чем ... Сейчас вот картошку копаю потихоньку. Помидоры закрывала. Возьмёшь? – спрашивала Галю. – Посмотрим, мам. Немного разве... – Ага. Колхоз «Фитнес Ильича» отправил меня на сбор картофеля! – Лера никак не могла успокоиться от отсутствия интернета, водила телефоном по углам. Катерина улыбнулась шутке, а Галина рассердилась. – Не дерзи, Валерия! Тебе надо сменить деятельность, сменить общение, отдохнуть от твоих дружков. Вот и отдохни тут. – Ладно, напомни, баб, как помыться тут у тебя, я чилить пошла. Устала ... – Так ведь вот – согрела я бак. Бери вон ведёрко, поддевай, да и в баньку. Топлю-то по субботам. Ну, можно и сегодня. Только воду-то все равно туда таскать горячую. – Вот, блин...я уж и забыла, что у тебя тут – те еще удобства. И тут Галина подскочила, схватила ведро. – Давай, я сейчас помогу. Полотенце бери, а я воду принесу. Бельишко не забудь. А постель-то, мам, застелена? – Лежит белье, надеть только, – ответила Катерина. – Вот пока она купается, я и застелю. Идём, Лера. И началась суета. Галина бегала туда-сюда, нося внучке шампуни, гели, одежду. Она застелила постель внучке и навела чаю с малиной. Катерина убирала со стола и удивлялась. Девке четырнадцать лет, а беготни вокруг нее, как вокруг трехлетней. – А сама-то она не справится что ли? Что бегаешь-то, Галь? – Так ведь не знает она здесь ничего. – Так чего знать-то? А когда Лера улеглась, они, наконец, поговорили. Подростковый кризис Леры уже сказался на всей семье. Уже ссорились её родители, Валентина – дочь Галины и ее муж, уже был конфликт зятя с тёщей, уже поставили Леру на учет к психологам. Проблемы в школе перешли за грань. Последнее время они улаживались, но сейчас, при переходе в класс девятый, классный руководитель уже намекала на специнтернат для трудных подростков. Лера была агрессивна, у нее часто менялось настроение, подавленность сменялась вспышками ярости, а ярость – депрессией. И компания... Подружка из неблагополучной семьи, старше ее, болтающаяся вообще без дела, Леру устраивала больше всего. Она тянула Леру на тусовки, а та возвращалась с запахом алкоголя, и родители уже переживали о том, не пристрастилась бы Лера к наркотикам. Но могли они только переживать. Работа, карьера забирала все их время. УВалентина всегда – сложный период на работе. Лерой всегда занималась Галина, хотя тоже ещё работала. Зять теперь валил вину на неё, а она, как могла, спасала внучку. И вот эта поездка в деревню была одним из методов. – А вы с ней-то откровенно говорили? –не понимала Катерина проблемы, о которой раньше и не слыхивали. – Да сколько раз. Но как откровенно – она закрыта, как в коконе. Невозможно достучаться. Я говорю-говорю, потом орать начинаю. Нет никакого терпения уже. Через пару дней Галина уехала. Лера утром проснулась от гула мух за стеной. Каждое утро этот однородный и нудный звук её будил. Он расставлял точки утренней яви по местам. Бабки не было. Лера заглянула в холодильник. Никакого тебе привычного йогурта. Электрочайника тоже нет, и она поставила железный чайник с крупными маками на электроплитку. Лера привыкла, что завтрак её ждал всегда. Это было всю ее сознательную жизнь. Её завтрак взрослые всегда перепоручали друг другу, заботились и даже заставляли напором завтракать по утрам через "не хочу". И вот впервые завтрака не было, и никто не стоял над душой, не звонил – спрашивая. Она вышла во двор. Муська потягивалась на крыльце, демонстрируя свой детоносящий живот. Навстречу Лере сразу прибежал дворовый пёс Трой. – Трой, а бабка где? Покажешь? И Трой подбежал к калитке, оглядывался. – Да погоди ты, я ж в пижаме. Лера, так и не допивши чай, переоделась и направилась за Троем. Трой вел её за деревню. Как только зашла Лера за угол крайнего дома, так и увидела бабку. Она была в поле. Сухонькая, в длинной серой юбке, в наклонку собирала картошку. Была тут она не одна. С другой стороны поля ещё несколько человек. Лера подошла поближе и рассмотрела – в поле работали дети, младший – лет шести. – Ты чего, бабуль, с утра пораньше-то и в поле... Ох, сколько тут тебе ещё копать! А я встала, думаю – чего поесть-то? Бабушка разогнулась с трудом, увидела внучку. Та в джинсовых шортах, крутой яркой кепке и белых кроссовках оглядывала поле, длинные рядки ещё невыкопанного картофеля. – Так вот, картошки накопаем, да и поедим её. Хошь – натушим, хошь – нажарим. Да и булки там есть. – А там что, дети что ли копают? – Лера махнула рукой на ту сторону поля, где гурьбой копошились дети. – Да, это Севастьяновы. Многодетная семья, пятеро их, детей-то. Оля, старшая, как ты примерно, да и Коля такой, год у них разница. Родители-то на работе сегодня, а они – на картошке. – Вот отстой. Ну и жизнь у ваших бедных деревенских ребятишек, прям батрачья, – Лера постояла ещё немного, посмотрела на бабку, и все же предложила, – А давай я помогу ... – Давай, коль не шутишь...Вот перчатки держи, а то манюкюр свой испортишь. Катерина показала Лере, как разбирать картошку. Вдвоем дело пошло побыстрее. – Тоска у вас тут. По телику – пять программ, интернета – нет. И как тут у вас молодежь живёт? – она косилась на ребят. – Как живет ... А ты знаешь, какой они плот построили на реке? Мальчишки... Парус сделали, по реке плавают. И горит все огнями разными. Ох! Красота, я разок видела. Гирлянда, прям по реке плывет. А ещё купаются, по грибы ходят, на великах и мотоциклах гоняют, костры вечерами жгут и поют. – Ага, и картошку копают. – Ну, да. Как без этого? У того картошка не родится, кто пахать ленится. И на покосы с отцами ездят все. И скотину кормят. А кто коров держит – и доят, и пасут. Кстати, ты там курям не дала? – Не-ет, а надо было? – Так ить, пока не жарко сюда я побежала, темно ещё было, спали куры. Ладно, переживут они. – А ты, бабуль, вот так всю жизнь прожила? Куры, картошка... – Да. Куры, картошка, корову еще держали, детей ростили, внуков нянчили – маму твою. А ещё свадьбы гуляли и праздники, работали и рассветы встречали... – Рассветы? – А как же. Утро будет мудро птицам на разлет, молодцам — на расход. А ты хоть раз рассвет-то встречала? – Нет. А зачем? – Ну как? Жизнь прожить и рассвет не видеть? Ведь как мы с дедом. Вставали раненько, выходили во двор, а солнце входит и освещает лица-то наши. И так хорошо становится мне. Вижу – и ему тоже. Теплеет на душе и наполняет солнце нас силами. Солнце ярче и сил все больше, для нового дня. А ты попробуй сама-то, тогда и поймёшь. Пока разговаривали и двигались по рядку, сравнялись с компанией детей. – Здрасьте, тёть Кать! Утречка доброго..., – девочка в закатанных трениках, косынке и черной футболке с мужского плеча прокричала. – Здрасьте, здрасьте. Мать-то на работе, Оль? – Ага, у неё сегодня загон ремонтировать будут, приедет бригада. – Понятно. А ко мне вот правнучка приехала. Лерой звать. Оля приветливо помахала рукой, Лера ответила. – Айда купаться после картошки с нами. – Можно... – Давай, только я детей накормлю всех, и Генка вон за тобой прибежит. – Бабуль, можно? – уже потихоньку спросила она Катерину. – Да почему нельзя-то? Ты уж взрослая, сама и решай, что здесь делать будешь. Лера на картошке устала быстро. Катерина её не держала, но глядя на детей, продолжающих копать, Лера не уходила тоже. – Поди что ли, поставь картошку варить, да курей покорми, – уже отправляла её Катерина. – Как это? Я не сварю, я не умею... – Картошку не сваришь? – Нет, меня никогда не заставляли готовить. Не детское это дело. Я только яичницу могу, ну и разогреть в микроволновке. – Ладно, для первого раза вместе сварим. А сейчас давай картоху в тележку грузить. Баба Катерина устала очень. Картошку в сарае разгрузили и она легла в хате на диван. – Лер, не могу совсем. Там мешок...курям поди дай, один ковшик и хватит. А ещё травки им порви. А потом покажу тебе как картошку чистить. – Бабуль, я не могу, я тоже устала..., – Лера развалилась в кресле. – Вот и я... Значит без обеда пока. А как же ты? Купаться-то голодной плохо. – Ну давай, сделаю. Говори – как... Такое ощущение, что картошку правнучка чистила впервые. Половина картофелины оказывалась в мусорном ведре, но Катерина была терпелива. Пусть так, но зато сварит сама. Когда прибежал десятилетний Генка, Лера оказалась не готова. Платье мятое, утюг допотопный, но Катерина лежала на диване, держась за спину. Пришлось внучке все делать самой. А вот как только Лера убежала, Катерина встала, воткнула в штепсель вилку радио и принялась за дела. Она, действительно, была стара. От работы в поле уставала и давно собиралась картошкой больше не заниматься. В груди порой что-то кололо, сжималось. Но наступала весна и каждый раз Катерина думала, что вот – ещё годик. Но сейчас не поднималась с дивана она специально. Пока была тут Галина, пока крутилась вокруг Леры, та и правда, хандрила. Ныла, что умрет тут от тоски. Ей нечем было заняться, а сейчас девчонка расшевелилась. Хорошая девочка. Нет, совсем не испорченная, какой представляли её родственники. Как будто играла она там у них в городе свою роль – подростка трудного, а здесь сняла с себя эту шкуру и осталась такой обнаженной, неумелой и растерянной. Узнала бы сейчас Галина, что дети одни на реке, ох, дала б взбучку матери. Но этот вечный надзор и вызывал бунт, эта несамостоятельность и породила полную безответственность за свои дела и поступки. Правнучка вернулась с красным носом и бухнулась на табурет. – Ха-айп! Бабуль, такой хайп. Мы накупались! Колька так ныряет! Как профессионал. Ба, а у Ольги купальник – вааще зашквар. Я ей свой синий подарю, она отпадет от восторга. У меня их все равно штук пять. – Конечно, подари. Она рада будет. А я мясо потушила, будешь? – Ещё как! Хавать хочется! – Хавают собаки и свиньи, а ты же человек ... Лучше ешь ... А вот Трою кость поди отнеси, пусть хавает. А вечером ей обещали большой костер за деревней. – Бабуль, они такие песни поют. Я и не слышала таких. Коля на гитаре играет хорошо. – Да, так ить он в музыкальную школу в Лемешовку ездил. Да. И в школу туда, и в музыкалку. И Ольга там училась. – Тут у вас и музыкальная школа есть? – Есть, ну как школа. Педагоги прям на дому учат или в школе простой. Но учат хорошо. – Блеск..., – резюмировала Лера, – А я так и не закончила. Отправила меня маман на фоно, но мне лень было. Там учить столько... А на следующий день баба Катя учила их с Ольгой варить особенный грибной суп. "По старинке" – назвали его девчата. Наварили столько, что ели потом всей оравой три дня во дворе за столом у Екатерины. Малышня не отходила от корзины с родившимися у Катерининой кошки котятами. – Бабуль, а рожать тяжело, да? – они сидели вечером на диване, пили чай с медом. – Нелегко. Мать-то твоя не рассказывала, как тебя рожала? – Нет. – Ну, слушай, я расскажу, как Галю родила. Федя-то мой тогда за председателя колхоза остался, дневал и ночевал в правлении, закрывали имущество тогда, технику. Осень же. А я чего... Молодая ещё. Мне ж восемнадцати ещё не было, как Галя-то появилася. Я вечером в сарай пошла за чем-то, да там и прихватило. На сено уселася и сижу. Раз покорчилась, два. Думаю – пройдет. Только потом уж поняла, что началося. Думаю – ох! А повитуха-то бабка жила в Лемешовке тогда. Думаю, куда идти? К ней, али к Феде, в правление. А ведь стыдилися тогда и родов-то этих. Думаю, как я к нему пойду, да и направилася в Лемешовку. А на краю села, как я на колени бухаюсь от боли меня Силантьев дядя Боря увидел, на телеге ехал с сыном. Подхватил, на телегу и в Лемешовку погнал. – Не рожай, кричит, не рожай пока, терпи. А у меня уж и терпежа нет, а молчу, держу в себе крик-то. Кряхчу только. Стыдно ведь. А родить нельзя погодить. А мальчонка-то его в правление побежал. И тут, представляешь, вижу – Федор мой, как прынц, на коне верхом нас догоняет. А я уж и света белого не вижу. Вот так и ехали, он надо мной скачет, а я охаю, а сама улыбаюся ему, стараются. Так и прискакали – я на телеге, а Федор мой рядом, на коне. Родила я в сенях у повитухи -то, уж потом на постель перешла. В общем, не терпелося твоей бабке появиться на свет. Да-а. Горьки родины, да забывчивы. А нам с тобой к деду на могилу сходить надо. Любил он тебя очень, жаль вот понянчился мало. Расскажешь ему, как живёшь... И казалось бабе Кате, что никто и никогда не рассказывал правнучке такое, с интересом она слушала ее. Все не о том с детьми говорят, все думают – ну, дети же. А они взрослеют, им жизнь познавать, ох, как надо. Картошку выкопали всю до конца. Дети Севастьяновы помогли докопать и им. Колька уже не спускал глаз с Леры, а Лера улыбалась ему. И однажды он позвал её встречать рассвет. – Лер, ты курям уже дала? – Да, бабуль. И Троя накормила, и Муську с котятами. А давай я пол помою, суббота же. Ольга вон тоже убирается. Галине и Валентине звонили, докладывали. – Ну, как вы там? Устала, мам? Приеду забирать на днях, – Галина собиралась. – Какое там устала. Наоборот, помогает мне Лера, готовит, в доме прибирает. А как они двор с ребятами вычистили, перестановку мне тут сделали. Теперь у меня прям, как на даче. – Это с Севастьяновыми что ли? – С ними. – Ну так, пуст ещё что ли погостит? – Конечно, оставьте её вообще до школы тут. Уж немного осталося. – Ты смотри там, мам, за ней. Глаз да глаз. – А мы обе друг за другом смотрим. Я – за ней, а она – за мной. Так и было. Лера не могла подвести прабабушку. Полюбилась ей она за эти дни сильно. Свою маленькую, слегка сгорбленную, но по-прежнему такую сильную и мудрую огорчать она не хотела. Она чувствовала её беззащитность и некую наивность, веру во все хорошее. Хотелось защитить ее, преодолеть все ради нее. Никогда и никто не становился Лере вот так дорог. Никто с ней так прямо и откровенно о многом не говорил. – Бабуль, а ты о смерти думала? – они сидели у могилы деда Федора. – Думала, как не думать. – Страшно тебе? – Есть немного. Но все время думаю, что встретит меня там Федя верхом на коне, как тогда – в молодости. И будет мы там обязательно молодыми, а не как сейчас немощными. Так подумаю – и легче, – и увидела Лера во взгляде бабушки настоящую романтику — с надрывом и сдерживаемыми слезами. – Да, так и думай, он встретит! Обязательно встретит. – А ты вот что, Лер. Я пойду потихоньку вон по кладбищу, а ты поговори с дедом. И не торопися. Расскажи ему о жизни своей, о том, о чем с живыми и не поговоришь порой, о трудностях и радостях расскажи. Хочешь – и о планах. Баба Катерина посеменила к родным могилам, оглядываясь на правнучку. И Лера сейчас, глядя на фото, отчего-то так хорошо вспомнила дедов взгляд. Тот, что был только у деда. В нём и боль, и тоска, и в то же время готовность пошутить, поддержать. Во взгляде деда было столько мудрости, как будто видел он наперед все ее трудности и уже переживал за неё тогда. А трудности у Леры были. И она вдруг сбивчиво, но очень подробно начала ему рассказывать, жаловаться на жизнь, и на себя. А Катерина наблюдала, как правнучка сидит на скамье у могилы её мужа, говорит что-то и утирает кулаком глаза. Вот и хорошо. Хорошо это. Наполняется сердце добром, а все плохое уходит. Каждый из нас так нуждается в откровенности, тепле и в настоящей безусловной любви. А любовь – она от сердца к сердцу. Автор: Рассеянный хореограф. Группа Жизненные истории

Честно говоря, я в свои годы вряд ли смогла бы так работать с самого утра. Тут из соседнего двора выглянула другая бабулька. Платок набекрень, валенки, руки в карманы. Посмотрела на соседку и с удивлением спрашивает: — Ты чего это с утра пораньше? Ещё ведь темень... Та даже не остановилась. Только лопату на секунду воткнула в снег, улыбнулась и совершенно спокойно ответила: — Да скорую себе вызвала. Соседка перепугалась: — Господи... Что случилось?! А бабушка махнула рукой: — Да ничего особенного. Просто люди приедут. Неудобно, если дорожка снегом завалена. Пусть хоть к калитке нормально подойдут. Вот и всё. Стою, смотрю на неё и думаю: у нашего поколения слово «неудобно» означает совсем не то, что у них. Для них неудобно было не то, что самой плохо. Не то, что помощь понадобилась. А то, что другим людям придётся идти по нечищеной дорожке.

