Дмитрий RAY. Страшные истории

Дед рассказал мне это на кухне, вечером, при керосиновой лампе, потому что свет в тот вечер вырубили по всему хутору. Мне было двадцать, я приехал к нему на лето, городской, умный, с телефоном, и я ему не поверил. За это чуть не поплатился, а расплатился, как всегда бывает, не я один. Хутор дедов стоял на отшибе, три двора, а за огородами сразу лес. Не лес даже, а чаща, старая, глухая, ельник вперемешку с буреломом, и я, приехав, сразу нацелился туда: грибы, ягоды, порыбачить на лесном озере, о котором дед обмолвился. А дед, услышав про озеро, отложил ложку и сказал: «В лес не ходи. За поскотину, к ельнику, ни ногой. Особенно под вечер». Я, конечно, спросил почему. И дед, помолчав, рассказал. «Живёт там один», сказал он, глядя на огонёк лампы, а не на меня. «Давно живёт, я его мальцом ещё боялся, и отец мой боялся. Не зверь и не человек. Тело у него ломаное, вывернутое, будто его собрали заново и неправильно, руки не в ту сторону гнутся, ходит, как переломанный, а быстро. Быстрее тебя,

Я позвонил Палычу в среду, просто спросить, не забыл ли он занести показания счётчика. А Палыч ответил из больничной палаты, что лежит там уже третью неделю, и спросил, с кем это я всё это время сменяюсь. И вот тут у меня по спине пошёл холод, потому что все три недели я сдавал смену Палычу. Каждое утро. Курил с ним, пил чай, слушал его байки. Работаю я сторожем на пилораме, на окраине. Точнее, на бывшей пилораме: производство года три как встало, хозяин куда-то делся, а объект остался, склады, техника, ржавеющие штабеля, и всё это надо сторожить, чтоб не растащили. Работа не бей лежачего: сутки через трое, обход утром и вечером, а остальное время сиди в сторожке, пей чай, смотри в телефон. Нас двое таких. Я и Палыч. Мужик за шестьдесят, тихий, обстоятельный, из тех, на кого посмотришь и сразу видно, надёжный. Мы с ним сменяемся: я сдаю ему смену в восемь утра, он мне через трое суток, и так по кругу. Пересечёмся на пересменке минут на двадцать, попьём чаю, поболтаем и разойдёмся. За п

В среду со мной поздоровался Аркадий, и я понял, что скоро умру. Чтобы вы поняли, чем это так страшно, надо объяснить про Аркадия. Я его знаю всю жизнь, я тут родился и вырос. Аркадий живёт на нашей улице, в третьем от края доме, тихий безобидный мужик лет шестидесяти. И он здоровается. Со всеми. Идёшь мимо его калитки, он с крыльца: «Здорово! Как сам?» Улыбается, машет рукой. Приветливый. Только с ним у нас в деревне никто не здоровается в ответ. Кивнут коротко и прибавят шагу. Дети через его двор не бегают. Бабки, завидев Аркадия у колонки, разворачиваются и идут к дальней. Я в детстве думал, он чем-то болен, заразный, и мать шлёпала меня по губам, когда я спрашивал. А годам к тридцати я понял. Аркадий здоровается с человеком последний раз в его жизни. Не всегда, конечно. Он и просто так здоровается, каждый день, дежурно. Но есть у него другое «здорово». Особенное. Когда он смотрит тебе прямо в глаза, долго, тепло, будто прощается, и говорит негромко: «Здоро́во. Как сам?» Вот после т

Про заезжих мне сказали в первую же неделю, как я купил дом. Сказали буднично, между делом, как говорят про автолавку: в июле приедут шабашники, если чего надо по строительству, бери сразу, они хорошие и берут дёшево. Мне надо было. Крыша на доме досталась мне такая, что в дождь я расставлял тазы по всей избе и слушал музыку капель на четыре голоса. Так что июля я ждал. Они приехали седьмого. Я потом узнал, что они всегда приезжают в первую неделю июля, из года в год, и село в эти дни как-то подтягивается, бабки метут дворы, мужики достают из сараев отложенные доски. Со стороны трассы часов в десять утра застучал старый дизель, и в село въехал ЗИЛ. Синяя кабина, будка в кузове, номера такие выцветшие, что не прочтёшь. Проехал по улице неспешно, как хозяин, и ушёл за околицу, к старой ферме, где они всегда и вставали: вагончик на отшибе, поодаль от жилья. Их было восемь. Обычные мужики, лет от тридцати до полтинника, в чистой рабочей одежде, спокойные, немногословные. Бригадир, назвавши

На уборочную я в то лето подрядился в чужое хозяйство, за триста километров от дома. Дело для меня привычное: комбайн дают, солярку дают, платят с гектара, живи в вагончике и молоти, пока погода стоит. Хозяйство оказалось небогатое, но поля хорошие, пшеница в тот год выдалась рослая, и я прикидывал заработать за сезон прилично. Поле мне выпало дальнее, у самого леса, гектаров сто. Принимал я его у местного механизатора, Гены, мужика лет пятидесяти, молчаливого, как все здешние. Он слез с комбайна, передал мне ключи, показал, где солярка, где вода, и уже уходя, сказал через плечо четыре слова, буднично, как говорят «фары барахлят»: «Середину не дожинай. Клин оставь». Я сначала не понял. А потом увидел. Посреди поля, в самом центре, стоял островок нескошенной пшеницы. Соток пять, не больше. Стеной, рослая, и края у этого островка были обкошены идеально: ровно, по нитке, как по циркулю. Не бросили кусок, не объехали мокрину. Именно оставили. Аккуратно, с уважением. «А чего его оставлять?»

