Брусникины рассказы

Характер свой Катерина показала через неделю после свадьбы. Вечером после работы Гаврила собрался было уйти к приятелю, Кеше Угрюмову, поиграть в карты. Он накинул старенькую телогрейку, уже потянулся к дверной скобе, а Катерина вдруг шагнула вперёд, заслонив собой выход. — Куда это ты собрался? — Голос у неё был спокойный, даже тихий. Гаврила замер, будто наткнулся на ледяную стену. — К Кеше… с мужиками посидеть, — надменно проговорил он. — Уйди в сторону, не мешайся под ногами. Он попытался отодвинуть жену плечом, но Катерина даже не шелохнулась. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него так, будто он был нашкодившим щенком, который наделал лужу посреди избы. — К Кеше, значит? — переспросила она. — А кто во дворе снег расчистит? Кто дров на завтра в избу принесёт, у телушки в хлеву почистит? Гаврила выпятил грудь и пошёл на Катерину: — Ты мне тут порядки не устанавливай! Я в этом доме хозяин, и сам решу, когда мне дрова колоть, а когда с мужиками посидеть. Сказал — пойду! Т

В субботний день Марфа с Александрой отправились в Терновку. Всем соседям старуха сказала, что едет на воскресную службу в единственном сохранившемся на всю округу храме. Был ещё храм в Виноградовке, но туда ехать дольше. А на самом деле они хотели разузнать всё о невесте, что сватала ей кума, Дуня Скороходова. Дорога до Терновки вилась белой лентой меж полем и лесом. Марфа сидела в санях прямо, как аршин проглотила, вцепившись узловатыми пальцами в край полушубка. Александра, сноха её, правила лошадью молча, глядя куда-то поверх ушей животного. В её бесцветном взгляде читалась усталость — та самая, что накапливается годами от жизни под одной крышей с властной свекровью. — Ты, Саня, не дуйся, — нарушила тишину Марфа, не поворачивая головы. — Я знаю, как правильно. Гаврила наш — без царя в голове. Боюсь, как бы с дурной компанией не связался. Поэтому женить его надо как можно скорее. Женится — остепенится. Семья, хозяйство — они человека к земле прижимают, а детишки пойдут, глядишь, и

На следующий день после собрания, когда Марфа вышла на улицу, чтобы постоять около своего плетня, к ней подошла бабка Евдошиха. — Здорово, Мархута. Как поживаешь? Здоровье как? — обратилась она к Князевой. — А тебе какое дело до моего здоровья? — огрызнулась та в ответ. Евдошиха, не обращая внимания на грубость Князевой, прислонилась сухонькой спиной к покосившемуся плетню, прищурилась на солнце, и потыкав палкой снег, ответила. — Вчерась на собрании видела, как ты с лица спала, когда Ольгуниной девке грамоту вручали. Ты ж её хаяла по-всякому, чего только не наговаривала. А выходит, врала всё? Если бы она была такой, как ты говоришь, разве бы сам районный уполномоченный вручил ей подарок? Марфа только плечом дёрнула и уставилась куда‑то в сторону. — Много ты понимаешь, — буркнула она, не глядя на Евдошиху. — Районный уполномоченный… да он и не знает ничего про нашу деревенскую жизнь. Ему лишь бы галочку поставить да отчёт сдать. Евдошиха покачала головой и снова потыкала палкой в снег:

Откладывать поход в правление колхоза Ольга не стала. На следующий день, подоила свою группу коров и пошла. Утро выдалось пасмурное, небо затянуло низкими серыми тучами, обещавшими снег. Она шла по деревенской улице, мысленно перебирая слова, которые скажет председателю. Важно было всё — и то, как она начнёт разговор, и то, как она обоснует свою просьбу. Не хотела показаться жалобщицей, но и молчать, когда Марфа распускает сплетни, тоже не могла. В правлении колхоза было тихо. В небольшой комнате за столом сидел председатель — Карп Петрович, рядом с ним, склонившись над какими-то ведомостями, — счетовод. Оба подняли головы, когда дверь скрипнула. — Ольга? А ты чего тут в такую рань? — спросил Карп Петрович, сдвинув брови. Женщина переступила с ноги на ногу, чувствуя, как внутри всё дрожит, но постаралась говорить ровно, чтобы голос не подвёл: — Дело у меня к тебе, Карп Петрович, личное. Счетовод хмыкнула и снова уткнулась в бумаги, но Куксин жестом велел ей выйти. Ольга прошла к столу,

В распускаемые Марфой сплетни поначалу мало кто верил, но нашлись и такие, что были с нею согласны. Может быть, от зависти, а может, и не от большого ума, только разносимую склочной бабкой молву подхватывали и несли дальше. Словом, Марфа, как тот паук, плела свою паутину лжи. И пошло-поехало. По деревне поползли слухи, подхваченные завистливыми языками. Теперь, когда Настя шла по улице, прохожие бросали на неё косые взгляды, шептались за спиной. Марфа же потирала руки, наблюдала за всем этим. Ей было в радость видеть, как её ядовитые слова прорастают в душах односельчан, как падает тень сомнений на светлую репутацию Ольгиной дочери. Она знала, что сплетни — самое страшное оружие, способное уничтожить человека без единого удара. И она мастерски владела им. Слухи о том, что воспитала беспутную дочь, дошли и до Ольги. Она выносила золу из печи, когда к ней подошла Фёкла, суетливая, вечно куда-то спешащая, с платком, сбившимся набок. Остановилась, потопталась рядом с ней и наконец произнес