Скорее во двор! Там девчонки и воля! Наконец-то! Ведь сидеть за инструментом три часа в день даже летом – это же только взрослым в голову может прийти! Зачем? Вот будет осень и тогда – пожалуйста! Все равно на улицу не сунешься. Дождь, слякоть… А сейчас? Ой, люди добрые, – только и гулять! Но мама твердит, что без практики Маринка в консерваторию не поступит. Но ведь это еще когда будет?! Впрочем, маме доказывать что-то бесполезно, проще уступить. Вот и сидит Маринка по утрам, тарабаня по клавишам и подгоняя минутную стрелку на часах: «Давай же ты быстрее! Что так медленно топаешь?» Третий этаж. Маринка спрыгнула с очередной ступеньки и замерла прислушиваясь. Тихо. Значит, можно. Заветная дверь. Только бы хозяева ключи в замке не забыли, а то ничего не увидишь. Так уже бывало. Маринка прижалась щекой к старой обивке и легкий сквозняк прошел по ресницам, когда она заглянула в замочную скважину. Вот она! Стоит на комоде на прежнем месте. Красивая – сил нет! Пышные юбки, шляпка и длинные локоны, которые золотит сейчас солнышко. Королева! Чего бы только не отдала Маринка, чтобы иметь такую красавицу-куклу! У нее, конечно, и своих хватало, но эта была особенная. Все в ней было прекрасно – ни добавить, ни убавить! И нежное личико, и наряд не похожий на куцые сарафанчики, которые шила Маринкина мама для ее кукол, и тонкие ручки, выглядывающие из пены кружев на рукавчиках. Чудо! Маринка бы эту куклу даже в руки не брала. Поставила бы на пианино в своей комнате и любовалась бы день и ночь! Только вот… Где же ее взять, такую красивую? Да и дорогая она, наверное. А у мамы таких денег точно нет. Она и так «как белка в колесе». Маринка знает. Мама прибегает с работы, что-то делает по дому, а потом садится за вязальную машину. «Лишнюю денежку» зарабатывать, как она говорит. Вещи, которые мама вяжет – очень красивые. Но Маринке все-таки больше нравятся те, что она делает руками, а не на машине. Такое бывает нечасто. Есть у нее одна клиентка, которая заказывает только ручную работу. Вот для нее мама и старается. Крючок порхает в ее руках тогда словно живой, а потом Маринка открывает рот, глядя, как Ангелина Алексеевна, та самая клиентка, примеряет очередной наряд. - Галочка, это чудо! Просто невероятное что-то! Вам нужно открывать свой модный дом! Я ничего подобного не видела за границей! Вы были бы звезда! Мама Маринки только отмахивается от таких речей. А сама улыбается. Ей приятно, ведь Ангелина Алексеевна знает, о чем говорит. Она актриса. На гастроли ездит часто и наряды у нее сплошь заграничные. Только она совсем не гордая. И то, что вяжет мама Маринки, носит с таким же удовольствием, как и платье от кутюр. Да еще и хвастается перед подругами. Маринка это точно знает, потому, что уже две таких дамы приходили к маме, чтобы заказать копию Ангелининого наряда. Мама отказала. Сказала, что повторов не делает. А вот что-то новое – пожалуйста. Те согласились, и мама наконец-то купила себе новый диван и красивые шторы в комнату Маринки. Серьезная покупка. Нечасто мама себе такое позволяет. Обычно у нее все до копеечки посчитано. Что на продукты, а что на Маринкину учебу. Музыкалка ведь денег стоит… А еще ноты, платья для выступлений и прочее. Маринка учится очень хорошо. Ее на всех концертах играть заставляют. Как же – гордость школы! А она играет вовсе не для важного жюри или зрителей в зале. Нет! Для мамы… Даже не видя ее, Маринка точно знает, та сидит в зале, как всегда, вытянувшись в струнку на краешке стула, и плачет. Не от горя, нет. От радости. Люди ведь от радости тоже плачут. Так мама говорит. Маринка не пробовала пока. Ей хочется только смеяться, если случается что-то хорошее. Вот и сейчас, глядя на куклу, ей хочется засмеяться. От того, что она такая красивая. Что она есть, и Маринка может на нее посмотреть. Пусть вот так, через замочную скважину, но все-таки. А еще она точно знает, если посмотреть на эту куклу вот так, до того, как выйдешь из подъезда, весь день будет хорошим. И Ленка не будет вредничать, а даст попрыгать на своей скакалке, а ее брат, Сережка, разрешит прокатиться на своем велосипеде. Совсем чуть-чуть, до соседнего подъезда, но уже хорошо! Ведь у Маринки велосипеда нет, хотя мама уже второй год обещает, что он появится. Вот только папа приедет из командировки… Отца Маринка не видела уже давно. Хотя не очень-то по нему и скучала. Ведь сколько она себя помнила – рядом были мама и бабушка, а папа… Он был, конечно, но всегда почему-то где-то «там». «Там» – это было такое место, куда скрывались те, кто не хотел быть рядом с Маринкой. Бабушка Валя – мама ее отца и тетя Оля – его сестра. Почему они не хотели видеть Маринку, мама не говорила, но та и сама догадывалась. Не нравилась она им. Совсем не нравилась. Это и понятно. Она не была похожа на эту волшебную куклу. Длинная, нескладная, нос в конопушках и руки в цыпках. Мама за руки ее ругала всегда страшно! Как же! Пианистка, а такое безобразие! Двери лифта за спиной Маринки вдруг открылись, и она отпрянула от чужой двери, испуганно охнув. Красивая женщина, которая шагнула на лестничную площадку, удивленно посмотрела на нее и спросила: - Девочка, ты к кому? Голос ее был таким же нежным, как и весь облик. И вообще она было странно похожа на ту прелестную куклу, которая стала причиной Маринкиного позора сейчас. - Я… Ни к кому… Я просто… - Хорошо. Женщина прошла мимо Марины, вставила ключ в замок и обернулась. - Хочешь зайти? Маринка растерялась. То, что к чужим на пушечный выстрел подходить нельзя, она, конечно, знала. Мама твердила ей об этом постоянно. Но соблазн был так велик, а женщина эта была вовсе не похожа на злодейку. И Маринка решилась. Когда еще выпадет такой шанс увидеть куклу поближе?! Квартира оказалась такой же необычной и красивой, как и кукла. Никаких обоев в цветочек и линолеума на полу. Красивый паркетный пол, по которому и ступать-то было страшно, и светлая мебель. - Проходи! Я сейчас. Маринку уговаривать долго было не нужно. Она, словно во сне, сделала шаг, другой и вот уже заветный комод рядом, а кукла совсем близко. Коснуться ее Маринка так и не решилась. Только тронула кончиком пальца кружево на воланах юбки. - Нравится? – мелодичный голос был каким-то неживым. Кукольным, поняла Маринка. Таким же странным, без интонаций, каким куклы кричат «мама», если умеют. - Очень! – Маринка постаралась вложить в ответ весь свой восторг. Но кажется, ее не поняли. Женщина пожала плечиком и поправила шляпку на голове куклы. - Это подарок. Мне ее муж подарил. Сказал, что она на меня похожа. - Да! - Ты тоже так думаешь? Странно. Хотя… Типаж один – светлые волосы, голубые глаза. Наверное. Правда, мне такое сравнение никогда не нравилось. Скажи, а ты любишь пить чай? - Да. - С конфетами? Или с медом? - Всякий! – не растерялась Маринка. Чай был очень вкусный. И конфеты тоже. А чашечки, в которые хозяйка наливала только что заваренный чай, были такими тонкими, воздушными и непохожими на привычные Маринке керамические кружки с вишенками, что брать их в руки было даже страшно. - Не стесняйся. И расскажи мне, почему ты стояла у моей двери. - Я смотрела на куклу. Маринка решила, что будет нечестно скрывать от хозяйки дома, почему она подглядывала. Ведь неизвестно, что та успела увидеть, выходя из лифта. - Давно ты это делаешь? - Нет. Мы как-то с мамой спускались по лестнице, потому, что лифт не работал, а из вашей квартиры кто-то выходил. И я ее увидела. Она такая… - Красивая? - Очень! Она как будто из сказки! Как принцесса, которую заколдовали. - Да уж… - женщина почему-то грустно улыбнулась и кивнула. – Заколдовали… А хочешь, я расскажу тебе ее историю. Ее сказку. - Очень хочу! – Маринка аж подпрыгнула на стуле. - Тогда слушай! Давным-давно жила была одна семья. Мама, папа и маленькая дочка. - Принцесса? - Ну пусть будет принцесса. Воспитывали ее примерно так же, да и любили не меньше. Так что – да. Можно сказать, что эта девочка была настоящей принцессой. Она росла, не зная ни горя, ни забот, ни печалей. Все у нее было и взрослые, которые ее баловали, думали, что ничего не может быть лучше на свете, чем ее улыбка. И принцесса щедро дарила эту улыбку всем вокруг. За это ее любили еще больше. Любили до тех пор, пока не пришла беда. - Какая? – Маринка невольно сжалась на стуле, стиснув пальцами ручку чашки с чаем. Чай чуть пролился на блюдце, но хозяйка дома этого не заметила. Она немного помолчала, глядя куда-то поверх головы Маринки, а потом продолжила. - Отец принцессы, всемогущий король, умер. А мама ее совсем растерялась от горя. Принцесса плакала день и ночь, но некому было ее утешить. Казалось весь мир, который любил ее раньше, просто взял и отвернулся от нее. Это было очень больно. Она старалась так и эдак, но прежнюю любовь вернуть уже не смогла. Мама ее погоревала, погоревала, а потом вышла замуж снова. Ведь королеву должен кто-то защищать. Без защиты ей сложно управлять своим королевством. Вот только защитники бывают разные. И тот, что достался королеве, был вовсе не добрым человеком. Он очень хотел своего ребенка, наследника, а маленькая принцесса ему была вовсе не нужна. И ее отправили в соседнее королевство. К бабушке и дедушке на воспитание. - Как это? Разве можно ребенка у мамы забирать? – Маринка даже растерялась. - Нельзя, конечно. Это неправильно. Но случилось именно так. - А бабушка и дедушка принцессу любили? - Да. По-своему. Они решили, что она теперь сирота и потому нужно разрешить ей делать все что угодно, ведь горя она уже натерпелась. Это оказалось большой ошибкой. - Почему? - Потому, что нельзя позволять ребенку становиться взрослым раньше времени. Он еще мало знает и еще меньше умеет. Например, как защитить себя в этом мире от того, что может принести ему горе и зло. Принцесса тоже не знала. Она капризничала, пытаясь показать тем, кто ее любил, что все плохо. Что ей не хватает мудрого слова и строгости. Но ее не понимали. И тогда она ушла. - Куда?! – Маринка открыла рот. - В никуда. Просто сбежала из дома. - Зачем? – Маринка нахмурилась, не понимая. - Ей показалось, что так будет правильно. Ведь, если тебя не любят по-настоящему, то не стоит быть рядом с теми, кому ты мешаешь. - А она мешала? - Нет. Но ей так показалось. Принцесса была очень глупенькая. Если бы ей кто-то объяснил, что любовь бывает разная и не всегда она понимает, как будет лучше и правильнее… Но такого человека не нашлось. И пришлось принцессе самой учиться любить. Долго, сложно, иногда с болью и слезами. Но она училась. Ей было совсем немного лет на тот момент. Всего-то пятнадцать. Она попала в плохую компанию. И когда полгода спустя ее дедушка все-таки нашел принцессу, все было уже очень плохо. Я не буду тебе рассказывать, что случилось с нею. Это очень сложно. Скажу только одно. Она заболела. Очень серьезно заболела. Болезнь эта была страшной и почти неизлечимой. Но ее дед, король, решил, что он должен хотя бы попытаться спасти принцессу от этой болезни. - Получилось? - Не сразу. Очень много боли и слез было. И со стороны принцессы, и со стороны тех, кто ее любил. К счастью, болезнь эта была в начальной стадии и родные сделали все, чтобы принцесса снова почувствовала их любовь и заботу. Постарались все. И дедушка, и бабушка, и… Ее мама-королева… Когда она узнала, что принцессе очень плохо, она прогнала нового короля и заявила, что своей жизнью и королевством теперь будет управлять сама. А еще она сказала, что слишком много времени потеряла, упиваясь своим горем. А так нельзя. Нельзя забывать о тех, кто рядом и пытаться избавиться от своей собственной боли, забывая об их страданиях. Принцесса, конечно, поначалу ее не приняла. Не хотела видеть и слышать. Слишком большой болью ей дались те годы, которые она провела без мамы. Но вода точит даже камень. И мать принцессы пыталась наладить отношения снова и снова, до тех пор, пока дочь ее не услышала. - Принцесса ее простила? – Маринка сжала чашку ладонями и умоляюще посмотрела на рассказчицу. - Не сразу. Далеко не сразу. Но время лечит многие раны. И большие, и маленькие. Вот так получилось и в этой сказке. Время шло, и принцесса поняла, что лучше