Дмитрий RAY. Страшные истории

Тридцать восемь дворов, печи тёплые, еда на столах. А людей нет ни одного. Я работал на молоковозе, собирал по деревням, маршрут был свой, накатанный, восемь точек за смену. В ту деревню я заезжал раз в два дня уже второй год, знал там всех в лицо, а половину по именам. И вот приезжаю я в июле, в обычное своё время, к десяти утра, ставлю машину у бывшего клуба, где у нас всегда сдача, и никого нет. Обычно к этому часу у клуба стоит человек десять с бидонами, бабы разговаривают, кто-то уже ругается, что я опаздываю. А тут пусто. Улица пустая, у клуба пусто, бидоны не выставлены. Я походил, посигналил. Тишина. Пошёл по дворам. Вот тут мне и стало не по себе в первый раз. Не потому что страшно, а потому что неправильно. У Мишиных на плите стояла кастрюля, ещё тёплая, и на столе три тарелки с недоеденным. У Кузьминых в сенях лежала охапка свежескошенной травы, только принесённая, ещё не вялая. У бабки Раисы, я к ней всегда захожу, потому что она мне вечно суёт огурцы, дверь была открыта на

По ходикам утро наступило дважды. А за окном стояла всё та же ночь, и в деревне молчали все петухи до единого. Оставался один мой - молодой, глупый, ещё ни разу в жизни не крикнувший. Если бы мне накануне сказали, что от этого немого недоросля будет зависеть, наступит ли утро вообще, я бы покрутил пальцем у виска. К концу той ночи я уже ничего не крутил. Я бежал через всю деревню в темноте, нёс его за пазухой и слушал, как за спиной, рывками, не в шаг, идёт то, чему наша ночь пришлась по размеру. Сплю я плохо давно, лет десять. Деревенские надо мной посмеиваются: на воздухе живёшь, на молоке, наработаешься за день - и бессонница. Это ж выдумать надо. А я не выдумываю. Ложусь с темнотой, честно засыпаю, а в час-два глаза сами открываются - и всё, лежи и слушай. Я и слушаю. За десять лет я нашу ночь выучил наизусть, как песню: где чья собака взбрехнёт, где корова в хлеву вздохнёт, когда сверчки начинают стихать к свету. И петухов всех по голосам знал. Первым всегда орал горластый у деда

Мать всегда снимала бельё до заката. Я посмеялся и оставил рубаху на ночь. Утром она висела застёгнутая на все пуговицы. Деревня наша стоит над оврагами, июль в тот год выдался знойный, сухой, трава по обочинам белая от пыли. Мать по весне перебралась к сестре в райцентр, я остался в её доме один - огород, куры, верёвка бельевая через весь двор, от крыльца до старой груши. Стирал я по субботам, как мать приучила, только одно её правило считал бабьей блажью: бельё до заката снять, хоть сухое, хоть сырое. Спрашивал её, бывало: да кому оно нужно, моё бельё? Мать не объясняла. Снимала - и всё. Торопливо так снимала, я только теперь вспомнил, как она на закат оглядывалась, когда прищепки дёргала. В ту субботу я настирал целый таз - рубахи, штаны, полотенца, наволочки. Развесил, а к вечеру бельё не досохло, и я решил: пусть ночь повисит, к утру доветрится. Бабка Лизавета, соседка моя через плетень, увидела и аж рукой замахала: «Сними! До заката сними, непутёвый!» Я посмеялся: «Боишься, украд

За моим столом сидела бабка в белом платке. Вся деревня помнила её всю жизнь. А я увидел её впервые вчера вечером. Деревня наша Вязовка небольшая: одна улица, один проулок, кругом поля, за полями лес, за лесом речка. Август стоит ласковый, яблоки сыплются, у соседей на верандах варенье пенится, осы над тазами гудят. Живу я один, хозяйство немудрёное: куры, огород да пасека за речкой, на дальнем лугу. Раз в лето, как мёд качать, я там и ночую: ульи без пригляда на ночь оставлять не люблю, шалаш у меня там, лежанка, всё как положено. Ушёл я туда в четверг после обеда, а воротился в пятницу к завтраку. Одну ночь меня в деревне не было. Одну-единственную. Запомните это, дальше поймёте зачем. Иду от моста с ведром мёда, солнце уже припекает, пыль тёплая, под ногами мягко. И вижу от поворота: у моей калитки, на моей лавке, сидит бабка. Белый платок, тёмная юбка, руки на коленях. Сидит прямо, как в гостях у строгих людей. Я шаг сбавил, соображаю: к кому это? А из-за забора соседка Зина, с гря

У нас на хуторе в окна пустых хат не заглядывают. Я сорок с лишним лет думал - брезгуют. А этим летом узнал: боятся. Боятся, что из-за стекла поглядят в ответ. Хутор наш степной, маленький, до района далеко, автобус по средам. Улица одна, длинная. Белёные хаты под акациями, вишни у плетней, журавль колодезный посреди улицы скрипит, а за огородами сразу степь - ровная, седая от полыни, до самого края света. Жара у нас в июле такая, что куры в тень под телегу забиваются и цикады к полудню сипнут. Народу осталось мало. Кто в город подался, кто на центральную усадьбу перебрался, и хаты стоят через одну тёмные: ставни перекошены, лебеда по пояс, на калитках проволока закручена. Мы к ним привычные. Идёшь мимо - и глаза сами в сторону уходят. Я всю жизнь думал, это у нас из деликатности: чего в чужую пустоту пялиться. Оказалось, правило это старше деликатности. Много старше. Напротив меня, через улицу, хата Аверьяна. Сам Аверьян мужик был нелюдимый, по чужим брошенным дворам шастал, тащил что

