Дмитрий RAY. Страшные истории

Собак у нас в деревне никто и никогда не привязывает на ночь. Я думал - привычка, деревенская расхлябанность. Я привязал своего. И теперь я знаю, для чего они уходят в темноту, и знание это я не пожелаю никому. Деревня наша стоит на бугре, а за огородами, за выпасом, земля проседает и уходит вниз - там лог. Глубокий, сухой, заросший по краям бурьяном и одичавшей малиной, а на дне - серая глина в трещинах, и не растёт на той глине ничего, сколько я себя помню. Скотина к логу не подходит, трава по кромке стоит нетоптаная. А собаки - собаки туда ходят. Каждую ночь. Я это с детства знал, как знают про восход: около полуночи по всей деревне начинается шевеление - звякают ошейники, скрипят лазы в воротах, и собаки, все до одной, от здоровенного цепняка до шавки размером с рукавицу, снимаются со дворов и уходят за огороды, в сторону лога. К рассвету возвращаются - пыльные, серые от усталости, и весь день спят так, что хоть за хвост тяни. У нас говорили - зайцев гоняют. И все кивали: зайцев. Н

Молоко не должно пахнуть рекой. Хоть режь меня - не должно. Я тридцать лет доярка, я молоко на запах знаю лучше, чем себя в зеркале, и когда новенькая дала первое ведро, я сразу поняла: это беда. Я тогда только не знала, что слово «беда» для такого - слишком маленькое. Объявилась она у нас в самом конце июня, в сушь, когда река обмелела так, что старики говорили - на их памяти столько дна никогда не выглядывало. Вечером Толя-пастух пригнал стадо с выгона. Толя у нас парень безобидный, стадо ему как родня, каждую по имени зовёт. Я стою у ворот, принимаю, и вижу: идёт среди наших чужая. Тёмная, гладкая, ладная такая - и идёт, как своя, прямо посерёдке. Я каждую нашу в лицо знаю, у меня они все со своими характерами: эта бодучая, та пугливая, у третьей шаг с ленцой. А эту я вижу впервые. Толя руками развёл: пристала, говорит, у поворота, где омут, вышла из ивняка и пошла со всеми, я думал - с дальнего двора чья. Опросили по дворам - ничья. Ни клейма, ни ошейника, ни зову не откликается. Б

Есть люди, которые глядят на тебя так, будто ты в чужом платье на их праздник пришла. Новый сосед глядел именно так. И ведь что обидно - платье это я ношу давно, обносила его, обжила, оно уже почти как своё. Меня в селе зовут Верой. Живу на самом краю, у леса. Коза Майка, огород, смородина в два ряда, на подоконнике герань. Я всем улыбаюсь, всех по именам помню, кому рассаду отсыплю, кому банку молока вынесу. Бабы меня любят, потому что я слушать умею. Это чистая правда - слушать я умею лучше всех в селе. Может, и лучше всех на свете. А в начале лета в пустой дом напротив въехал мужик. Николаем назвался. Дом ему, говорит, от тётки достался, вот он и приехал - от города отдохнуть, крышу перебрать. Сухой, жилистый, руки рабочие, глаза внимательные. И с первого же дня он стал на меня глядеть. Не так, как мужики на женщин глядят - я на такое не в обиде, дело житейское. По-другому. Так глядят на воду, в которой у самого дна что-то плавает. Сначала были мелочи, я и внимания не давала. То он

Всё это лето у меня в доме прожил человек, которого я пустил переночевать одну ночь. А в конце лета моя жена спросила - не у него, у меня: а ты сам-то к нам надолго? Теперь его в доме нет, и рассказать я это могу. А начиналось всё вежливо, вот что страшно. Постучался он в начале июня, в грозу. Худой, немолодой, с котомкой, и сухой при этом, будто под дождём и не шёл. Назвался Авдеем. Попросился до утра, тихо, глядя мимо меня: пустите, хозяин, я в углу, я вас не стесню. Я его пустил. Ольга моя собрала на стол, а я сказал то, что говорят все люди на свете, когда чужой мнётся у порога. Я сказал: да вы садитесь, будьте как дома. Запомните эту фразу. Я её теперь слышать не могу. Утром он не ушёл. Сидел на лавке у печи, глядел в пол и благодарил. Дождь, говорит, переждать бы. Дождь кончился к обеду, а он остался до завтра. Завтра растянулось на неделю. Мне бы тогда насторожиться, да он был удобный, как разношенный сапог: ест мало, говорит тихо, спасибо к месту. Ольга сказала: пусть поживёт,

Сельское хозяйство - это не романтика с картинки про парное молоко. Это кредиты под конские проценты, вечная грязь под ногтями и зависимость от погоды. В прошлом году из-за аномальной засухи я потерял весь урожай сои. Банк пригрозил забрать мой единственный трактор, а вместе с ним и родительский дом. Мне нужен был быстрый, гарантированный доход. Именно поэтому я ухватился за предложение районной администрации взять в субаренду огромный участок земли на самой границе области, у Черного леса. Цену просили смешную. Земля там была невероятно плодородной - черный, жирный чернозем, который не возделывали лет сорок. Идеальное место под кассовую культуру. Приехав туда ранним утром на своем тяжелом тракторе с плугом, я понял, почему местные обходят это поле стороной. Место было глухим. Сотовая связь пропала еще за десять километров до съезда. С трех сторон поле обступал густой, мрачный хвойный лес, стоявший плотной стеной. Но главное - прямо по центру поля, на равном удалении друг от друга, воз