будет, если она попробует хотя бы отчасти вернуть себе ту любовь, которая хранила ее раньше. - Получилось? - Не очень хорошо. Ведь одного желания мало. Память бывает очень противной. Вместо хороших воспоминаний, она иногда подсовывает только плохие. И тогда приходится все начинать заново, с самого начала. А это очень тяжело. Но у принцессы все-таки получилось. И, когда она смогла это сделать, то поняла, что нашла какой-то волшебный ключ к своей темнице, в которую заперла ее боль. И болезнь, которая цепко держала ее, не отпуская и не давая жить, сдалась. Пусть не сразу, но она отступила. А потом случилось чудо. - Какое? - Принцессу нашел самый настоящий принц. И он не посмотрел ни на какие обстоятельства. Ни на то, что у принцессы было плохое прошлое, ни на то, что болезнь только-только начала отпускать ее. Он решил, что любовь способна исцелить все что угодно и попросил принцессу стать его женой. - Она согласилась? - Не сразу. Ведь принцесса все про себя понимала. Понимала, что болезнь ее была страшной и упрямой, а это значит, что победить ее полностью было очень сложно. А еще понимала, что скорее всего не сможет подарить своему принцу детей. А это было уже очень серьезным препятствием. Ведь теперь принцесса знала, что нельзя быть счастливым за счет другого человека. Это неправильно… Но ее принц знал гораздо больше, чем она. Он знал, что любовь способна творить чудеса. Он верил в это. И его веры хватило на двоих. - Они поженились? - Да. - И жили долго и счастливо? - Какое-то время. - А потом? - А потом… Принцесса поняла, что все ее страхи стали реальностью. И она не сможет стать мамой. Ей это было не дано. В тот день, когда она узнала об этом, муж принес в дом самую красивую куклу, которую только видела в своей жизни принцесса. Он поставил ее на комод и сказал: «Вот! Когда у нас родиться дочь, она сможет играть с этой куклой!». Маринка ахнула. - Да, девочка. Это было очень больно. И принцесса поняла, что ее принц очень хочет детей. Мечтает о них. А она дать ему это счастье не сможет никогда. И тогда она снова ушла. Как когда-то из родного дома. Только в этот раз она точно знала, куда ей идти. Где ее примут и поймут. - Она пошла к своей маме? - Да. Разве было еще такое место, где ее бы пожалели и поняли? Дедушки ее уже не было в живых, а бабушка жила с мамой принцессы и очень болела. Впрочем, это не помешало ей обнять принцессу. И горе, которое укрыло своими черными крыльями душу принцессы, чуть отодвинулось от нее, словно размышляя – нужно ли задушить ее сейчас или все-таки стоит отпустить, ведь те, кто любит эту девушку, пытаются спасти ее. - Отпустило ее горе? – Маринка почти не дышала слушая. - Не до конца. Она до сих пор иногда чувствует, как крылья эти темные касаются ее души. Но ее спасает то, что она знает – принц ее очень любит. Он ведь не дал ей даже одного дня, чтобы натешить горе своей слабостью. Пришел и увез обратно в свой замок. А там вручил ей куклу и сказал, что она может делать с нею все что угодно. Выбросить, подарить кому-то, разбить… Ему все это неважно. Главное, чтобы она, принцесса, была рядом и никогда больше его не покидала. - А зачем вы ее оставили? – Маринка, внимательно слушавшая, вдруг вскинула глаза на хозяйку дома. - Куклу? - Да. - Не знаю. Мне показалось, что так будет правильно. - А где сейчас ваш принц? - Ты все поняла, да? Умная девочка. На работе он. Приедет вечером. А я работаю дома. - И чем вы занимаетесь? - Я – переводчик. Перевожу детские книги. Стараюсь, чтобы они не потеряли своей первоначальной прелести в моем переводе. И, кажется, у меня это неплохо получается. Маринка поерзала, не решаясь задать вопрос, который вертелся на языке, но похоже, ее уже слишком хорошо здесь понимали и так. - Хочешь спросить, не появились ли у нас дети? - Да. Ведь в сказках случаются чудеса… - Не в нашей, увы. Нет, детей у нас нет. - Жаль… Вот у Ангелины Алексеевны детей тоже не было. Она очень хотела, но не получилось. И тогда она взяла свою Машу. - Как это взяла? – женщина растерянно посмотрела на Маринку. - Ну так. Пошла в детский дом и взяла. Маша была тогда еще маленькая. И Ангелина Алексеевна стала ее мамой. Она очень хорошая мама, вы не думайте. Маша уже взрослая. У нее свои дети есть. Только живет в другом городе. А Ангелина Алексеевна к ней в гости ездит. - А кто это, Ангелина Алексеевна? - Мамина клиентка. Мама ей красивые вещи вяжет, а Ангелина Алексеевна ей про Машу рассказывает. Я слышала. - Понятно… Голос женщины прозвучал как-то странно, но Маринка на это уже не обратила внимания. Она вдруг вспомнила, что мама вот-вот уйдет на работу. А перед тем как уйти, она, как всегда, будет искать Маринку во дворе, чтобы в сотый раз рассказать, как и что греть на обед. Как будто Маринка маленькая и сама не понимает! Но понимание пониманием, а вот если мама ее во дворе не найдет, Маринке достанется! - Ты куда? – хозяйка дома удивленно посмотрела на вскочившую с места Маринку. - Мне идти нужно. Простите. Меня мама искать будет. - Да? Тогда, конечно, иди. Пойдем, я тебя провожу! Маринка скакала через ступеньки, а сама думала, какие же все-таки есть на свете грустные принцессы. Это только в сказках все хорошо и правильно, а в жизни вон как бывает… Маринка еще не раз приходила к знакомой двери, чтобы посмотреть на красавицу-куклу, но постучать так и не решилась. Ей казалось, что если эта дверь снова откроется, то принцессе, что живет там, будет больно с нею разговаривать. Ведь Маринка теперь знала про нее так много… Конечно, она никому и ничего не рассказала. Маме – потому, что та ее заругала бы за то, что Маринка ходила в гости без спроса. Подружкам – потому, что те все равно вряд ли поняли бы что-то в этой грустной сказке. Маринка и сама не слишком много в ней поняла. Кроме одного. Если кто-то тебя любит, то легче вынести любую беду. Но и самому тоже любить надо. А то тем, кто любит тебя, будет больно не меньше. А какая же это любовь, если кому-то больно? О том, что у сказки счастливый конец, Маринка узнала далеко не сразу. Почти год спустя после того странного разговора с соседкой, в дверь Маринкиной квартиры кто-то постучал вечером. Маринка делала уроки и решила, что сочинение важнее, чем гости. С кем тихо разговаривала в коридоре мама она догадалась только тогда, когда та вошла в комнату и осторожно поставила перед Мариной на стол ту самую куклу. - Что это? – шепот Маринки был таким тихим, что Галина его едва расслышала. - Просили тебе передать. И еще – благодарность. - За что? – Маринка смотрела на куклу, не решаясь коснуться ее. - Я сама не очень поняла. За Машеньку, дочь. И за Максима. Я не знаю, что это значит. Так сказала соседка. А еще она сказала, что они уезжают в другой город. И она очень хочет, чтобы кукла эта осталась тебе на добрую память. Может быть ты мне теперь расскажешь, что все это значит? - Хорошо. Только сначала, мам, я расскажу тебе сказку. - Зачем? - Потому, что это важно. Без этой сказки ты ничего не поймешь. - Ну хорошо! – Галина коснулась локонов куклы и улыбнулась. – У нее волосы совсем как у тебя. - Правда? - Да. А еще она такая же красивая, как ты. - Мам, не выдумывай! - В зеркало на себя посмотри! Кукла, конечно, прелестная, то ты у меня куда как лучше! Ладно. О чем это мы? Ах, да! Сказка… Я слушаю! - Жили-были в одном королевстве… Маринка рассказывала сказку, а сама ходила по комнате, прижимая к себе куклу. В какой-то момент она остановилась у окна и, выглянув во двор увидела, что в большую белую машину грузит чемоданы высокий мужчина, а рядом стоит та самая «принцесса». И Маринка вдруг замолчала, а потом рассмеялась и помахала им рукой, хотя понимала, что они ее не видят. Ведь только сейчас она поняла, что принцесса, наконец, стала королевой. А все потому, что на руках у нее был маленький принц, который вертелся, пытаясь вырваться из маминых объятий. И, когда она его все-таки поставила на землю, он бодро затопал прочь от машины. А король и королева рассмеялись, догнали его и долго тормошили, слушая, как он хохочет. Машина давно уже уехала, а Маринка все стояла у окна, глядя на темную улицу и гадая, какое продолжение будет у этой сказки. Автор: Людмила Лаврова.

Молодая женщина сидела прямо на полу в проходе. Одной рукой держалась за край нижней полки, второй сжимала живот так, что побелели пальцы. Рядом на коленях стоял муж. Он смотрел на неё совершенно потерянными глазами. — Машенька... Потерпи... Сейчас доедем... Она только отрицательно покачала головой. В этот момент её снова скрутило от боли. Я присела рядом. — Какой срок? — Тридцать... восемь недель... — Воды отошли? Она молча кивнула. Я уже тянулась к рации. — Начальника поезда срочно на связь. Ответ пришёл почти сразу. Скорую уже подняли. На ближайшей станции врачи будут ждать прямо у вагона. Только до этой станции оставалось почти пятьдесят минут. Я посмотрела на Машу. Потом снова на рацию. И поняла. Пятьдесят минут у нас нет. Наверное, беда всегда начинается одинаково. Первые несколько секунд никто не понимает, что делать. Потом начинается паника. — Да остановите уже поезд! — Здесь врач есть?! — Господи... — Воды несите! — Нет, не воды! — Телефон где?! Кто-то уже пытался дозвониться до скорой, забыв, что поезд несётся среди тайги и связь постоянно пропадает. Маленький мальчик заплакал. Его мама растерянно прижимала сына к себе, сама не понимая, кого сейчас успокаивает — его или себя. Муж Маши метался по проходу. То хватал сумку. То снова бросал её. То опускался перед женой на колени. — Это я виноват... Надо было раньше ехать... Надо было самолётом... Маша даже в такой момент нашла в себе силы сердито посмотреть на него. — Замолчи... От этого легче не станет... И вдруг среди этого шума прозвучал спокойный голос. Негромкий. Но почему-то его услышали все. — Мужчина... Возьмите жену за руку. И больше никуда не отходите. Люди расступились. По проходу медленно шла невысокая пожилая женщина. Она сняла с головы платок. Аккуратно положила его на полку. Закатала рукава кофты. И спокойно огляделась. — Девочки, освободите купе. Чистые простыни есть? — Есть! — Полотенца. — Сейчас! — Горячая вода. — Уже несут. — Детей отсюда уведите. Быстро. Она не повысила голос ни разу. Но уже через минуту весь вагон работал как один человек. Парень в спортивном костюме принёс кипяток. Кто-то достал влажные салфетки. Кто-то придерживал дверь. Я вдруг поймала себя на мысли, что уже просто выполняю её команды. И только потом спросила: — Простите... Вы врач? Она мельком посмотрела на меня. — Акушерка. Сорок лет в роддоме. И снова повернулась к Маше. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Дышим вместе. Вот так... Хорошая моя... Ещё немного... Время перестало существовать. За окном мелькали деревья. Поезд всё так же уверенно стучал колёсами. Будто ничего особенного не происходило. А в маленьком купе рождалась новая жизнь. Когда раздался первый детский крик, в вагоне стало невероятно тихо, как будто кроме этого крика ничего больше не существовало. Муж Маши медленно сел прямо на пол. Закрыл лицо ладонями. И заплакал. Не громко. По-мужски. — Девочка... — только и смог прошептать он. Пожилая женщина осторожно завернула малышку в простыню. Улыбнулась ей. И только тогда я заметила, что у неё самой дрожат руки. Через несколько минут поезд остановился. На платформе уже стояла скорая. Врачи быстро осмотрели маму и ребёнка. — Всё хорошо. Успели. Когда носилки уже катили по перрону, я подошла к той самой женщине. Она стояла молча и смотрела вслед машине скорой помощи. — Спасибо вам... Она покачала головой. — Не мне спасибо. Сегодня просто так совпало, что я оказалась в этом вагоне. Мы ещё немного помолчали. Потом она тихо сказала: — А ведь утром я мужа похоронила... Сорок пять лет вместе прожили. Домой возвращаюсь одна. Я не знала, что ответить. Она долго смотрела туда, где уже скрылась машина скорой помощи. Потом едва заметно улыбнулась. — У одного человека закончился жизненный путь. А у другого — только начался.. Поезд дал гудок. Пассажиры заняли свои места. Занялись привычными делами. Завтра будет новый день и новая история, а сегодня здесь появилась новая жизнь...