Никогда не считайте вслух то, чему не знаете имени. Я досчитал до семи - и на слове «семь» все огни над болотом разом повернулись в мою сторону. Не замигали, не поплыли, а именно повернулись - так поворачивается человек, когда его окликнули со спины. Теперь по порядку, потому что мне важно, чтобы вы поняли: я не пил, не бредил от жары и до того лета ни во что такое не верил. Дом в Сограх достался мне от бабки. Деревня маленькая, дворов пятнадцать жилых, а вокруг торфяники: чёрная жирная земля, которая по июльской жаре сохнет сверху и звенит под ногой, а внизу, под коркой, стоит вода - холодная, неподвижная, как в погребе. Я приехал в начале лета: подлатать крышу, выкосить участок, пожить в тишине. Руками работать умею, торопиться мне было некуда. Покос бабкин лежал за болотом. Туда две дороги. В обход, по грунтовке, - часа полтора хорошим шагом. И напрямки, через гать, - минут двадцать. Гать старая, брёвна кое-где утопли, но пройти можно, если знать, куда ступать. Показала мне её сосед

Дрова я больше не покупаю. Дрова у меня есть - двадцать шесть брёвен, сухих, звонких, сложенных под навесом. Только это не мои дрова. И каждую ночь я отношу одно бревно обратно. Дом в Осинниках я купил в мае, за такие деньги, что даже торговаться было стыдно. Продавец, мужик лет пятидесяти, подписывал бумаги так быстро, будто за ним очередь стояла. Дом крепкий, пятистенок, участок двадцать соток, а на дальнем краю, на меже с пустырём, стоял овин. Старый, чёрный, из брёвен в обхват. Раньше в таких зерно сушили, я это уже потом узнал. По документам половина овина была моя - так и было написано, я ещё посмеялся: половина сарая, надо же. Продавец на мой смех не ответил. Сказал только: в овин не лезь, он общий. И уехал в тот же день, даже вещи не все забрал. Деревня к овину относилась странно. Он стоял на отшибе, брёвна в нём были - я как хозяйственный человек сразу оценил - лучше, чем в половине жилых домов. Сухие, ровные, без гнили. Такой сруб разобрать - на две бани хватит. Но его не раз

Стог сена не может дышать. Я это повторял себе позавчера ночью, стоя посреди поля, а стог передо мной дышал - медленно, глубоко, и сено на нём укладывалось, как шерсть на боку у большого зверя. Теперь по порядку. Деревня наша стоит у станции неудобно: по дороге в обход - шесть километров, а напрямик, через совхозное поле, - два. Последняя электричка приходит в час ночи, когда автобус давно не ходит, и все, кто на ней приезжает, идут напрямик. Поле старое, скошенное ещё в июле, и на нём девять стогов - стоят до осени, пока не вывезут. Девять, это все знают. По ним и ходят ночью, как по вехам: от первого до второго двести шагов, от второго до третьего чуть меньше, и так до края, а там канава, мостик из двух плах - и деревня. Я по этим вехам хожу с юности. Бабка моя, помню, приговаривала: на поле девять стогов, десятого не привечай. Я думал - присказка. У бабок много присказок, мы их не слушаем, а они потом оказываются инструкцией. Позавчера я шёл с той самой электрички. Час ночи, луна -

В нашем посёлке не запирают дома от воров. Воров у нас отродясь не было, брать нечего. У нас запираются, чтобы не пришли в гости. Я это рассказываю, пока иду по двору, потому что вечер, а над канавой у дороги уже стоит молоко. Так у нас проверяют: не жди, пока туман ляжет на участки, глянь на канаву. Если над канавой белое - у тебя минут сорок. Я успею и обход сделать, и рассказать всё по порядку. Обход у меня короткий, три запора: калитка, сени, дом. Три двери. Запомните эту цифру, она в моей истории главная. Дачу я купил в мае, недорого и удачно: крепкий домик, шесть соток, посёлок старый, у самых торфоразработок. Торфяник за посёлком тянется до горизонта - бурое поле с канавами, летом над ним марево, а по ночам с него сползает туман. Туман тут особенный, я такого не видел нигде: густой, ровный, как молоко в блюдце, и ложится он не по погоде, а по каким-то своим соображениям. Может неделю не приходить. А может три ночи подряд. Сосед мой Костя, мужик лет пятидесяти, пришёл знакомиться

Дом мне отдали за треть цены. Я, дурак, радовался. Спросил продавца, почему так дёшево, - он замок на воротах щёлкнул, ключи мне в ладонь ссыпал и усмехнулся: по утрам, говорит, шумно. Я подумал - петухи. Смешно вспомнить. Петухов, к слову, в посёлке не держит никто. Теперь я знаю почему. Посёлок называется Литейный, и назван он так по заводу. Завод тут главный: серый бетонный забор на полтора километра, за забором цеха с выбитыми окнами и две трубы, холодные уже пятнадцать лет. Его закрыли, когда всё закрывалось, народ разъехался, кто остался - живёт огородами. Половина домов на моей улице стоит с заколоченными окнами. Мне того и надо было: я продал городскую однушку, устал я от города, хотел тишины, грядок и чтобы никто над душой не топал. Тишины, ага. Первую ночь я спал как бревно - воздух тут такой, что городского с него просто выключает. А в пять утра меня подняло. Не разбудило - подняло, я сел в кровати раньше, чем понял, что слышу. Гудок. Низкий, ровный, тягучий, он шёл откуда-т