Говорят, что бедность - не порок. Но когда тебе двадцать один год, у тебя горит оплата за обучение в универе, а хозяйка съемной квартиры обещает выставить твои вещи на улицу уже в эту пятницу - ты перестаешь мыслить критически. Ты просто ищешь деньги. Любые. Именно поэтому я откликнулся на странную вакансию в местном паблике: «Требуется ночной оператор на АЗС. Район лесополосы. График с 20:00 до 08:00. Оплата за смену - наличными утром, ставка тройная». Заправка находилась на старом участке трассы, который давно построили в обход. Вокруг на десятки километров тянулся сплошной, густой хвойный лес. Сама станция выглядела так, словно застряла в девяностых: две облезлые колонки, скрипучий навес и бетонная будка оператора с зарешеченным окном. Меня встретил сменщик - дерганый, небритый мужик лет сорока с глубокими тенями под глазами. Он торопливо пересчитывал мелочь в кассе, поминутно оглядываясь на темнеющий лес. Мужик замер. Он посмотрел на меня так, будто я спросил невероятную глупость,

Когда тебе тридцать пять, за плечами прогоревший микробизнес, развод и просрочки по трём потребительским кредитам, избирательность отключается первой. Ты берёшься за любую работу, где не спрашивают рекомендаций и платят наличными в конце недели. Именно поэтому объявление на ржавой доске у автовокзала показалось мне подарком судьбы: «Требуется водитель-экспедитор на продуктовый фургон (автолавка). Оплата порейсовая, высокая. Опыт от 3 лет. График ночной/вечерний». База располагалась на самой окраине промзоны. Встретил меня хозяин - сухопарый, молчаливый мужик лет пятидесяти по имени Степан Егорович. Он окинул меня тяжёлым, обеспокоенным взглядом, долго изучал мои права и, не задав ни одного лишнего вопроса о прошлом, повёл к машине. Это была старая, но ухоженная «Газель» с термобудкой. Егорович на секунду замер. Его пальцы, сжимавшие край карты, едва заметно дрогнули. Он подвёл меня к задней двери будки и отпер тяжёлый засов. Внутри пахло сыростью, дешёвым хлебом и ещё чем-то приторным,

Сосед мой Костя теперь стоит за баней, седьмой слева, и когда ветер - он свистит. Свистулька при нём осталась. Всё остальное - нет. А началось с того, что крапива в то лето встала небывалая. У нас она всегда по задам росла, вдоль оврага, за банями - обычное дело, рвали её по весне на щи, запаривали курам, и никто её не боялся. А тут к июлю поднялась стеной. Выше головы. Стебли в палец толщиной, тёмные, листья ладонью, и стоит она не как бурьян стоит - вразнобой, - а плотно, ровно, стена стеной. Зайдёшь за баню - и как к забору подошёл. Живому. Мужики поговорили, что к дождям, и забыли. Скотина только к оврагу не шла, упиралась. Скотина раньше нас всё поняла. Костя - сосед мой через двор, лет ему было под пятьдесят, мужик весёлый, лёгкий, руки золотые по мелочи. Свистульки резал из липы, с петушком, - вся улица с его свистульками, и у меня на полке одна. Вот он первый и попал. Курица у него ушла в зады, он полез за ней в сумерках - слышу через двор: охнул, потом тихо. Я уж хотел идти, а

У нас за оврагом третий месяц стоит туман, и из него пахнет пирогами. Кто туда сходил - возвращается довольный, тихий и какой-то отглаженный. Я тоже сходил. Я ходил туда за женой. И я вам так скажу: не смотрите, кто из тумана вышел. Смотрите, кто оттуда не вернулся. Туман встал в начале августа, за одну ночь. Не полосой, как по низинам бывает, а стеной - от оврага и дальше, ровный, белый, с чётким краем, будто его по линейке отрезали. Ветер его не брал. Жара не брала. Неделю стоял, две. А потом Полина, соседка моя через дом, углядела с пригорка, что в тумане проступает деревня. Наша деревня. Та же улица, те же дома, тот же порядок дворов - только всё, как она сказала, «справнее». Сады гуще. Крыши ровнее. Дым из труб столбиками. И пахло оттуда - сдобой, пирогами, праздником каким-то, которого у нас сроду не было. Первым сходил Гена. Сосед мой, плотник, мужик шебутной и громкий, мы с ним лет тридцать бок о бок. Пошёл утром - вернулся к закату. И вот с заката того я, дурень, две недели ра

Мою жену ещё месяц назад спроси, кто нас с ней познакомил, - сказала бы: Нюра. А у меня тот вечер записан в тетрадке, число в число, четыре десятка лет той тетрадке. Нет там никакой Нюры. И нигде её нет - ни в одной моей тетради, ни на одной карточке. До прошлого июля не было такого человека. А потом её помнила вся деревня, с самого детства помнила. Вся, кроме меня. Слушайте, пока я это помню, - я теперь знаю, как быстро это забирают. Про тетради сразу объясню, без них ничего не поймёте. Мне двадцати не было, когда я с крыши клуба сверзился - помогал перекрывать и сверзился. Отлежался, оклемался, а память с тех пор дырявая: вчерашний день помню через два раза на третий. Фельдшерица тогда посоветовала: записывай. Я и пишу - всю жизнь, каждый вечер, по полстраницы: что делал, кого видел, что сказано было важного. Общие тетради, в клеёнчатых обложках, в сундуке на чердаке. Деревня надо мной посмеивалась - писарь, летописец, - а я привык. Голове своей я не хозяин, а сундуку хозяин. В июле