«Кофе, Лёшенька, следует покупать только в кофейнях, и не абы каких, а проверенных. Кофе должен бодрить, иметь приятный вкус, сбалансированный и не пережжённый! Учу тебя, учу…» — на этот моменте она обычно махала рукой и отворачивалась. Она от него вообще всегда отворачивалась. Чуть что не так, губы надует, затылок свой развернет, дышит так тяжело, будто стометровку пробежала без подготовки, сопит. Ну как ребенок, ей богу! Нельзя что ли сказать, что не так, что опять не срослось, не сложилось, чем прогневал он, Алешка, свою королевишну. Но надо же держать паузу, мхатовскую. А еще лучше такую, что и сама она, Нина, забывает, на что обиделась… Вот и сейчас, стоило Алексею прийти домой, Нина встретила его на пороге, тяжело вздохнула, не здоровается. Что такое? Что опять неблагополучно?! — Ниночка, милая, а я нам тортик купил! — попытался обрадовать девушку Алеша. Ну уж куда там… Торт отправился на балкон. Хорошо хоть не в окно. Она даже не оценила, что он с вишней, ее любимый. И Алеша любимый дома, уставший, замотанный, вон, пальчик на работе порезал, кое–как изолентой замотал… Синей… — Нина, что опять? Молчит. Только выключателем на кухне пощелкала. Лешка нахмурился, потом хлопнул себя по лбу. Лампочки! Он обещал купить лампочки! А они какие–то особенные, их в ближайших магазинах не продают, надо ехать в строительный. — Нин, — вкрадчиво сказал мужчина, подошел к девчонке, провел руками по ее плечикам. — Нин, а давай ужин при свечах организуем? Ты, я, пламя… А потом… — Он поцеловал её в шею, она поежилась. — Потом и мы будем пламя. Жаркое, нежное, а? — Да? — взметнулись вверх ее бровки. Похоже, Нина уже стала пламенем, только не совсем нежным. — А мне этот самый ужин впотьмах делать? Ты изоленту на всех привез? У меня десять пальцев, все придется заматывать! Да и ужин я готовить не буду. Тебе бы только брюхо набить. А где ты был? Всё это время где был? Она с силой толкнула кухонный ящик, тот захлопнулся, зазвенели вилки. Алексей вздохнул. А вот достало. Всё это достало! Жизнь эта уже в печенках сидит! Вот хорошо было одному, ой, как хорошо! Ниночка иногда только приходила в его берлогу, хлопотала, ухаживала, стряпала разные вкусности, а потом уходила. И никто не ссорился. А теперь… Переехала, сказала, что замуж за него не пойдет, так поживут. Алексей, было, возмутился, хотел стать, так сказать, полноправным собственником своего семейного счастья, но Нина только рассмеялась: «Ты чего?! Я свободный во всех отношениях человек! Так что или живу, или разбежимся!» И вот теперь этот свободный во всех отношениях человек что–то кричала, топала ногами, потом стала говорить какие–то гадости про Алексея как мужчину. Да ничего он не может, да по хозяйству полный ноль, да плинтус в гостиной починить не в силах, да… У них с Ниной давно не ладилось. Но разойтись было как–то жалко, признать, что любовь ушла, значило поставить точку, а это всегда нелегко… Хватилась оба за соломинку, вели себя, как обычно, как должно в ситуации почти жены и почти мужа, а искры не было и в помине. Алексей ощущал это меньше, Нина чувствовала остро, явно, от этого она и нервничала… — Да пошел вон! — припечатала она в конце, отвернулась. — Надоело! Всё. Уходи. Я не могу дышать рядом с тобой! Повисла пауза. Казалось, даже воздух в легких застыл, сжался. А потом Лешка схватил с тумбочки барсетку, снял с вешалки свою куртку, добротную, кожаную, с мехом внутри, и ушел, хлопнув дверью. — Лёша! Ты куда на ночь глядя?! — выскочила за ним в одном тонком халатике Нина, сбежала по лестнице, топая каблучками своих модных, с пушистыми помпонами тапочек. — Алексей, вернись! Я сказала, вернись!! — Я пошёл вон! — гаркнул тот и нырнул в снегопад… Долго пробирался по пробкам к окраине города, где раскинулся огромным, горящим тысячами огней космическим кораблем строительный магазин «До лампочки». Здесь было всё от шурупчика до досок и ванных. И лампочки были. Алеша походил по залу, поглазел на газонокосилки, примерился к одной, решил, что купит себе такую на дачу, потом свернул в электротовары. О Нине старался не думать. Она свободный человек, он тоже. Так и пусть. — У вас только лампочки? Сколько? — устало спросила кассир. — Пятьдесят, — с каменным лицом ответил мужчина. — Про запас. Кассир кивнула, сложила всё в пакет, улыбнулась дежурной улыбкой, пожелала хорошего вечера. — Ага! Очень хорошего! — кивнул ей Алеша. — И вам. — Ой, спасибо, — вдруг совсем не по–дежурному засмущалась кассир. Сегодня она поедет к подруге, они будут пить вино, есть виноград и сыр, смотреть любимые комедии и хохотать… … Допив отвратительный кофе, Алеша заметил справа какое–то суетливое движение. У внедорожника копошились двое, кажется, мужчина и женщина. Мужчина кричал, размахивал руками и хлопал дверцей машины, а женщина судорожно вынимала из багажника какие–то коробки, потом бросала это занятие, вешалась на шею к мужчине, что–то говорила. Тот ее отталкивал, опять хлопал дверцей и бил ногой по колесу. Лёша наблюдал, как растет гора вещей рядом с женщиной. Коробки и свертки лежали прямо на снегу, сверху их тоже уже накрывал снег, а мужчина прыгнул на водительское место, ударил по газам и, обдав растерянную спутницу грязным талым снегом, укатил в неизвестном направлении. Женщина сначала всё смотрела ему вслед, потом наклонилась и подняла что–то с земли. Цветок в горшке. Какой–то экзотический цветок. Она спрятала его под курточку, как птенца, приподняла воротник. Минуты через две она стала куда–то звонить, видимо, вызывала такси. Но безуспешно. Покупки уже превратились в одну монолитную горку снега, женщина, замерзая, начала притоптывать. Алеша хотел уже поехать домой, но тут Нина прислала сообщение, грубое, нехорошее, в конце желала всех благ. Мужчина бросил телефон в бардачок, включил навигатор и подъехал к озябшей незнакомке. Опустив стекло, он поинтересовался: — Вас подвезти? Что же вы такси не вызовите?! — А? Что? — женщина сняла с головы капюшон, отогнула «ухо» своей шапки. — Извините, вы мне? — Вам. Я могу вас подвезти, — сам себе удивляясь, сказал Алеша. — Нет–нет, не нужно… — замялась она. — Это далеко. Даже таксисты не хотят меня туда везти. Я как–нибудь на автобусе… Оба посмотрели на груду вещей. Женщина обреченно вздохнула. — Я вам заплачу. Вы скажите, сколько, у меня есть деньги! — чуть не плача пробормотала она. — Но это далеко. Очень. Вам, наверное, будет неудобно! Алексей вышел из машины, открыл багажник. Поискав кармане перчатки и поняв, что потерял их где–то в магазине, плюнул, полез в сугроб голыми руками. — Да, да… Там коробки. Очень хрупкое… — всё мешалась ему женщина. — А тут люстра. А здесь посуда. А вон там… — Сядьте в машину! — велел ей Алексей. — Просто сядьте. Там работает печка, вам будет тепло и уютно. Женщина пожала плечами, кивнула, полезла в салон, потом сдала назад. — А можно я на переднее сидение сяду? Дорогу буду показывать… — Можно! — подняв что–то тяжелое, опять рявкнул Алеша. — Суета сует! — добавил он. Так любила говорить его бабушка. Когда всё было спрятано в багажник и навалено на задние сидения, Алеша отряхнулся от снега, сел на водительское кресло, похлопал ботинками друг о друга, как в цирке морж ластами, захлопнул дверцу. Стянув шапку и взъерошив волосы, он повернулся к пассажирке. — Куда вам? — В Чаны… — тихо ответила она. — А вас, наверное, ждут дома… — Чаны? Не ждут меня. Так… Так… — Он искал эти проклятые Чаны в навигаторе, тот зависал, но наконец проложил хитрый, витой маршрут. Алексей присвистнул. — Я же говорю, это далеко. Такси отказывались ехать, потому что далеко. И вам неудобно, да? — опять залепетала женщина, потом вытащила из–за пазухи свой цветок, замолчала. Она так на него смотрела, как на ребенка, как на первенца, которого родила в муках, а теперь любуется. Алеша прищурился, рассмотрел. Каланхоэ. Мало кто из мужчин разбирается в цветах, но Лешина мама держала когда–то магазин, сын ей помогал, вот и выучил, что да как. — Любите их? — кивнул он на цветок. — Капризные. Надо держать в темноте определенное время, а то не зацветут. — Да, спасибо, что предупредили. Но это не мне. Маме. Она давно хотела… — пожала плечами женщина. — Меня Светланой зовут. — Алексей… Из Москвы выбирались долго. Алеша молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, Света смотрел в окошко, вздыхала. Потом ей кто–то позвонил. Она аккуратно поставила горшок с цветком на колени, ответила. — Мамочка! Привет. Я еду. Я буду нескоро, дороги замело совсем. Ты не скучаешь? Алеша услышал, как в трубке что–то пропищало, покосился на Свету, но та совершенно спокойно кивнула, улыбнулась. — Ну и отлично. Ты включи пока себе что–нибудь. Только не работай, я тебя прошу. Надо отдыхать. Ты просто испортишь глаза! А я везу тебе сюрприз! Ты жди, пожалуйста, хорошо? Трубка опять ответила писком. — Целую, мамуля! И… И ты не жди нашу машину, пожалуйста. Петя забрал ее. Я потом расскажу. Пока, мамуля! Светлана убрала телефон в карман. Алексей кашлянул, потом спросил: — Значит, в Чанах живете? Это город? — Нет. Поселок городского типа. Смешное, нелепое название, согласна. Но что же делать… Чаны так Чаны. Алексей покачал головой. Он не очень любил быть за городом. Не любил дачи, деревни, поселки, мелкие городишки. «Это снобизм, Алеша! — всегда твердила ему Нина. — Там тоже живут люди, там много хороших, красивых зданий, это тоже исторические места!» Алексей кивал, но ничего не мог с собой поделать. Нина не понимала, что он так не любит в этих покосившихся, с облезлыми стенами домах, в этих улицах, которые не знали, что такое новый асфальт и толстенные, широкие поребрики; что же такого плохого в притулившихся в самом тупичке церквушках и старых кладбищах. Нина думала, что Лёшка презирает их, смотрит свысока, кичась своим московским происхождением. А тут совсем другое… — Чаны… Как же вас в них занесло–то, а? — задал мужчина свой следующий вопрос. Ну никогда бы он не поверил, что Светлана в этих Чанах родилась и выросла. — О! Это долгая история. Я заметила, вам неприятно ехать туда? Я могу выйти, поймать попутку, — вдруг засуетилась Света, принялась застегивать курточку, поправила шапку. Её меховые «уши», как у спаниеля, упали вниз, когда она развязала узелок. — Да нет. Вот моя девушка, уже бывшая, надо аолвгать, тоже меня всегда упрекает, что не люблю за город выезжать. Да мне просто так жалко всех там, в этих городах, поселках, деревнях. Иной раз вообще непонятно, как там люди выживают, особенно в деревнях. Никаких коммуникаций, удобств, как в каменном веке. Ни больницы, ни магазина большого, чтобы там было всё, ни развлечений… Грустно. А еще грустно, когда дома красивые гниют, потому что никому не нужны. А поскольку я не могу это исправить, то и мучаюсь, стараюсь не ездить, не смотреть, не рвать душу. Мой отец был архитектором. Ну, конечно, занимался мелкими проектами, дачки строил, коттеджи, только иногда его привлекали его к коммерческим застройкам. У нас дома всегда было много книг по архитектуре, с фотографиями, чертежами. Усадьбы, купеческие дома, дома известных меценатов, просто затейливые постройки — я пересмотрел, кажется, всю нашу матушку–Россию, не выходя из дома. И всё это величие превращается в тлен. Папа очень переживал, организовывал какие–то сборы на восстановление, потом бросил, когда какая–то компания забрала все деньги и исчезла. И стал просто вздыхать, рассматривая здания на старых фотографиях. Вот и я заразился этой болезнью… Алексей замолчал, Света кивнула. — Ну, Чаны — это достаточно современный поселок при заводе. Завод, правда, уже не функционирует, а люди остались. У нас чистенько, одинаковые дома, одинаковые у всех шторки на окнах. Старинных построек нет. Хотя вру! У нас же есть церковь! От нее осталась, правда, только колокольня и пара–тройка стен, но… Моя мама любит ходить на это место, говорит, что там ее посещают самые светлые мысли и….и проходят обиды. Мне не помогает, а ей даже очень. — А есть на кого обижаться? — Алеша включил «дворники», потому что опять повалил снег. Впереди мелькали огоньки чужих машин, сзади рвалась куда–то машина Скорой. Алеша прижался к обочине, пропустил ее, потом опять вклинился в поток. — Извините, я видел, как тот мужик вас… Ну, из машины выволок, на снег ваши вещи бросал. Муж? Светлана сначала вспыхнула, отвернулась, ей было неприятно, что этот приятный молодой человек видел, как ее унизили, обидели, а она ничего не могла поделать. Но потом кашлянув, ответила: — Не муж. Брат. Младший. Да вы не поняли, ему просто нужна была машина. Его машину забрали, вот он и… Ерунда, одним словом. — Ерунда? — усмехнулся Алеша. — Вы меня, конечно, извините, но по–моему, с сестрами так не поступают. Да вообще ни с кем так не поступают. Неужели за счет вас… Светлана его перебила, отрицательно покачала головой. — Нет! Он просто так привык… Ну, что если ему что–то нужно, то он это получает. Так мы его воспитали. Сами виноваты. Он очень умный, образованный человек, он много умеет и знает… Он… — Свинья, — договорил за нее Алексей. — Самая настоящая. Я–то думал — супружеская склока, не влезал, а тут вон оно как… И зачем же вам люстры, сервизы и прочие ваши грузы? Ремонт? — В каком–то смысле. Моя мама писатель, не бог весть какой известный, но на кусок хлеба зарабатывает. У нас была в Москве квартира, на Зубовском бульваре, очень просторная, светлая. Напротив «РИА–новостей». Дом старинный, красивый. Мы часто с Петей, моим братом, гуляли по переулочкам, доходили до Нового Арбата, рассматривали там картины, людей. Петя очень любил глазеть на иностранцев. Они казались ему как будто инопланетянами. Очень его притягивали. Он хотел тоже, когда вырастет, ездить по другим странам, знакомиться с их культурой, бытом, стать вот таким же инопланетянином. Петя на десять лет младше меня, я его, считайте, вырастила. Я и родители, конечно. У Петьки было всё, все самые чудные игрушки, самые модные одежки, какие только можно. Он был нашим кумиром. — Собственный нагловатый божок, — не удержался Алеша, посигналил кому–то, свернул в крайний правый ряд, готовясь съехал с шоссе. — Нет–нет! Он просто нам всем очень дорого достался! Мама его родила, а он не дышал, понимаете? Совсем не дышал. Мама плакала постоянно, а мы с папой ничего не могли сделать. Врачи никаких прогнозов не давали, маму выписали, а его, Петю, — нет. Он два месяца лежал в больнице, боролся. Он болел какой–то вирусной инфекцией, кажется, стрептококком… Когда его выписали, мама опять стала такой, как раньше, она стала смеяться, писать. А до этого как будто таяла. Она ожила вместе с ним. И тогда я поняла, что если… — Если Петеньке будет хорошо, то и маме тоже. И тогда вы стали угождать ему, — перебил ее мужчина. — Что, это так очевидно? — грустно спросила Света. — Но это произошло как–то само собой. И я хотела, чтобы всем нам было хорошо… Я помогала ему с уроками, ходила на родительские собрания, потому что мама с отцом не могли, были заняты, возила в музеи, читала ему на ночь. И мама радовалась, какой у нас хороший Петя. Когда я… — А вы? Вам она не радовалась? — опять перебил ее Алеша. — Ну снова вы перебиваете… Радовалась. Но