Ольга Брюс

Полина слегка пошевелилась, пытаясь освободиться из объятий чужой руки, тяжёлой и горячей, но та, лёжа поперёк её талии, по-прежнему крепко держала девушку. А когда она повернулась, чтобы встать, рука рефлекторно сжалась ещё сильнее, и, притянув девушку к большому, тёплому мужскому телу, прижала её спиной к широкой мускулистой груди. – Собираешься сбежать, Полина? Голос, тихий, спокойный и чуть насмешливый, нисколько не испугал Полину и даже показался ей знакомым, но она всё равно ахнула и повернулась, чтобы рассмотреть того, кто лежал с ней в одной постели. Щелчок – и мягкий золотистый свет ночника разогнал мрак, выхватив из него очертания небольшой спальни, сбитые одеяла и мужчину, который сейчас приподнялся на локте и смотрел на неё. – Стас?! – выдохнула она, узнавая его синие глаза, упрямые скулы, волевой подбородок. – Выпусти меня. Как… как я здесь оказалась? Стас не спешил отпускать её. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде плясали смешливые искорки, умело прятавшие

— Заходи, дорогая, располагайся! Кроватку вот только собрал. Дурацкая привычка — оставлять всё на последний день… Виталя суетился в прихожей, пытаясь одновременно забрать у меня пакет с вещами из роддома и не уронить спящего Андрюшку в переносной люльке. Я стояла, вдыхая родной запах квартиры, и чувствовала, как ноги наливаются свинцом. Наконец-то дома! Но радость моя была недолгой. Взгляд зацепился за две огромные, пузатые сумки, стоявшие в углу коридора. Сумки были не наши. — Виталь, а ты мне ничего сказать не хочешь? — я кивнула на этот странный багаж. Муж замер. — А это? Это мамины вещи, Яна. Она решила пожить у нас, пока мы… Ну… Ты понимаешь… Пока Андрюшка маленький. Тебе помочь. Научить, подсказать... Яна, ну ты же понимаешь… Он краснел, бледнел и терялся в словах. Было видно, что он ожидал моей негативной реакции, но против своей матушки, Елизаветы Андреевны, пойти не рискнул. Видимо, она накануне расписала ему такие страшилки о «молодых неумехах», у которых дети плачут круг

— Здравствуй, Кристиночка! А ты собралась куда-то? — поинтересовалась я. — Ни куда-то, а на работу! — фыркнула она, поправляя прическу перед зеркалом. — Так выходной же вроде? — удивилась я. — У эффективных людей не бывает выходных! — гордо изрекла Кристина. Она перевела взгляд на мужа. Лицо её тут же скривилось. — Дорогой, что за запах? — спросила она у Егора, брезгливо сморщив носик. — Ты что, опять забыл поменять подгузник? — Солнышко, ну я же кормлю его! — виновато оправдывался Егор. — Сейчас покушает, и я тут же всё сделаю, честное слово... — Сколько раз я тебе говорила: сделал дело — сразу меняй! Иначе пойдёт раздражение. — Да, зайчик, уже меняю! — вздохнул Егор, послушно прерывая кормление. Кристина посмотрела на свои золотые часики, выругалась сквозь зубы, что опаздывает на какую-то важную встречу, и пулей вылетела из квартиры. Напоследок только крикнула: — Дверь закройте! Мне некогда! Я молча закрыла за невесткой дверь. А сынок мой тем временем сноровисто менял подгузник ма

Поздняя ночь опустошила сонный город, приглушив все звуки до негромкого шелеста шин запоздавших автомобилей и тонкого завывания ветра, который, раздосадованный одиночеством, бродил по улицам, разбрасывая полные пригоршни мокрого снега с дождём. Но в элитном ресторане «Версаль» было тепло и уютно, здесь царил приглушённый золотистый свет, пахло дорогим табаком, кедром и трюфельным маслом. За столиком у панорамного окна, выходящего на пустынную набережную, сидели двое мужчин. Стол ломился от деликатесов, среди которых особенно выделялись мраморная говядина с кровью, устрицы, фуа-гра на подушке из инжирного конфитюра и бутылка «Шато Марго» урожая девяносто восьмого года, уже наполовину пустая. Хозяин заведения, Егор Бурый, мужчина лет пятидесяти с тяжёлой челюстью и цепким взглядом удава, откинулся на спинку кресла, поигрывая бокалом. Напротив него сидел Стас Вепрев, сдержанный, собранный, спокойный. Он почти не притронулся к еде, лишь крутил в пальцах вилку. – Что не ешь? Не нравится

— Жениться надо по любви, Егорка! — Мам, ну сейчас совсем другое время! Бросайте вы эти свои доисторические замашки! Как сейчас помню этот наш разговор. Егор тогда впервые привел в дом Кристину. Девушка она была эффектная: ухоженная, с иголочки одетая, но холодная, как айсберг в океане. Вежливая, конечно, но какая-то… отстраненная. Когда девушка ушла, и мы с сыном остались наедине, он с порога заявил, что дело идет к свадьбе. — А ты её любишь? — спросила я тогда, заглядывая сыну в глаза. Я искала там тот самый огонек, который обычно горит у влюбленных, когда они даже имя своей пассии произнести спокойно не могут. Но в глазах Егора была тишь да гладь. — Мам, ну при чём тут любовь? — он виновато улыбнулся. — Сколько браков вокруг распалось из-за этой вашей «неземной любви». Сегодня люблю, завтра не люблю — и пошли разводиться. Современная молодежь мыслит рационально: брак — это как бизнес-проект, контракт. И он должен быть выгоден обеим сторонам. Понимаешь? Только позже я узнала, что