В селе, где я купил дом, я первым делом обратил внимание на крыши. Ещё когда дом смотрел перед покупкой. Село небогатое, заборы вкривь, сараи горбатые, а крыши у всех как с выставки: шифер ровный, свежий, коньки подмазаны, ни одного пролома, ни одной латки из рубероида. У самой ветхой бабкиной развалюхи, где сени подпёрты жердью, кровля стояла новенькая, серая, лист к листу. Я тогда подумал: вот что значит хозяева, дождей, наверное, боятся. Ага. Дождей. Вторая странность нашлась в сельмаге. Шифер там не переводился никогда. Стоял в проходе стопами, и его брали. Постоянно. Село на полсотни дворов, а шифер завозили каждый месяц, как хлеб. Я ещё пошутил продавщице: у вас тут что, град с кулак ходит? Продавщица не улыбнулась. «Бери, пока есть», сказала она. «Лишним не будет». Я не взял. Крыша у меня была старая, но целая, а деньги после покупки дома считаны. Про шаги я узнал в первую же ночь. Часа в два по кровле надо мной кто-то прошёл. Не пробежал, как кошка или куница, а прошёл: медленн

Первое, что я увидел в селе Гарь, был дым. Я въезжал туда в июле, в самое пекло, за тридцать в тени, воздух над асфальтом плавился и тёк. А над селом стояли дымы. Из каждой трубы, ровные столбы в безветрии, штук сорок. Я ещё подумал: коптят чего-то всем селом, рыбу, наверное, речка же рядом. Дом я купил по объявлению, недорого и на удивление без торга. Крепкий пятистенок, печь русская, огород, сарай. Продавала городская наследница, на сделке она всё поглядывала на часы и уехала из села засветло, даже чаю не выпила. Тогда я не придал значения. Сейчас понимаю: она знала, до заката надо было успеть. Первый сосед, с которым я познакомился, был Костя. Мужик моих лет, крепкий, только глаза уставшие, как у всех тут, я потом заметил: всё село с такими глазами ходит, невыспавшимися. Костя как раз таскал дрова из поленницы в дом. По жаре, в мокрой насквозь майке, охапку за охапкой. Я пошутил: «Баню, что ли, топишь?» Костя посмотрел на меня, на мой дом, опять на меня. И сказал без улыбки: «Печь т

К Лёхе я приехал в конце июля. Мы с ним вместе служили, потом жизнь раскидала: я в городе, он осел в селе Верхние Мхи, женился, завёл хозяйство. Раз в год я приезжал к нему на неделю, и это была лучшая неделя в году. Банька, рыбалка, разговоры до третьих петухов. В тот год Лёха встретил меня с ходу предложением: «За грибами сходим. Белых в этом году, как картошки». Я только за. Одно меня царапнуло. Пошли мы не в ближний лес, куда всё село ходит, а за старую вымершую деревню Пустошку, километров семь. Я спросил, чего так далеко. Лёха пожал плечами: «Туда никто не ходит, всё наше будет». А почему никто не ходит, я не спросил. О чём жалею до сих пор. Лес за Пустошкой был странный. Не страшный, нет, днём в лесу вообще страшного мало. Просто странный. Тихий не по-грибному. Обычно идёшь, где-то дятел, где-то сойка орёт, комар над ухом. А тут тишина стояла плотная, как вода в бочке. И грибы. Грибов было столько, что становилось не радостно, а неловко. Белые стояли семьями, нетронутые, ни одно

Полдома за три тысячи в месяц. Вот с чего всё началось. Я тогда работал на удалёнке, в городе стояла жара, соседи сверху делали ремонт четвёртый месяц, и когда я увидел объявление «сдам полдома в селе Сорочий Лог, тихо, воздух, огород», я даже торговаться не стал. Собрал ноутбук, две сумки и поехал. Село оказалось из тех, где на въезде магазин, посередине колонка, а дальше дворы через один заколочены. Мне такое и нужно было. Дом стоял на краю, крепкий пятистенок, разделённый на две половины. В одной жила хозяйка, баба Нюра, во второй предстояло жить мне. Бабу Нюру я увидел на крыльце. Сухонькая, в платке, сидит на табуретке ровно, руки на коленях. А вокруг неё кошки. Я сначала насчитал штук семь, потом сбился. Серые, рыжие, полосатые, сидят на перилах, на поленнице, на крыше сеней. И все смотрят на меня. Не так, как обычно кошки смотрят, вполглаза, между делом. А вот прямо смотрят. Работают глазами. «Здравствуйте», говорю. «Я по объявлению, звонил вчера». Баба Нюра помолчала, потом пов

У каждого человека на участке есть место, куда он старается не смотреть. У кого-то - угол, где падала старая антенна. У кого-то - сарай, где зимой замёрзла вода и порвала трубы. У меня это угол огорода за яблоней. Я не смотрю туда, когда иду к калитке. Не смотрю, когда полю грядки. Я научился жить с повёрнутой головой. Потому что я знаю, что там лежит. И знаю, что оно меня догоняет. В июле я взялся копать новый погреб - старый по весне заливало. Место выбрал сухое, на пригорке, за яблоней. Утро было хорошее, земля шла легко: штык, второй. На втором штыке лопата упёрлась в мягкое. Не в корень - корень пружинит и звенит. Не в камень. В мягкое, которое подаётся. Я ещё подумал: зверя, что ли, кто прикопал. Поддел краем - и увидел ткань. Клетчатую, выцветшую, знакомую. Такая рубаха была на мне. Прямо в тот момент - на мне. Я разгребал руками. Не знаю зачем - руки сами. Сначала плечо. Потом ворот. Потом я смахнул глину с лица и сел на край ямы, потому что ноги кончились. В яме лежал я. Не по