я же не умирала у нее на руках. Меня она не теряла. Я была надежным человеком, взрослым, самостоятельным. Вы думаете, что я должна ревновать? — Ага. Это было бы правильно, — кивнул водитель. В животе у него заурчало, он смущенно запахнул куртку. — Давайте включим радио? — предложила Светлана, улыбаясь одними уголками губ. — Дальняя дорога всегда хороша под звуки радио. Алешка мысленно поблагодарил ее за то, что помогает ему не смущаться. А в животе опять настойчиво заурчало. Он нажал кнопку на магнитоле, нашел, где передают джаз. — Вы любите такую музыку? — запоздало поинтересовался он. Светлана даже как–то растерялась. — Ну… Ну мы же в вашей машине, значит, главное, что любите вы, — простодушно ответила она. Она вообще всегда уступала, всем и всегда. Очередь ли это в кассу, борьба ли за должность на работе, конкуренция за последний оставшийся на полке товар, — Света лучше отдаст всё, лишь бы не устраивать сцен, не злить человека. Она считала, что все то, что ей причитается, все равно придет. Только нужно ждать. Она до сих пор занимала невысокий пост в компании, где работала с окончания института, потому что уступала. А вот сегодня уступила брату машину, хотя она ей была нужнее… — И вы всегда такая? — покосился на нее Алексей. — Извините, бесхребетная? Она могла бы обругать его, запустить в него цветком, приказать высадить ее в этом белом, без единого деревца поле, мимо которого они проезжали, обозвать, высказаться обо всех мужчинах и о нем, в частности, но она просто кивнула. Он даже опешил. — Вот прямо так? — его брови поползли вверх. — Так. Нинка бы его убила тут же, на месте, прямо за рулем, скажи он ей такие вещи. А эта Света просто признала, что готова терпеть поражение везде и всегда. — Треш! — пробормотал он. — Я всегда уступала маме, папе, Пете. Это же хорошо, когда в семье мир и благодать, когда не ругаешься, а дружишь! — смущенно добавила она, отвернулась. Она уступила братику свою комнату, съехала к бабушке, потом в общежитие. Она уступила матери, пошла в Политех, но всегда хотела быть химиком. Она уступила. Так было правильно. Так никто не ругался. И мама могла творить. — Понимаете, — решила она оправдаться. — Моя мама не может работать в злой, как она это называет, обстановке. Давайте, я включу радио погромче! — Лешкин живот урчал всё настойчивей. — Так вот, мама пишет, ей нужна благодать. Ну сложно разве это устроить? Мужчина покачал головой, пожал плечами. — Да что ж она такое пишет, что ей нужна благодать? Вы понимаете, что просто… просто стелетесь под их желания, под желания других людей! — Алексей развел руками. — А вы сами?! Вы же тоже живая, вы красивая в конце концов! Это ваши желания надо исполнять, в ногах у вас валяться! А этот брат Петр ещё тот змеёныш! И не просите, не остановлю я машину! — Мама пишет сказки, — тихо сказала Светлана. — Оно и видно! — не сдержался Алеша. — А вы ей жизнь, как в сказке, создали. Верно? Ну, признавайтесь, как так вышло, что с Зубовского бульвара вы перекочевали в эти ваши Чаны?! Там энергетический столб из космоса? Вдохновение межгалактическое что ли нисходит? — Не кричите. Я расскажу. Вы просите, я расскажу. — Вот опять вы уступаете? Ну поистине странная вы женщина! Другая давно бы обругала и надулась! А вы… — Так рассказывать или нет? — с вызовом уточнила Светлана. Ей как будто нужно было, обязательно нужно было выговориться, непременно! — Валяйте. Там, на заднем сидении, рядом с вашими кухонным скарбом и коробками шурупов лежит пакет с булочками. Будете? Хотя что я спрашиваю?! Ешьте, Света, булки, и рассказываете! И опять послушалась, про себя хихикнул Алеша. Ест… Ну и хорошо. Она красиво ест, приятно шуршит бумажным пакетом, старается не крошить. Уютно как–то. — Так вот, недавно умер наш отец, предварительно записав квартиру на Петеньку. Я не претендовала, пусть ему будет хорошо. И мы там все жили. А через полгода Петя вдруг поднял вопрос о том, что надо разменять нашу квартиру на две. Он у нас, знаете ли, любвеобильный, каждый месяц новая барышня. А их, этих барышень, надо куда–то приводить. Купить ему отдельную квартиру мы не могли, он сам тоже. Решили разменять. Он у нас юрист, сказал, что сам всем займется, а мы пока должны отдыхать. У мамы как раз вышла новая книга, я сопровождала ее в поезде с презентацией по Подмосковью, а когда вернулись, Петя радостно сообщил, что разменял квартиру. Нам с матерью он нашел прекрасную двушку в Чанах. И вот тут я оказалась полной дурочкой. Я думала, что это Чонгарский бульвар в Москве. Ну мало ли, как его называют! Не центр, далеко не центр, но зато район зеленее. У меня там жила одно время знакомая, я ездила к ней на метро, а потом на трамвае. Очень удобно. — Безумно! — поддакнул Алеша. — Не перебивайте, пожалуйста. Так вот, я подписала все документы. Петя юрист, он всё хорошо обставил и… — И вы поехали с матерью в Чаны, к черту на куличики, а Петя где теперь? Даже не могу представить! — Он… Он взял себе квартиру рядом с МИДом. Но разве это стоит моих слез?! Разве… — Светлана всплеснула руками, чуть не опрокинула на пол цветок. — Стоит. Вас выкинули, вами пренебрег ваш же близкий человек. А вы проглотили и запили благодарностями. Ужас, Светлана! Это ужас! И… дайте угадаю снова! Вам досталась «убитая» квартира, и вы там сделали ремонт? А вот теперь обставляете? Женщина кивнула, а потом вдруг улыбнулась. — А знаете, как это здорово, начинать что–то с нуля? Вот прям с нуля–нуля?! Мы приехали туда, а там голые стены, электрика старая, с потолка провод свисает, и лампочка качается, по стенам тени танцуют… А за окном — река. Не очень близко, но видно хорошо. Не в каменных набережных, не с магистралями и машинами, а просто река. У мамы сразу пришла на ум новая идея, она теперь работает над трилогией сказок. Она так счастлива, так счастлива… А я работаю удаленно, мне хоть откуда можно работать. Очень удобно. Ну что вы качаете головой?! Что вы ею качаете?! Да! — она вдруг выпрямилась, ее голос стал звонким, взбирался на высокие ноты. — Да, я прошляпила всю свою жизнь, квартиру, любимую профессию. Я всем вечно уступаю, стараюсь сделать людей вокруг счастливыми! Да, половина моих покупок — это для соседей. Кухонная мелочь, скороварка, отвертки, этот, как его… шуруповерт, лобзик, обои, вон, пять рулонов, лекарства, полка для книг, фломастеры, альбом — это для наших соседей и местной школы. Рядом с нами живут старенькие люди, им всё тяжело, они не успевают за изменениями в жизни, у них нет смартфонов, они пугаются всего этого. Сходить в банк, расплатиться картой — всё это вызывает у них ужас. И мы им помогаем. В школе учится совсем мало детей, я привожу им краски, кисточки, пластилин. Я веду там кружок вышивания, и знаете, что?! Да не нужна мне Москва, Зубовский бульвар, Петя этот с его машиной! Да пусть ею подавится! А я буду жить так, как считаю нужным! Вот! И не надо меня переубеждать! И молчите вообще! И когда мы приедем сейчас, вы зайдете к нам, я познакомлю вас с мамой, и вы поужинаете. Нормально поедите, и я сварю вам кофе, потому что пить кофе из автомата — это невкусно! Понятно?! Она замолчала. Она была такая красивая, милая и смешная, тяжело дышала и надувала щеки, она так и не вытерла крем с губ, и теперь у нее были белые ванильные усы, несчастные, очень добрые глаза и курносый нос. Алеша еле удержался, чтобы ее не поцеловать. Вообще–то он с первыми встречными не целуется, но эта женщина с кульками и пакетами, с коробками и авоськами не «первая встречная». Она какая–то особенная… — Понятно. Дальше куда? Вы знаете? Говорите, навигатор уснул, — пробурчал мужчина. — Ах, да! Нам туда. Потом на развилке направо, потом через узкоколейку… — Она, щурясь, вглядывалась в дорогу, кивала, указывала пальчиком направление. — И не вздумайте нас жалеть! — вдруг опять строго сказала она. — Я считаю, что сама во всем виновата. А жалость унижает. Я же не побитая собака! — Нет. Не побитая и не собака, — согласился Алёша, вырулил на проселочную дорогу. Звякнули в коробке тарелки, подскочив на кочке, Света крепко сжала в руках горшок с цветком и замолчала… … К дому они подъехали уже ближе к одиннадцати. Света выскочила из машины, осторожно подхватила цветок, вынула из сумки ключи. — Алеша, я всё сама вытащу, правда! Вы просто проходите, там у нас тепло и хорошо. Я сейчас подогрею ужин! Вот! Вот сюда! Она вела его по лестнице небольшого многоквартирного дома. От батарей шло огненное тепло, от этого Алешу разморило. Да и устал он, перед глазами мелькали черные мошки. — Ну вот и наша квартира. Дверь еще не заменили, Я только заказала. Проходи… те… Мама, это Алексей. Он меня довез. Павлина Фёдоровна, выплывшая из комнаты в каком–то огромном, зефирно–розовом балахоне, пришла от Алеши в совершеннейший восторг, называла его ласкательными именами, величала царевичем, спасителем, добрым молодцем, а мужчина в свою очередь осматривался. Уютно, просторно, светло. «Мебели маловато, — сокрушалась Павлина Фёдоровна. — Но зато есть, куда шаг ступить»… Она ещё что–то говорила, но Алеша не слушал, он смотрел в окошко, за которым, как и обещала Света, была видна река. Она темной змеей уходила к горизонту, кое–где были на ней пятна почерней — проруби, где местные мужики рыбачат, присев на хлипкие свои складные стульчики. Над рекой, поросшим лесом холмом, над вихрящимся поземкой полем взошла луна, разлила по снегу голубовато–желтый свет, заплясала в морозном воздухе, дунула на тонкие, полупрозрачные облака, прогнала их. Она теперь владычица этой ночи. Она, и больше никто… — Я больше не могу, — взмолился Алексей, когда Света предложила ему еще порцию пельменей, своих, домашних. — Я лопну, и вся ваша красота испортится. — Нет, этого нам не нужно. Ну ладно. Кофе. — Света ловко перелила из турки горячий напиток, подала гостю. Ей нравилось за ним ухаживать, вкусно готовить, вдруг вспомнить, что в холодильнике есть пирожные, вынуть, выложить их на тарелку. Потом, всё еще не угомонившись, принести варенье, мед, джем, мармелад. — Светочка, наш гость заработает себе диабет! — покачала головой Павлина Фёдоровна. — Или мы закормим его до смерти. — Мама! — покачала головой Светлана. — Он нас спас! Мы должны его порадовать. Это он привез тете Гале поварешки, это он привез шурупчики и саморезики дяде Кириллу из пятой квартиры… Ну в общем всё он. И я хочу его отблагодарить. Павлина кивнула, царственно, медленно, улыбнулась разомлевшему Алексею. — Ох… Ну, мне пора. Поеду, — мужчина наконец встал, улыбнулся. — Спасибо. — Это вам спасибо! Так выручили! — замахала руками Светлана. — Я вам заплачу. Сейчас! — Не надо. Я не возьму, — уверенно, так, чтобы не было возражений, ответил Алексей. — А вот что вы будете решать с машиной?! Она вообще чья? Здесь без машины туго же! — Машина? Она моя, — ответила уже откуда–то из комнаты Светина мама. — Да вернёт ее Петя, вернет. Он надоел мне что–то, я заявила об угоне машины. — Мама! Да ты ли это?! — осела Света на табуретку. В любом доме на любой кухне всегда есть табуретки, на которые принято «оседать». — Это я. Я тоже расту сама над собой, Света. Машину ищут. Он не может на ней ездить. Я не вписывала его ни в один документ. Света, а я очередную главу написала, слышишь? — вдруг без передышки выдала Павлина. Но дочка её не слышала. Она вообще ничего не слышала, потому что целовалась в прихожей, в многоквартирном доме, в Чанах. И Алеша целовался. И Свете в отличие от Ниночки не нужно было дышать рядом с Алексеем. Они как–то обходились без этого. Павлина Фёдоровна, не дождавшись восторгов дочери от того, что она, Павлина, такая умная да хитрая, выглянула из своей комнаты и тоже перестала дышать. «Ну как красиво целуются! — только подумала. — Как красиво! Это ж написать, ох, как знатно выйдет!».. … Алексей приехал домой поздней ночью. Тихо поднялся на этаж, тихо открыл дверь. Было темно. В спальне Нина всегда оставляла для него ночник. А сегодня — нет. «Хорошая она была, Нина… — подумал со вздохом Алексей. — Но, видимо, мы не друг для друга. Честно ли вот так найти Свету, бросить Нину? Это, наверное, очень нечистоплотно… Ох, дела… Пусть у Нинки всё будет хорошо!» Алеша включил свет, прошел на кухню. Там на столе лежала записка. Нина пылко «рвала» с Алешей, просила не писать и не звонить ей. Да он и не собирался… Даже неудобно от своего счастья стало. Он позвонил Светлане, мычал что–то, смущался, как мальчишка, она спрашивала, как добрался. Уютно так спрашивала, мурчала, как кошка. Хорошо… Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Саше уже тридцать пять, но он до сих пор верит в то, что чудеса иногда случаются. Особенно под Новый год. Пусть маленькие. Вот, например, вчера... Мама так расстраивалась, что у них нет елки: — Грустно, Сашка. Раньше все было по-другому, помнишь? Добрее, что ли. И елку мы почти каждый год наряжали. Помнишь ведь? Саша помнит. Он бы купил для мамы елку и в этом году. Но нельзя. Она будет ругаться, нервничать. Ясно же сказала: «Даже не думай! Это неоправданно дорого! Обойдемся!» И надо же: сегодня утром его попросили почистить снег на елочном базаре. Сашка убрал бурую, растоптанную сотнями ног жижу, выбросил хвойный мусор, посыпал песочком тропинку, ведущую в сетчатый загон с елками. — Молодец, спасибо! — сказал ему упитанный краснолицый елочный продавец. — Тебе как заплатить? Хочешь, дерево возьми. Вон там у меня некондиция. Конечно, Саша согласился. Выбрал из кучки подходящую елочку. Пусть лысенькую с одной стороны. Но это же не страшно: Саша поставит ее в угол неказистой стороной, а все красивое будет снаружи. Зато как обрадуется мама, какой праздничный запах наполнит комнату... Сейчас елочка стоит в парадной, в уголке, чтобы не мешать жильцам. Сашка предвкушает, как отнесет ее домой. Вот только почистит дорожки к подъездам. — Саш, будь другом! — это сосед со второго, Леха. Он хороший, хоть и «буржуй», как называет его мама. Леха тоже никогда не обижает Сашу. Зато часто просит о чем-нибудь. Саша обычно не отказывает. Он любит помогать. И работу свою любит. — Сашка, меня снегоуборщик закопал, выручай! — просит Леха. Саша берется за лопату и идет за Лехой к его машине. Большой, красивой, дорогой... Сегодня из сугроба торчит одна крыша. — Вот как они чистят? — возмущается Леха. — Эх, если не материться, то и сказать нечего! Поможешь? Саша кивает и берется за раскопки. Снега много, лопата с каждым взмахом кажется все тяжелее, но он быстро справляется. Леха доволен. Ныряет в салон. — Спасибо, Сашка! Держи! С праздником тебя! — Он протягивает Саше красивый, блестящий пакет, украшенный снежинками. Саша заглядывает внутрь и замирает: внутри целое богатство. Баночка красной икры, шампанское, шоколадка, симпатичный розовый шарик на елку... Он поднимает глаза на Леху, благодарит. — Да не за что! — улыбается тот и лезет в карман, достает купюры, сует в карман Сашкиной рабочей куртки. — А это за работу! Саше неудобно: и подарок, и это... Он что-то хочет сказать, но Леха уже не слушает, заводит машину и уезжает. Саша торопится домой. Надо отнести елку и Лехин подарок, а потом дочистить дорожки. Снег валит и валит... *** — Откуда? — спрашивает