– Уходи, дядя Захар! – поднялась Полина. – Что? – нахмурился Большаков. Полина посмотрела на Захара так, что он невольно попятился. Глаза её, обычно спокойные, сейчас метали молнии. – Уйди, дядя Захар, – голос её звенел, как натянутая струна. – И запомни: от своих слов я не отступлюсь. Тронешь Гришку – наплачешься. Захар дёрнул щекой, губы его скривились в злой усмешке. Он скомкал листок, на котором были написаны названия лекарств для Ильи и швырнул его в лицо стоявшей перед ним девушки. – Да пропадите вы все пропадом… – прошипел он, поворачиваясь и направляясь к выходу. – Чтоб я вам помогал… Сгинете, слезы не уроню… Провожая его взглядом, Полина не шелохнулась, только сжала губы. И, когда за Захаром захлопнулась дверь, она медленно выдохнула и опустила плечи. Потом подошла к кровати Ильи, поправила сбившееся одеяло. Илья дышал тяжело и прерывисто, веки его дрожали, но лекарство уже начало действовать, и он начал постепенно проваливаться в сон. – Спи, Илья, спи, – прошептала Полина

— Чего ты кипятишься, Насть? Это же всего лишь… на месяц. Стас произнес это таким тоном, будто речь шла о покупке пачки соли, а не о добровольном заточении в одной квартире с его матушкой. На месяц! Нормальные, тактичные люди гостят у родных неделю. Ну, от силы две, если уж совсем заскучали. Но месяц… Когда Стас вывалил на меня эту новость, моё лицо всё сказало за меня. — И зачем, скажи на милость, ей торчать у нас целый месяц? — я сложила руки на груди, сверля его взглядом. Стас задумчиво почесал затылок. Он и сам прекрасно понимал, что ситуация пахнет керосином. Его мама никогда не была фанаткой городских развлечений. Театры, музеи — всё мимо, единственной достопримечательностью в нашем мегаполисе для неё всегда был центральный рынок. — Ну, Настя, чего непонятного? — Стас сделал вид, что ему всё понятно. — Мама соскучилась. Она хочет провести время с внуками… — Ага, конечно, — фыркнула я. — Она уже через полчаса заорёт: «Уберите отсюда этих индейцев, у меня мигрень!» Это была чист

На крики Нины у калитки Ульяны стал собираться народ. Сначала из домишка напротив выбежала соседка Мария с руками, перепачканными мукой, потом степенным шагом подошёл старик Митрич с окладистой рыжеватой бородой; две бабы, возвращавшиеся из магазина, тоже не прошли мимо. Потом на шум стали подтягиваться и другие михайловцы. – Ты чего кричишь, Нинка? – спросил Захар Большаков, широкоплечий мужик с седой щетиной на подбородке. Он только что вышел из дома Степана Пустоутова, который жил от Ульяны через дорогу. – Там Полинка, ведьма березовская, говорит, что мой Илья умрёт! – выкрикнула Нина, указывая дрожащей рукой на дверь Ульяны. Слёзы текли по её толстым щекам, скатываясь на подбородок. – Вот же зараза, – буркнул Захар и повернулся к подходившему Степану. – Я ж ей говорил, чтоб не появлялась тут. Степан Пустоутов подмигнул Захару и, усмехнувшись, спросил у всхлипывающей женщины: – Нинка, так ты же с Серёгой сошлась, с батей его, со свёкром родным, значит. Что тебе Илья? Аль совесть

— Замуж вышла — про родителей забудь. Теперь у тебя своя семья. Не ной, не вой и на судьбу не пеняй. Мужа сама выбирала? Сама. Никто тебя под венец палкой не гнал. Вот и неси свой крест, Вера. Папа приезжал к нам нечасто. Николай Захарович был мужчиной старой закалки, из тех, кто слов на ветер не бросает и лишних нежностей не разводит. Поэтому жаловаться отцу на Игната я никогда не смела. Мы жили вместе уже без малого три года, и за это время я научилась мастерски замазывать синяки на душе и натягивать улыбку, когда родители заходили на чай. Но маме я всё-таки открывалась. Не могла всё в себе держать. Рассказывала ей, как Игнат в первый раз напился до чертиков и гонял меня по двору в одной сорочке по лютому морозу. Рассказывала, как его мать, Зинаида Никитична, вечно накручивала сына против меня, шепча ему на ухо всякие гадости. Мама слушала, плакала, но отцу говорить боялась. — Верочка, — шептала она, — ты же отца нашего знаешь. «Терпи! Сама выбирала!» — вот и весь сказ. Он же со

Конец октября в этом году выдался сырым и холодным. Лес стоял почерневший, мокрый; листва с деревьев облетела почти вся, лишь кое-где на ветвях дрожали пожухлые лоскутья, напоминая маленькие помятые флажки. Дожди шли почти без передышки, мелкие, нудные, они моросили с утра до вечера, превращая тропинки в месиво из грязи и прелых листьев. Воздух пах сыростью, грибами и увядающей травой, а по утрам над низинами стелился густой молочный туман, тяжело висевший между стволами до самого полудня. Охотничья избушка, сложенная из почерневших от времени брёвен, с низкой дверью и крошечным оконцем, казалась частью самого леса, потому что была такой же старой и замшелой, как вековые дубы и ели, что обступали её со всех сторон. Крыша из дранки давно поросла зелёным мхом, и в дождливую погоду вода стекала по нему тоненькими ручьями, создавая вокруг избушки необыкновенный мелодичный звон. Жизнь Полины была простой и размеренной, подчинённой законам леса и смене дня и ночи. Просыпалась девушка за