Вечером во время ужина в доме Князевых была какая-то гнетущая тишина. Марфа, сидела во главе стола, её взгляд, обычно тусклый от возраста, сегодня горел недобрым огнём. Она оглядела внука и невестку и вдруг заявила: — К Остаповым свататься не пойдём. И хлопнула ладонью по столу с такой силой, что глиняная миска подпрыгнула. Гаврила замер с ложкой на полпути ко рту. — Почему? — спросил он. Марфа помолчала, а потом вдруг выдала: — Потому что Настька ихняя, гулящая, – отчеканила она. Александра чуть было не поперхнулась похлёбкой. Кашель вырвался из её груди, и она, прикрыв рот рукой, попыталась отдышаться. — Мама, ну что ты такое говоришь! — воскликнула она, когда смогла говорить. — Какая же Настя гулящая? Марфа, не моргнув глазом, посмотрела на невестку. — А я сказала гулящая, – стояла на своём старуха, и в её глазах мелькнуло что-то такое, что заставило Александру замолчать. Гаврила, отложив в сторону ложку, спросил: — А ты от кого это узнала? Марфа прищурилась, её морщинистое лицо ста

Дома Маша заметила настроение матери и спросила: — Мам, а ты чего такая расстроенная? — Да так, дочка… — махнула рукой Ольга, скидывая платок и проходя в боковушку. — Бабку Марфу встретила, она мне про свадьбу толковала. — Про какую свадьбу? — не поняла младшая дочь. — Настю нашу, со своим Гаврилой свести хочет. Маша подошла к матери, и глаза у неё округлились: — Нашу Настю с Гаврилой? С жирдяем этим? Мам, не нужен он Насте. — Конечно не нужен, — горько вздохнула женщина, опускаясь на лавку и потирая ноющие после дойки руки. — Только Марфа по-другому думает. У неё, видать, на уме внучка поудобнее пристроить. А что Настя с ним жизнь свою загубит — ей и дела нет. Маша присела рядышком, взяла мамину руку в свою: — А ты скажи ей прямо: не бывать этому. Ольга покачала головой, посмотрела в окно, где одинокая старая ворона сидела на яблоне: — Сказала, дочка… Да только Марфа понять ничего не хочет. Ещё и грозится, злыдня. Ты вот что. Если встретишь Князеву, где на улице, на вопросы её не отве

Князевы в Заслонном всегда считались зажиточными. Хозяйство у них было крепкое, и дом — самый большой в деревне, с резными наличниками и широкими крыльцами. На подворье — две лошади, три коровы с телятами, два десятка овец, птицу никто не считал: гусей, кур и уток — полный двор; в сарае аккуратно сложены плуги, бороны, под поветью* — телега и сани, на гумне была молотилка и веялка — редкость по тогдашним деревенским меркам. Хозяин, Тихон Ильич, слыл человеком хитрым и изворотливым. И Марфа была подстать мужу. Она держала в порядке большой дом: в горнице всегда чисто, на окнах — ситцевые занавески, на полках — расписная посуда, а в красном углу — старинная икона в серебряном окладе, доставшаяся ей ещё от прабабки. В деревне к ним относились по-разному. Кто уважал, кто завидовал. Когда стали образовываться колхозы, Тихон, как некоторые, на рожон не полез. Он не выступал против новой власти, не противился переменам. Вместо этого, с присущей ему рассудительностью, добровольно отдал в колх

Марфа сидела у окна за прялкой, мерно покачивая ногой и слушая, как колесо жужжит свою нехитрую песню. За окном было темно, ветер завывал в трубе и постукивал плохо прикрытой ставней. В избе было тепло и уютно, в печке потрескивали дрова, за печкой возился недавно отелившийся бычок. Марфа чуть не задремала за прядением, когда дверь распахнулась с грохотом, и в избу, весь в снегу, ввалился внук Гаврила. — Тебя, где черти носили! — вскинулась она, отрываясь от прялки и окидывая Гаврилу гневным взглядом. — Столько снега в дом притащил! Гаврила, не обращая внимания на бабкино ворчание, стряхнул снег с шапки и рукавиц, бросив их на лавку. С него капало, оставляя на полу темные лужицы. — Да что ты, бабка, привязалась! — буркнул он, подходя к печи, чтобы согреться. — Это Настька Остапова меня в снегу вываляла. Я как ты велела, попытался за ней поухаживать. А она меня только высмеяла. Бабка Марфа всплеснула руками. — Вот ведь змея подколодная! Ну да ничего, сосватаем — по-другому заговорит, —

Веселье было в самом разгаре, когда Настя засобиралась домой. — Пойду я, — проговорила она Полине. — Поздно уже, а завтра с утра в МТС. — Ну, Насть, давай ещё немножко побудем, — стала просить подруга. — Сейчас в фанты играть станем. — Ты если хочешь, оставайся, а я пойду, — стояла на своём Настя. — А ты не обидишься? — Нет, конечно. — Ну тогда до завтра, в мастерских увидимся. Настя накинула платок, поплотнее закуталась в тулуп — ночной воздух был колючим и морозным, а над деревней разливалась тёмная тишина, только где‑то вдалеке лаяла собака да скрипел на ветру незакрытый ставень. — До завтра, — она махнула Полине рукой и шагнула за порог. В сенцах нашарила рукой дверную скобу, толкнула тяжёлую дверь, и та, привычно скрипнув, выпустила её во двор. Тропинка к дому вилась вдоль улицы, едва угадываясь в свете ущербной луны. Настя шла не торопясь, поглядывая по сторонам. Вдруг за спиной послышались тяжёлые шаги. Она обернулась — её догонял Гаврила Князев. — Насть, погоди! — услышала она