мама, когда гордый Сашка устраивает в углу свою елочку и протягивает матери блестящий пакет. Она так удивлена. Саша торопливо объясняет, что елку ему дали за работу и пакет, а еще деньги. Мама улыбается, а он счастлив: хоть одно ее желание он выполнил, порадовал. Она даже села на кровати, потянулась за байковым, теплым халатиком. Нездоровится ей сегодня. Частенько ей в последнее время нездоровится. Звонок в дверь. Саша открывает: это их соседка Оля. Она навещает маму. Иногда делает ей уколы. Оля Сашке нравится: добрая, красивая, работает в больнице. И маме она тоже нравится: — Эх, Сашка, была бы у тебя такая жена! Саша обычно только пожимает плечами. Он уже смирился с тем, что жены у него, похоже, не будет. Он знает, что женщины любят красивых, богатых и умных. А он ни то, ни другое и тем более не третье. — Зато ты работящий и добрый, — возражает мама, но потом признает Сашкину правоту. — Да, такое сейчас не ценится. А жаль. Оля тоже вряд ли стала бы его женой. Даже если бы была свободна... А она замужем. Ее Пашка — человек неплохой, но они почему-то часто ссорятся. Саша слышит их ругань через тонкие стены. — Надоело, я кручусь, как проклятая. Хоть дома покоя хочу! Так нет же! Ты опять зенки залил, — кричит Оля. — Я не заливал, — Пашку слышно хуже, он не кричит, только немного повышает голос. — Выпил чуточку, сейчас ужин тебе разогрею. Ну не ругайся, Оленька. Но она уже не может остановиться. Кричит, потом плачет и только после этого затихает. Из их скандалов Саша знает, почему Оля так недовольна. У нее папа был выпивохой. Матери жизнь сломал. Вот Оля и боится, что ее постигнет та же участь. Обычно они мирятся быстро. Но иногда Пашка уходит из дома и долго сидит на скамейке... — Как мама? — спрашивает Оля, Сашка пожимает плечами и провожает ее в комнату. Потом собирается и идет доделывать работу. *** Он кидает снег и думает о своем: «Надо еще забежать в магазин, купить что-нибудь к праздничному столу. Лехины деньги пришлись очень кстати». Они с мамой поиздержались в этом месяце. Лекарства дорогие, а мама что-то разболелась. У нее есть кое-какие льготы, как у пенсионерки, да и Сашка работает, но все равно перед праздником денег осталось совсем негусто. Наконец Саша окидывает оценивающим взглядом свою работу: он доволен. Пора в магазин. Он собирает корзину с умом. Может, он далеко не профессор, но деньги считать умеет. Купил все, что хотел, и даже упаковку дешевых сосисок по акции. Сосиски для собаки, которая увязалась за ним, едва он вышел со двора. Она дошла за Сашкой до дверей магазина, и он пообещал ей угощение. Пусть у нее тоже будет праздник. Выйдя из стеклянных дверей, Саша присаживается на корточки, разрывает зубами упаковку, вытаскивает из розового полиэтилена сосисочное тельце и протягивает собаке. Та тянется седым носом к Сашкиной руке, хватает сосиску, жует, урчит от удовольствия. Сашке жалко собаку. Она, похоже, старенькая... Ошейника нет, неужели ничья? Он встает, хлопает себя рукой по бедру: пойдем. Собачка виляет хвостом и бежит за Сашкой. Они вместе подходят к подъезду. *** Олин муж, Павел, понурившись, сидит на лавочке. Саша здоровается. Павел поднимает голову, кивает, хлопает рукой по скамейке: — Посиди со мной, Санек. Тошно мне. До праздника всего ничего, а мы опять с моей поругались. Да так сильно! Я ее не виню. Нервы у человека сдали. Просила же не пить до боя курантов, а я хлопнул рюмашку. Вот она и завелась. «Иди, говорит, отсюда! Празднуй в другом месте, раз моих просьб не слышишь!» Я и ушел... Хотел, чтобы она успокоилась. А теперь вот не знаю, как вернуться. Да и стоит ли? Уж очень она сегодня зла. Сашка слушает, собачка крутится у его ног. Он жалеет Павла, жалеет Ольгу, но что сказать, не знает. Не силен он в отношениях мужчин и женщин. Да и вообще пора домой, собака вон совсем замерзла: дрожит всем своим невеликим тельцем. Да и елку хорошо бы нарядить... Поэтому он предлагает Пашке пойти к ним в гости. — Да на кой я вам сдался? — отмахивается Павел, но в глазах его надежда. Саша говорит, что нужен, что будет гостем, что негоже человеку одному в праздничный вечер на улице мерзнуть. Пашка кивает. Они поднимаются по лестнице. *** Открыть дверь Саша не успевает. Из соседней квартиры выглядывает соседка, баба Маша. — А, это вы... — разочарованно говорит она. — А я-то надеялась. Сашка поздравляет соседку с наступающим и спрашивает: почему у нее красные глаза, неужто плакала? Баба Маша всхлипывает. Сашка удивлен. Ведь день назад она, торопясь в магазин, вся лучилась счастьем: «Дочка должна приехать, внука привезти! Надо салатиков наготовить, пирог испечь! Побегу, хлопот много!» И вот вам, пожалуйста — слезы. — Не приехали, — вздыхает баба Маша. — Дела какие-то... Занятые нынче все, не до матери! Пашка неловко утешает ее. А Саше приходит в голову прекрасная мысль. Он приглашает бабу Машу в гости. Ну а чего ей сидеть одной... Та смущается, неуверенно отказывается, но в итоге кивает: — Сейчас подойду, стряпню свою только из дома прихвачу, а то кому же ее есть-то? Пашка вызывается ей помочь. Саша с собачкой заходят в свою квартиру. — Это кто же такой? — удивляется мама. Выглядит она лучше. Сашка рассказывает ей, как встретил собаку, потом Павла, а следом и бабу Машу. Как позвал их всех в гости. Он надеется, что мама не против. Ей не нужно ничего делать. Он сам накроет на стол, нарядит елку и сам все потом уберет. — Ну хоть чем-нибудь я могу помочь? — улыбается мама. — Например, собаке имя дать. Сашка довольно кивает. — Мушка? Ночка? Сажа? — перебирает мама имена, как ей кажется, подходящие черной маленькой собачки. — Тайна! Саше имя нравится. Собака тоже довольна, виляет хвостом, умильно смотрит маме в глаза. Хлопает входная дверь: наверняка Пашка с бабой Машей. Пора готовиться к встрече Нового года. *** Они сидят за столом. Пашка ерзает, нервничает, наконец не выдерживает: — Пойду все-таки домой, повинюсь перед Олей. Не могу я так. Саша кивает: наверное, это правильно. Паша встает, извиняется, поздравляет. Его прерывает звонок в дверь. — С ума сойти, — говорит мама. — У нас за целый год столько гостей не было. Саша спешит к дверям, впускает в коридор Олю. — Моего не видели? Ушел и пропал... Наорала я на него сегодня. Стыдно. Сашка улыбается, приглашает Ольгу войти. Пашка обнимает жену, целует в щеку, просит его простить. — Да миритесь вы уже и оставайтесь. Пора Старый год провожать! Оля соглашается, устраивается рядом с мужем. В уголке мигает огоньками елка. На любимом мамином кресле дремлет сытая Тайна. Оля встает, поднимает бокал: — Спасибо вам за все! Особенно тебе, Саша! Хороший ты человек! Желаю тебе встретить достойную женщину. Саша смущается, благодарит. Ему очень хочется верить, что Олино пожелание сбудется. Может, и правда, где-то на белом свете есть та, которая полюбит Сашу. Такого, как есть. Он все о себе понимает... Да, он не слишком умен. Но он умеет любить и заботиться. Может быть... Но даже если в этом году ничего не получится, как и во все предыдущие годы, Саша не будет унывать. Ведь у него есть работа, мама, хорошие люди вокруг. А теперь еще и собака. И он вполне счастлив. Автор: Алена С. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

“Она сказала “согласна”, представляешь, па? ”,- не смог сдержать эмоций Толя. “Выходит, бате пора достать костюм из шкафа? Ох, и долго он ждал своего часа, Толенька”,- воскликнул Павел Анатольевич на том конце провода. “Пап, тут такое дело…Короче, мы решили собраться узким кругом, посидим где-нибудь с друзьями и разойдемся. Ты не переживай, после свадьбы познакомлю тебя с Машей”,- уверил Толя огорченного отца. Положив трубку, Анатолий выдохнул с облегчением. Толя искренне любил отца, но не хотел оказаться в неловкой ситуации из-за родителя, который ничего не смыслил в мишленовских ресторанах, никогда не бывал за границей и не мог поддержать разговор о криптовалюте. Настал долгожданный и волнительный день. Каково было удивление Анатолия, когда тамада объявил тост от родителя невесты. Сергей Ашотович вывел отца Толи в зал, поддерживая скромного и зажатого мужчину за локоть. “Я горжусь представить вам моего нового родственника, который пожертвовал здоровьем и молодостью, работая в шахтах, чтобы его сын ни в чем не знал отказа”.

- О, как! – Света толкнула в бок задремавшую было Ирину. – Ирка! Просыпайся! Нужен мозговой штурм! - Зачем? – потянулась Ирина, довольная уже тем, что близнецы не скачут на ее бедной больной голове, а мирно посапывают в своих кроватках под присмотром бабушки. Со своей свекровью Ира давно перестала выяснять отношения. Не очень-то получается ругаться, когда муж без конца на вахтах, а дома сразу двое не в меру шустрых ребятишек дошкольного возраста. - Аська в нервах! - Надо полечить? - Не поможет! Надо принимать меры второго порядка! - Десятого! – рассмеялась Ирина. – Что ты придумала?! Аська свою будущую родню видела ровно два раза. А уже такие выводы! Ась, ну неужели она настолько противная тетка? - Не знаю… - Так, ты воду тут не мути! – фыркнула Светлана. – Лучше принять превентивные меры, чем потом рыдать! Права я? - Ох, не знаю! Твои «меры» мне чуть семьи не стоили! Забыла?! Ты, конечно, у нас психолог с дипломом, но иногда советы твои, как бы это помягче сказать… Не в ту степь! Вот! Светка, угомонись! А ты, Аська, поспокойнее на все реагируй! Я тоже со свекровью ругалась. А теперь что? Лучше помощницы у меня нет! - Была бы твоя мама жива – ты бы к ней со всеми вопросами бегала! – ляпнула Светлана и тут же хлопнула себя ладошкой по губам. – Все! Девочки, мне хватит на сегодня! Я уже чушь какую-то несу! Ир, прости! - Проехали! – Ирина отвернулась на минутку, приводя лицо в порядок. Маму Ира потеряла не так давно и отчаянно скучала по той, что была ей не только матерью, но и самым близким другом. - Кстати, мамочка всегда говорила, что сначала надо миром. А ругаться – дело глупое. Тем более, с родственниками! - Твоя мама была самой мудрой женщиной на свете! – Светлана приобняла подругу. – А кто сказал, что мы будем ругаться? Мы будем отстаивать свои права и границы. - А их кто-то нарушал? – усмехнулась Ирина, но Света ее уже не слушала. У нее уже родился план по «спасению» любимой подруги от монстра под кодовым названием «свекровь обыкновенная». «Монстр» же о том, что ему предстоит, был ни сном, ни духом. В то время, как ее будущая невестка проводила с подругами свой девичник, Изольда Альбертовна, мать Асиного избранника, изводила цветочников, которые доставили в ресторан не те букеты, которые были заказаны. - Вы что?! Мне как потом перед девочкой оправдываться? Это же такой день! Ася хотела белые розы! А вы привезли… Розовые? Да еще самого странного оттенка! Что это за «бедро испуганной нимфы»?! Нет-нет! Это не годится! - Изочка, успокойся! – муж Изольды, Алексей Петрович, веселился, глядя, как жена грозной фурией носится по ресторану. – Тебе метелочку выдать? - Зачем? – озадачилась Изольда, притормозив на мгновение. - Ты же на каблуках! Ножки устанут! - Лешенька, милый, ты вспомнил Писание? - В смысле? Ты про жен, которых нужно держать за горлышко, как хрупкий сосуд? - Нет, я о том, что человек бессмертен, конечно, по сути своей, - мило улыбнулась мужу Изольда. – Но тело его бренно, а дни скоротечны… - Понял, понял! Молчу! – хохотал Алексей. - Вот так-то лучше! Цветы были заменены, все вопросы улажены, и Изольда отправилась к своему ювелиру, чтобы забрать подарок для будущей невестки и обручальные кольца для «детей». А невестка… Невестка жаловалась подругам на свою горькую долю. - Жить будем у родителей, девочки! Представляете, какой кошмар?! - Ты же говорила, что это временно, - пожала плечиком Ирина. – Пока ремонт в своей квартире не закончите. К тому же, у родителей Сашки твоего, пятикомнатная квартира. Как в лесу! Вы даже видеть друг друга не будете! - Да какая разница! Мне даже дня там хватит! - Слушай, ну что ты страдаешь?! - А что мне делать? - Хочешь, чтобы тебя вообще не трогали? – усмехнулась Светлана. - Хочу! - Тогда дверь в свою комнату открывай на любой стук только в нижнем белье, поняла? - Ох, Светка, ну ты и балда! – расхохоталась Ирина. – Что за детский сад?! - Это работает! Аська – попробуй! Поверь дипломированному психологу! - Ерунда какая-то! Но я попробую! Тут все средства хороши… Свадьба прошла так, как было задумано, и даже лучше. Изольда коршуном вилась над организаторами, официантами и гостями, стремясь к тому, чтобы все было идеально. Ася ее старания, конечно, не заметила, а потому и не оценила. У нее было куда больше проблем и вопросов в этот день, чем распознать в идеально выстроенном сценарии праздника такую мелочь, как внимание свекрови. Подарок она приняла с благодарностью, но девчонкам шепнула: - Она с ума сошла! Девочки, вы посмотрите, какие сережки! В таких же только во дворец! - Тебе не угодишь! – покачала головой Ирина, помогая Асе надеть подарок Изольды. – Боже! Мне бы такие бриллианты! - У тебя их уже два! – со смехом кивнула Ася на близнецов Ирины, которые носились по залу. – Я тоже таких хочу! - Ой! – Ирина рассмеялась. – Бойся своих желаний! Медовый месяц мелькнул, как будто его и не было. Ася с мужем, съездив в свадебное путешествие, вернулись в дом родителей, и тут-то новоиспеченная невестка вспомнила о совете Светланы. Решив, что надо ковать железо, пока оно горячо, на следующий же день после возвращения Ася решила применить на практике технику «укрощения свекрови». Изольда, которая перед ужином постучала в дверь комнаты сына, чтобы пригласить молодых к столу, прозрачному халатику Аси и почти невидимым кружевам, которые сложно было назвать трусами, не удивилась. Смерила невестку взглядом, улыбнулась нежно, и пропела: - Ужин на столе! Мы вас ждем. Ася почувствовала некоторую неловкость, но решила не сдавать позиций. - Мы скоро! Задержав мужа ровно на столько, насколько ей показалось нужным, Ася натянула джинсы и футболку и, с чувством честно выполненного долга перед вселенной, отправилась ужинать. Номер с халатиком она повторяла целую неделю, с удовольствием подмечая, как трогает уголки губ Изольды улыбка. Асе думалось, что совет Светланы работает. Но ровно до того момента, как Изольда вручила ей какой-то конверт. - Что это? – Ася покрутила в руках нарядную открытку, которую достала из конверта. - Сертификат, - Изольда впервые за неделю улыбнулась невестке широко и открыто. – Я заметила, Асенька, что у тебя всего один комплект красивого белья. А это не дело! У женщины должно быть много всяких таких штучек! Хозяйка салона – моя подруга. Лимита на покупки у тебя нет. Выберешь все, что понравится. - Вы… - Ася потеряла дар речи. - Ой, не благодари! Не стоит! Я это и для Саши тоже делаю. Мужчинам полезно смотреть на красивое. Изольда не стала дожидаться, пока Ася придет в себя. Помахала ручкой и удалилась на кухню. А Ася кинулась звонить подругам. Ей срочно понадобилась встреча с ними. - Нет, ну вы подумайте! – Светлана восхищенно прищелкнула языком. – Мне нравится эта женщина! Гений и злодейство! Каково, а?! - И в чем ты злодейство углядела? – Ирина, блаженствуя с чашкой кофе наперевес, усмехнулась. – По-моему, пока тут только гений! - То ли еще будет! Переходим к следующей стадии укрощения! - А может не надо? – робко заикнулась Ася. – Девочки, вы бы видели, какое там белье! Умереть – не встать! Я, конечно, наглеть не стала. Очень уж дорого. Но два комплекта себе купила. Сашка чуть с ума не сошел, когда увидел эту красоту! - Я же говорю – гений! – Ирина зажмурилась от удовольствия, сделав глоток из своей чашки. – Светка, а что тебе еще надо? По-моему, Аське повезло! Адекватная свекровь – счастье в семье! Ты посмотри, как она реагирует на Аськины выходки! - Насчет адекватности, я бы не торопилась, - Светлана подняла глаза к потолку, поразмышляла немного, и захлопала в ладоши. – А ее выходки тебя не смущают? Это додуматься! Нет, девочки! Мы должны ее переиграть… О! Придумала! - Что ты придумала, креативная наша? - Нужно немного потоптаться по ее территории! – подняв кверху пальчик с безупречным маникюром глубокомысленно изрекла Светлана. - Зачем это? – озадачилась Ирина. - Это и будет проверка на ее адекватность. Мы же должны узнать, что Аськиной свекрови дороже – семья или материальные ценности? - Предлагаешь Аське потерять свои бриллианты? - Я против! – тут же встряла в разговор подруг Ася. – Они мне уже нравятся! - Ну еще бы! – хмыкнула Светлана. – Нет! Мы грохнем любимую вазочку твоей свекрови. Вот! - У нее нет любимой вазочки. - А что есть? - Мамин сервиз. Ну, в смысле, сервиз ее мамы! Он какой-то жутко дорогой и страшно ценный! Это мне Сашка сказал. - Вот и займись! Весь колотить не стоит. А пару тарелочек – вполне. Возможность опробовать на практике совет подруги представилась Асе довольно скоро. Юбилей Алексея Петровича решено было отмечать не в ресторане, а дома. - Асенька, неси вот эти тарелки на стол. А я сейчас утку достану из духовки и помогу тебе, - Изольда вручила невестке стопку тарелок и занялась было уткой, когда услышала звон. Утомленная утка осталась в духовке, а Изольда понеслась в столовую. - Что случилось?! Ася с интересов взирала на осколки разбитой тарелки. - Я нечаянно… - Да я так и поняла, - Изольда присела на корточки, собирая осколки. – Кузнецов… - Что? – не поняла Ася. - Сервиз этот – кузнецовский фарфор. Он еще прабабке моей принадлежал. Видишь клеймо? – Изольда подняла с пола очередной осколок. - Надо же! А я думала – ничего особенного! Мне не понравился. Просто белые тарелочки. Очень дорогой? - Да… Очень… - Изольда вздохнула. – Как память… Я думала его тебе передать. Но раз он тебе не нравится – отдам его племяннице. Ася открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Что тут скажешь? Сама виновата. Вечером она поискала в интернете похожую тарелку, и ахнула. - Почему она такая дорогая?! – возмутилась Ася, показывая мужу картинку на сайте. - А ты думала! Мама этот сервиз, как зеницу ока берегла! - Она сказала, что отдаст его своей племяннице… - Так он же тебе не нравится? – усмехнулся Александр. Ася шмыгнула носом. - Ну я же не знала, что он такой дорогой… - А разве его ценность в этом, Асенька? – Саша обнял жену. – Этот сервиз подарили на свадьбу моей прабабушке. Он пережил две войны и один пожар. Да и то, потому, что бабуля первой вынесла из дома мою маму, а потом коробку с сервизом. Забыв про мужа. - Как это?! – невольно рассмеялась Ася. - А вот так! Решила, что он не маленький и сам о себе позаботится! Дед ей потом еще много лет напоминал о том, что она его на сервиз променяла. Они прожили вместе больше полувека. Бабушка ушла за дедом через три дня после того, как его не стало. Сердце не выдержало… - Я тоже так хочу… - Ася обняла мужа. – В смысле, потом! Когда-нибудь. Не скоро! - На сервиз меня променять? – улыбнулся Саша. - Нет! С тобой… До самого конца… Больше терпение свекрови Ася решила не испытывать. Да и повода особо не было. Изольда была умна, тактична, и занята «по самые гланды», по ее собственному выражению. Ей некогда было ругаться с невесткой. Она руководила большой клиникой, занималась благотворительностью и решила, что раз уж сын остепенился, то стоит заняться, наконец, и собой. И объявила мужу, что всю жизнь мечтала научиться танцевать танго. - Иза, только танго? – поднял бровь Алексей. - Нет, милый! Еще вальс! И фокстрот! В общем, там много направлений. Я решила попробовать все! Умерила свою активность Изольда только после того, как у Аси и Александра один за другим появились на свет мальчишки-погодки. Внуков Изольда обожала так, как не любила больше никого на свете. - Девочки, я иногда не чувствую себя матерью! – вздыхала Ася на, редких теперь, встречах с подругами. - А кем ты себя чувствуешь? – удивлялась Ирина. - Изольда возит их на секции, забирает из школы… Сидит с ними, когда они болеют… - Ты же сама мечтала «вырваться из этого рабства» и выйти на работу? Разве не так? – припечатывала Светлана. – Чего ж ты теперь жалуешься? - Если бы у меня была машина… Я бы хоть из школы их забирала! А так… - А ты хоть раз озвучила свое желание мужу? - Он смеется! – обиженно сопела Ася. – Говорит, что у мамы большой водительский стаж и лучше будет, если «извозом» будет заниматься она. Меня-то все равно Сашка сам возит. - Недостатки работы в одной компании с мужем! – качала головой Светлана. – Семейный подряд, подруга, дело такое… Не понимаю только, кто тебе мешает наябедничать на мужа его мамочке? Вы уже столько лет вместе, ты выполнила свое предназначение, подарив ей двух очаровательных внуков. Вот и пусть займется воспитанием собственного отпрыска. Что за дискриминация? Ей можно, а тебе нельзя?! Ася к совету Светланы прислушиваться не хотела. Совершенно. Положа руку на сердце. Но вернувшись домой после посиделок с подругами, она с удивлением обнаружила возле дома мужа, свекровь, и… новенькую иномарку. - Что это? – удивленно ткнула она пальчиком в машину, вокруг которой радостно носились дети. - Нравится? - Очень. - Будет теперь на чем мальчишек на тренировки возить! – сообщил жене Саша, и Асю накрыло. Вот как?! Возить на тренировки?! То есть, ее муж купил новую машину своей маме, вместо того, чтобы прислушаться к мнению жены?! Злые слезы готовы были уже затопить все вокруг, но Изольда и тут показала высший пилотаж ума и сообразительности. - Сашка, забирай мальчишек и дуй на стол накрывать! Там уже все готово! А мы тут пошепчемся. Девочками. Александр переглянулся с матерью и кивнул. - Не скучайте! - Нам это точно не грозит! – Изольда вздохнула, притянула к себе невестку и обняла ее. – Что ж ты все воюешь со мной, Асенька? Что-то маленькое, округлое и странное легло в ладонь Аси, и она удивленно подняла глаза на свекровь. - Что это? - Ключ от машины. Твоей машины. Это не Сашка купил, а я. Для тебя. Пора взрослеть, девочка. Думаешь, я не понимаю, как тебе хочется побольше времени проводить с детьми? Сама была когда-то на твоем месте. Спохватилась только тогда, когда Сашка начал няню мамой называть. - И что вы сделали? - Ушла с работы. Бросила все. Продала свою первую клинику. И никогда об этом не жалела. Когда поняла, что Саша достаточно взрослый, чтобы не мамкать каждые две минуты, начала все сначала. Было сложно. Нет! Не так! Очень тяжело! Но у меня был муж, тыл, и безумное желание сделать так, чтобы сын мной гордился. - Он гордится… - А я знаю! И твои дети тоже будут гордится тобой! Когда-нибудь. А сейчас им просто нужна мама. И пусть это будет пара лишних часов, которые ты проведешь за рулем, а они рядом – это тоже не мало. Можно болтать, петь песни, играть во что-нибудь… Найдете и придумаете, чем заняться. - Почему вы это делаете? – Ася вытерла нос и сжала в руке ключ от машины. - Может быть потому, что я когда-то тоже была молодой? Воевала, так же, как и ты, со свекровью. Ведь, так принято. Воевать… А потом горько плакала, когда она ушла… Рано. Очень рано. Я была к этому совершенно не готова! Она научила меня печь потрясающие пирожки и любить своего сына. Говорила, что не нужно никого слушать. И если хочется обнять и пожалеть ребенка, то нужно это сделать. Пусть даже кто-то умный скажет, что это непедагогично… Я помню все, что она мне говорила, так, будто это было только вчера… И очень жалею, что говорила с ней так мало… - А мне расскажете? – Ася оглянулась на свои окна, и помахала рукой сыновьям, которые глазели на нее и Изу. - Обязательно! - А сервиз мне свой доверите? Вы же его никому не отдали? - Конечно, нет! Ждала, пока ты подрастешь! – усмехнулась Изольда.© (Автор: Людмила Лаврова)

Что там? Как она? Как он? А вдруг? Нет, они профессионалы… А если… Я не успел ей сказать… Мы вчера не договорили… — Ну что вы! Наши врачи – настоящие знатоки своего дела! Наберитесь терпения и ждите, — сочувственно улыбается Марина, наш страж врат в таинственное помещение операционной, где, аки солнце, горит над столом светильник, помогая, как предписано инструкцией, персоналу разглядеть сокрытое… Маринка еще молодая. Ей тридцать восемь, но уже закрашивает седину. Она сама рассказывала нам на какой–то вечеринке, хотя я бы и не догадался… Она утверждает, что ранняя седина – это наследственное, но мне кажется, каждый наш «провал», каждое «мне очень жаль», которое сказано после Марининых «Ну что вы…» крадёт у нее год жизни. Считается, что со временем ты просто выгораешь, черствеешь, каменеешь, и тогда седина растёт медленнее. Но это снаружи. Внутри всё в ней… …Ждите за дверью! — улыбаясь и поправляя шапочку, говорю я, потом, натянув на лицо маску, ухожу, слыша за спиной просьбы постараться. И я постараюсь. Я сделаю всё, как учили, и даже больше, а дальше – воля Бога. Я столько раз просил других ждать за дверью, а теперь это сказали мне… … Впервые я увидел Риту на рынке какого–то приморского посёлка. Мать тогда отправила нас с папой в отпуск, мне было лет двенадцать. Мы с отцом сняли домик, какую–то дачку, обжились, и отец разрешил мне послоняться по окрестностям, пока он приготовит что–нибудь на обед. — Ракушки! Ожерелья из ракушек! — кричала Ритка звонким голосом, стоя в тонком, ярком, как радуга, сарафанчике у прилавка. На дощатой поверхности разложены нанизанные на нитки ракушки – бусы, браслеты, подвески на стену. Они сверкают и переливаются перламутром, привлекая внимание отдыхающих, выбравшихся за фруктами и овощами. — А не мала ты ещё торговать? — пристаёт к Рите какой–то мужичонка с портфелем. — Вот заявлю, что детский труд… Но за Риту вступается стоящая справа от неё кругленькая, красная, как помидорчик, женщина. — Да со мной она, со мной, чего шум поднимать! Не могу ж я двумя глазами за тремя прилавками наблюдать. Вот помощницу себе нашла. Идите, идите своей дорогой! Мужчина качает головой и уходит, а я вижу, как девчонка обнимает ту женщину, они о чём–то шепчутся. Торговля у Риты идёт бойко, разомлевшие на солнце женщины–курортницы готовы купить у неё все, что только можно. Да и вещи–то красивые, искусно сделанные. Девчонка то и дело кладёт в карман сарафана деньги, радостно улыбаясь… На следующий день я уже стоял радом, насобирав выброшенные прибоем куски ракушек, отшлифованные стёклышки, кораллы. Рита усмехнулась, оттолкнула меня плечом, ещё громче заголосила: — Ракушки, ожерелья, бусы, подвески!.. У меня так никто ничего и не купил. Хотя нет, одна сердобольная старушка дала мне десятку за ракушку, похожую на осьминога. Я был зол. Я не привык к неудачам. В городе я всегда был среди первых, а тут… — Возьми у матери лак, — собирая остатки своего товара, бросила Рита, отвернувшись от меня. — Какой лак? — буркнул я. — Для ногтей. Им можно красить ракушки, они станут блестеть. — Мать в Москве, — покачал я головой. — А у меня вообще нет мамы… Так мы и познакомились. Рита потащила меня к себе домой, дала целый флакончик перламутрового лака, показала свою мастерскую – верстачок в углу, лежащие на нём инструменты. Она сама высверливала дырочки в ракушках, закрепляла ниточки, подбирала цвета. — Но сначала надо ж всё это проварить. Пахнет так себе, но зато потом всё хорошо будет! — смеясь, рассказала она. Я мало что понял, но кивнул. Потом мы уже вместе ходили на берег, собирали в большую корзину ракушки, вываривали их на летней кухне у Ритки. — Самые красивые — на дне, — как–то сказала она. — На дне моря. Ты умеешь нырять? Я не умел. Я плавал хорошо, но нырять боялся, всегда купался под присмотром отца. Ходить одному в воду он мне не разрешал. — Конечно! — кивнул я… Дня через три она позвала меня за собой. — У нас есть лодка. Надо отплыть от берега, я покажу, куда. Там на дне много ракушек. Будем нырять! — её глаза светились таким восторгом, будто она открыла мне самую свою сокровенную тайну. Рядом с ней я чувствовал себя малышом, но очень старался казаться храбрым. Я помню, как мы сели в лодку, Рита стала грести, потом сказала, чтобы на вёсла сел я, а она, устроившись на корме, свесила руку в воду, медленно перебирая пальцами и улыбаясь. Она любила море. — Оно – как второе небо, только теплое, — говорила она… Моя Рита… Мы ныряли, я ни разу, кажется, не доплыл до дна, пугливо выныривая на поверхность. Рита всё видела, но молчала. Она знала, что я гордый, не хотела унижать меня советами или смешками. Только один раз сказала: — Всё придёт само. Когда это будет надо, всё придёт!.. Мы не заметили, как пролетел день. Отец хватился меня, искал в посёлке, собрали народ, бегали по берегу. Мы же были за небольшим островком, не видели суеты и не слышали криков… А потом Рита нырнула неудачно, как–то глупо развернувшись и черканув спиной об острый край скалы. Она испугалась, выпустила воздух изо рта и пошла ко дну. Я ждал её в лодке, видел, как гонит ветер белые, пушистые барашки волн, пена ударялась о борт лодки, шипела и пропадала, хрипя. Я понял, что что–то случилось, прыгнул в воду и, вдохнув, поплыл вниз, туда, где виднелся красный купальник девчонки. Я не мог её вытащить, это оказалось тяжело, но тут сверху на меня упала тень кого–то большого, сильного. Это был Ритин отец… Он вытолкнул нас обоих наверх. Рита кашляла, я плакал. Боже! Как стыдно сейчас об этом вспоминать, но я плакал навзрыд. Ритин отец, дядя Андрей, довез лодку до берега, отвел меня домой, унёс Риту. На следующий день он, завидев меня на крыльце их домика, крикнул, чтобы я остался за дверью, чтобы ждал, он сейчас выйдет ко мне и надерёт уши. Вот это: «Жди за дверью»… Эта преграда, отделяющая меня от страшного лица дяди Андрея… И я, как лапоть, стоял и ждал за дверью, слышал, как плакала Рита, видел в окошко, как она хватает отца за руки, виснет на нём. Он просто испугался, уже «задним числом», за вчерашний день, он просто очень любит свою Ритку… Торговля ракушками на этом была закончена. Меня не пускали к морю без пригляда, Риту отец отправил к родственникам в горы. Мы даже не попрощались, но перед отъездом в Москву я нашёл на скамеечке у дома ракушку, большую, очень красивую, покрытую перламутровым лаком. Это Риткин подарок… Прощальный… Мы выросли, я много чудил в последних классах школы, у меня было много увлечений, в том числе и романтических. Я хорошо целовался, и девчонки млели от моего взгляда. Я гонял на мотоцикле, который брал у Дэна, своего соседа. Девчонки визжали, хватая одной рукой меня за накаченный пресс, а второй – свои разлетающиеся юбки… Моё разгильдяйство закончилось армией. Там я немного поутих, как будто мозг наконец заполнил черепную коробку, и в ней перестал гулять ветер. А когда вернулся, не стало отца. Мама сказала, что он ушёл прямо у неё на руках. Это было моё первое близкое знакомство со смертью… … Я понял, что хочу быть врачом как–то внезапно, даже не знаю, может, это и к лучшему. Все решения потом, которые приходили ко мне вот так, молнией, оказывались правильными. Профессия выбрана, но меня накрыла паника, что я всё забыл – химию, биологию, — всё, что учил в школе. Мать нашла мне репетиторов, я грыз гранит науки, а вечером опять гулял с девочками. Я был любвеобилен… Мединститут принял меня хорошо, было интересно, трудно, но чувство, что я сел именно в свой поезд, меня не покидало. Потом, при знакомстве с очередной пассией, я гордо протягивал ей руку и говорил: «Виктор. Вскрываю черепные коробки.» Девушка смеялась. А ракушка так и лежала у меня в ящике письменного стола. Риту я помнил… В моей жизни было три случая не очень хорошо закончившихся отношений, мы съезжались, потом ссорились, я бросал всё и уходил, девчонки плакали, звонили мне, но я не возвращался. Я вскрывал черепные коробки… … Рита возникла передо мной совершенно случайно. Она сидела в баре, я тоже часто приходил туда. Она пила коктейль, разговаривала с подружками, всё такая же красивая, как тогда, в детстве. Я, вдруг оробев, уставился на неё. Это было со мной впервые. Сердце так ухало в груди, что, кажется, на меня косились окружающие, ведь оно своим стуком мешало им слушать музыку. Дождавшись, пока подруги, наконец, отойдут, я бочком подкрался к Рите, сел рядом. Она машинально подвинулась, даже не глядя в мою сторону. — Девушка, купите ракушки! Ожерелья, браслеты, подвески… — прошептал я ей на ухо. Рита вздрогнула, повернула голову, улыбнулась… Через год мы поженились. Рита окончила архитектурный, я уже получил диплом врача, мы жили, как все, пока... …Какой–то лихач влетел в нашу машину, пока мы с женой стояли на перекрестке и ждали зелёный сигнал светофора. Это произошло так внезапно, я даже не успел испугаться, да и сейчас, когда я, упершись лбом в прохладную металлическую дверь, стою, закрыв глаза, я еще не испуган. Это шок. Когда он отпустит, станет страшно по–настоящему, по–звериному. Я видел, как осознание постепенно вползает в мозг у других, и вот тогда в их глазах разливается ужас… Я вытащил Ритку из машины, осмотрел. Удар пришёлся по касательной, её задело больше, я отделался, кажется, только легкими ссадинами. Рядом остановились какие–то ребята, вызвали скорую, я сказал им, чтобы указали моё имя и должность, как будто от этого машина сможет взлететь и добраться до места за секунду. — Закрытая черепно–мозговая, везём в… — фельдшер, глядя на меня, называет мою больницу. Я киваю. — Пропустите! Да разойдитесь же! — кричит он на зевак. Чужое горе всегда собирает множество зрителей. Те вытягивают шею, кто–то даже вынул телефон, снимает… Пусть. Если хочет, пусть потом пересмотрит всё то, что увидел, меньше будет лихачить за рулём… — Вам бы тоже осмотреться! — уже в машине кивает мне фельдшер. — Потом. Я норм. Что с показателями? Так… так… Я играю во врача. Перед глазами всё плывёт, вокруг предметов я вижу сияние, всё–таки сотрясение, видимо… Но я играю во врача. Потому что Рита – моя жена, я не могу оставить её! Я тыкаюсь взглядом в мониторы, Ритка пытается улыбаться, потом её губы обвисают. — Как ты? — спрашиваю, странно слыша свой голос как будто в трубе. — Устала, — приподнимает жена брови. — Вить, ты же всё сделаешь, да? Ты же закончишь в гостиной ремонт, пока я тут валяюсь?.. Я чувствую, что начинаю злиться. Именно из–за этого чёртова ремонта мы оказались на перекрёстке, ездили выбирать обои. Они теперь разбросаны по проезжей части, наверное, все размотались… Да и пёс с ними! Я злюсь, но Рите сейчас это не нужно. Я улыбаюсь, киваю. Ремонт? Плёвое дело! Обои – за день поклею. Паркет? Два часа и можно танцевать!.. Мы купили квартиру, ребята! Да, купили, ну в ипотеку взяли, если быть точным. Первичка, без отделки. Рита хотела всё сама… Она у нас дизайнер… Сама всё… И за рулём сама… И теперь сама закатывает глаза, потому что свет кажется ей слишком ярким… Мы врываемся в Приёмное, нас уже ждут. Палыч, Батя, Горыныч, Пастушков – все на месте, стянулись по первому зову. Все, кому я могу доверять. Но себе – в первую очередь. Батя, зав отделением нейрохирургии, давно должен быть в аэропорту. Он с женой летит на Мальдивы. Летел… — Потом. Туда рейсы регулярно ходят. Уж на какой–то прыгну! — отмахивается он. Ребята начинают работать. Они щупают, смотрят, режут одежду, опять щупают, светят Рите фонариком в зрачки. Я что–то лепечу про диагнозы и симптомы, они кивают. — Вить, ты бы отошёл, а, — просит Палыч, дородный детина. — Я тебя позже осмотрю. Сам что думаешь? — Ненавижу, — скрипя зубами, шепчу я. — Ненавижу! — Понятно. Горыныч! Витьку осмотри, надо бы головку проверить у него. Сколько пальчиков я показываю? Палыч складывает из пальцев «дулю». Я ударяю по ней кулаком, но промахиваюсь. — Сотрясение, как пить дать, — кидает Горыныч и под белы рученьки тащит меня к банкетке. Я вырываюсь, я буду с Ритой. У неё всё плохо… — Операционная готова, – передают по рации. Мы уже в лифте, я хочу сползти вниз, на пол, но вместо этого жму на дыхательный мешок… — Всё, Вить, жди тут, за дверью. Дальше мы сами, — слышу я, как во сне. — Нет! Ребята, я так не играю. Это не моя зона. Я вратарь, я должен быть на поле! Без меня игра не состоится! — кричит мозг, а тело напряжённо ударяется в заблокированные двери. Впустите! Впустите! Немедленно впустите! Я кричу? Нет. Только в воображении. Рядом стоит Марина. Сейчас она скажет свою идиотскую фразу: «Что вы! Наши врачи – настоящие профессионалы, надо просто немного подождать…» — Молчи, – качаю я головой. Она кивает. Я не привык ждать за дверью, я не умею. Я всегда на амбразуру, впереди и уже, я моюсь, надеваю перчатки, я стою у стола и жду, когда анестезиолог кивнёт, сообщив что клиент дозрел. Я делаю, двигаюсь, что–то говорю, приказываю. Я ругаюсь, если вдруг операция пошла не по плану, но я внутри шара, а не за ним… Был... Теперь там мои коллеги, друзья. Но не я. Я должен им доверять. У меня правило – никогда не оперировать родных и друзей. Вот прям железное правило. Почему? Какая разница? Потому что я не могу действовать строго, не могу принимать решения за человека, с которым вчера пил кофе в местной кафешке или чьего ребёнка держал на крестинах. Не могу. И точка. И если что–то случится, я не смогу винить кого–то другого, я буду грызть себя, до последней кости, хотя все будут убеждать, что так просто сложилось, так бывает, мы не боги… Нет. У меня не должно быть. Пусть лучше, если что–то случится, то не у меня. Тогда легче... — Жди за дверью! Жди. Жди… Так говорил мой отец, приучая собаку к послушанию. Он держал в руках её миску, Герда, совсем еще щенок, прыгала и ставила передние лапы на край металлической кормушки. Отец прогонял её, потом всё повторялось снова. Герда должна была ждать, смиренно сидеть, пока отец не говорил: «Можно», и тогда она вгрызалась зубами в корм. Я сейчас как Герда. Я должен смиренно сидеть и ждать, пока кто–то поставит на пол миску с вердиктом – жива, все позади. Тогда можно дышать. А пока – жди… Жди… Жди… — Воронов, а ну–ка быстро на осмотр и перевязку! Всю стену мне измазал! — кричит наша МарьВанна. МарьВанна сегодня дежурит. Это она стянула всю «бронетехнику» в виде моих коллег, потому что тоже хорошо знает мою жену. — Нет, — упрямо говорю я. — А я сказала, да! — МарьВанна уже стоит передо мной, хватает меня за ворот рубашки и тащит за собой, как малолетнюю шпану. Эта женщина обладает недюжинной силой, говорят, она тягает в зале штанги. Теперь я верю. — Ты совсем ку–ку? — спрашивает она чуть позже. — У тебя сотрясение, а ты… Я ухожу из её кабинета, мне всё равно, что там у меня. Оборачиваюсь. — А что там с теми, другими, что в вас въехали? — интересуется МарьВанна. — Найду – убью, — говорю я. — Зачётно, Витя, вот прямо молоток! Но всё же… — Не знаю. Они отскочили в отбойник. И тут я понимаю, что даже не посмотрел в их сторону там, на месте. Я врач, я давал клятву Гиппократа, но тогда их не существовало для меня. Они там, в салоне, даже не кричали. Сколько их там было? А кто ж знает, я не смотрел. — Узнаете, скажите, — бросаю я. — Поквитаюсь. МарьВанна уверенно шагает ко мне, берет моё щуплое тело в тиски, прижимает к стене. — Значит так, Рембо, чтобы сидел тише воды, ниже травы. Рите ты нужен тут, а не за решёткой. Ты вот мне что скажи лучше, ты почему карты не заполнил?! Как можно уйти со смены и не заполнить карты! А ну марш за стол, и пиши! Завтра проверка, а у нас бардак! — она уже кричит на меня. И я ей за это благодарен…. Впервые… Послушно плетусь к кабинету. Он на том же этаже, что и оперблок. Повезло… Кабинет заперт. Я опускаюсь на пол перед ним. Опять ждать у двери. Двери, двери, двери… …— Выйди и закрой дверь с той стороны! — кричит мне учительница. Я нахамил ей, уж очень хотелось обидеть, потому что она поставила мне плохую оценку… Я закрываю дверь. … — Уйди, Витя! Дверь закрыть не забудь! — я пришёл домой, мне семнадцать. В спальне матери какой–то чужой мужик. Он прогоняет меня. С какого перепуга?! Но я вижу, как смущена мама, я послушно закрываю дверь… Двери отделают нас от других, от их чувств, слов, жизней. «Осторожно, двери закрываются!» – говорит голос в вагоне. Все знают, что надо быстро решать – по какую ты сторону двери – ту или эту. Застрянешь посередине – ты не жилец. А я как будто застрял. Тело по одну сторону, а мысли по другую. Я повторяю действия врачей шаг за шагом, по протоколу и даже больше. Я даже двигаю руками так, как делал бы это там, в оперблоке. Мне кажется, что работа идёт слишком медленно, я хочу наругаться на медсестру, но оглянувшись, вижу только пустой коридор. Я по другую сторону двери, кричать бесполезно… МарьВанна стоит надо мной, хлопает мягким кроссовком по полу. — Ну что? Наркоз ввели? — спрашивает она. Я смущённо киваю, привстаю, ползу руками по стене вверх. — Вскрыл, что нужно вскрыть? Я киваю опять. — Ну а теперь надо сосредоточиться, Витя. — На чём? — поднимаю я голову. — На картах. Я говорю ей, что всё потом, обнимаю двери оперблока, потом прижимаю ухо к металлу. Тишина… Я закрываю глаза и мысленно прохожу внутрь. МарьВанна отобрала у меня карточку, иначе я бы прошел физически. Мысленно я мою руки, скребу их, намыливаю, снова скребу… … И тут я слышу голос Риты. — Поговори со мной, — просит она. — Просто поговори. Не надо копаться в моей голове. Я буду стесняться. — Чего? — изумленно вздрагиваю я. — Своих мыслей. Мало ли, что ты там найдешь… Поговори со мной. — Сегодня с утра отвратительная погода! — начинаю я, усевшись на пороге оперблока. — Да. Пока вы меня держали на земле, вся косметика расплылась, а блузка вымокла насквозь — жалуется Рита. — Извини, я не догадался как–то… — Ничего. А знаешь, я тут подумала, может ну их, обои, надо покрасить. Точно! Покрасить стены! Мы выберем оттенок, смешаем, сделаем орнамент! Это же хорошая идея? — Отвратительная, как и погода, — отвечаю я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. — Почему? — Я не люблю крашеные стены, это отдаёт казёнщиной, — упрямо заявляю я. — Зато всегда можно перекрасить, — словно пожимает Рита плечами. — Нет, мы не будем ничего перекрашивать. У нас сразу все будет идеально… Я чувствую, как Рита улыбается. Не вижу, но чувствую… А потом она вдруг ныряет в море. Она зовёт меня с собой, я не сопротивляюсь. Вода тёплая, она чуть пощипывает мои ссадины, но это даже хорошо, полезно. Рита дельфином крутится впереди, я не отстаю. Но я чувствую, что мне не хватает воздуха, я всплываю, открываю рот, делаю вдох. А Рита – нет. Она всё ещё внизу. Я ныряю, она мне улыбается, но уже неуверенно, как–то растерянно. Она потерялась под водой, солнце слепит её, она не знает, где верх, а где низ, Ритка запуталась… — Что у нас? — Ничего. — Разряд! Разряд, твою же ж...! — кричит Палыч. Его лицо заливает пот, медсестра не успевает промакнуть лоб салфеткой... Палыч был на нашей свадьбе… — Нет… — Ещё! Отошли все! — орёт реаниматолог. Ритино тело взлетает вверх, судорожно, импульсивно, и падает на холодный стол. — Ну! Ритка! Ну! — это уже кричу я, кричу в воде, а Рита не слышит. Она нырнула за ракушкой, хватает её руками, но поймать не может. Я одним мощным гребком доплываю до жены, хватаю её за плечи, рывком всплываю. Рита растерянно смотрит на меня. Она испугалась… — Есть ритм. Всем спасибо, — губы Палыча дрожат, но под маской этого не видно. Палыч — скала, он монолит, он никогда не поддаётся эмоциям! Зато уже лечит язву желудка. Нервное… — Всё, заканчиваем. Не спешим! Ну!.. Я так и валяюсь на полу у двери оперблока. Я ненавижу эту дверь, но я сплю. МарьВанна дала мне что–то выпить… … — Витя! Витенька, в школу пора! Вставай, мой хороший! — кто–то приторно сладким голосом шепчет мне на ухо, щекочет. Я поёживаюсь, скривив губы. — Нет, дорогой, пора! Манка на столе, чай сам себе нальёшь! Надо мной раздаётся гогот, мужские голоса сливаются в один, я резко сажусь и сталкиваюсь лоб в лоб с МарьВанной. — Дерётся ещё! Витька, так и покалечить можно! — кричит МарьВанна, но я вижу, что она улыбается. — Вить, хорошо всё, Рита сейчас в реанимации. Душ прими и пойдёшь к ней. Я вскакиваю, как умалишённый, трясу всем руки, благодарю, лепечу. Ребята хлопают меня по спине, улыбаются. Только Палыч стоит в стороне. — Чего? — подхожу я к нему. — Было? Он кивает. Мы оба знаем, что именно было. Рита нырнула, задержав дыхание… — Ты вытащил её, — утвердительно киваю я. Мы обнимаемся. Палыч плачет. Он, бородатый богатырь, плачет на моём плече. И ему не стыдно. Он знает Риту уже много лет, она помогала им с женой обставлять квартиру. Он, Палыч, был там, за дверью, в маленьком аду операционной. Но он справился, он и Тот, Кто выше… Я увидел Риту часа через два, когда привёл себя в порядок. Она спала. Я повернулся к окну. Там всходило солнце, жёлто–оранжевое, огромное, вползающее на небо медленным маршем. Рождается новый день, день, которого могло не быть… … — Купите ракушку, молодой человек, — шепчет мне жена, сжимает мою руку. Я улыбаюсь, я готов целовать её весь день без перерыва, но мне надо работать… И пусть сегодня я опять скажу кому–то: «Ждите, вам дальше нельзя!», но скажу по–другому. Теперь я знаю, чего стоит это ожидание. Я был по ту, «ожидательную», сторону двери. Не дай Бог никому… Дай Бог каждому пережить это и утонуть потом в глазах любимой, зная, что дверь выпустила её обратно, вернув счастье… Через день после аварии мне позвонили сотрудники полиции. Они сказали, что у водителя автомобиля, который в нас врезался, случился сердечный приступ. Прямо за рулём. Ненависть во мне потихоньку погасла. Осталась пустота. Она потом заполнится чем–то – состраданием, прощением, добром… Потом, когда я увижу глаза того водителя. А пока я ухожу за дверь с горящей сверху надписью «Не входить». Я на своём месте… Автор: Зюзинские истории.