Дмитрий RAY. Страшные истории

Каждую ночь в 3:03 в мой магазин приходит один и тот же покупатель. Он берёт только соль. Всю, что есть. Я продавщица в круглосуточном на окраине. Устроилась в начале лета - прежняя, Валя, ушла внезапно, даже расчёт не забрала. В ящике кассы меня ждала записка, прижатая монетой: «Мужчина в сером придёт после трёх. Отдай ему соль, деньги возьми, чек НЕ ПРОБИВАЙ. Никогда. Прости». Я посмеялась. До первой смены. В 3:03 холодильники замолчали. Все разом - будто кто-то вынул из ночи гудение. Секундная стрелка на настенных часах перестала дёргаться - застыла между делениями. И вошёл он. Высокий, в сером пальто не по погоде и не по плечам - под тканью он был сложен как-то не по-людски, одно плечо выше другого, и при шаге пальто шевелилось там, где у людей ничего не шевелится. Одна рука в перчатке. А лицо... Лицо было как у всех сразу. Смотришь - и кажется, что где-то его видела: и соседа в нём видела, и киоскёршу с остановки. Глаза без бликов, как пуговицы, обтянутые кожей. Мне соль, - сказал

Дом достался нам от родственника, которого никто из нас никогда не видел. В субботу мы приехали делить наследство. Хозяин ждал нас за накрытым столом. Про Валентина я знал три вещи: он троюродный дядя отца, он всю жизнь прожил один в доме у реки, а в июле дом опустел. Родня узнала обо всём от соседей, вместе с главной новостью: дом записан «на всю родню разом». Приезжайте и делите сами. Нас съехалось четверо: я, двоюродная сестра Лена, её муж Виталик и дядя Гена, который всю дорогу считал вслух, сколько такой дом стоит. Дверь была не заперта. В большой комнате стоял накрытый стол - на пятерых. Студень, картошка, хлеб. Всё подёрнуто белым налётом, как будто накрывали давно и ждали терпеливо. А во главе стола сидел хозяин. Я узнал его по фотографии из письма. Только на фотографии он был живой. Он сидел очень прямо, в тёмном костюме, сложив руки на папке с бумагами. Кожа - как у лежалой картошки. На плечах ровным слоем лежала пыль: так она ложится на мебель, а не на людей. Когда Лена вскр

В электричках не бывает проводников. Это каждый знает. Но той ночью по вагону прошёл человек в форме и попросил нас не моргать. Начать надо с глаза. Я сварщик, глаза - мой хлеб. В тот день мне надуло ячмень: правое веко распухло, дёргалось и слезилось. Домой я ехал последней электричкой, щурился даже на тусклый свет и мечтал скорее приложить тепло. Нас в вагоне было немного. Мужик в спецовке напротив, тётка с сумками на лавке у тамбура, в конце вагона спал парень, уронив голову на грудь. Сначала пропали мошки. Весь вечер они вились у ламп - и исчезли разом, за одну секунду. Стало очень чисто и очень тихо. Потом состав встал. Посреди поля. Не заскрипел, не дёрнулся - просто перестал ехать, как выключили. Половина ламп погасла. Динамики щёлкнули один раз - и замолчали. Связи в том поле не оказалось ни у кого - даже гудка. И тогда в вагон вошёл он. Форма железнодорожная, но старого образца - фуражка, латунные пуговицы, таких лет пятьдесят не носят. На груди висел компостер - штука из тех

Отца проводили в четверг. Контора из райцентра всё делала сама - мама так плакала, что я отдал им и документы, и пакет с одеждой, и деньги. Сказали: не беспокойтесь. На прощании я заметил, что костюм сидит на нём плохо. Рукава короткие, запястья торчат. Подумал: усох отец за болезнь. Подумал - и забыл. Про рукава я вспомнил потом. Когда уже было поздно. В субботу, на третью ночь, в дверь постучали. Три удара. Ровных, негромких, с паузами - так стучат люди, которые знают, что им откроют. Отец так стучал, когда возвращался из гаража с занятыми руками и не хотел ставить сумку ради ключей. И голос. Его голос, только без дыхания между словами: Я спал в дальней комнате и не успел. Когда выбежал в сени - дверь стояла настежь. Август, тёплая ночь, а из проёма тянуло холодом, как из погреба. На крыльце - никого. Мама стояла босиком на пороге и улыбалась. В доме никого не было. Я проверил каждый угол. С той ночи мама мёрзнет. К концу недели она затопила печь. В августе. Сидела перед открытой две

С крана вниз ведёт один путь - лестница внутри башни. Шестьдесят метров, узко, темно. Этой ночью снизу по ней поднималось то, что весь вечер лежало на крышах. Я крановщик, зовут Матвеем. Пятнадцать лет наверху. Той ночью шла непрерывная заливка плиты - смена до утра. Поднимался в шесть вечера и заметил на девятиэтажке напротив человека. Лежит на спине, руки вдоль тела, лицом в небо. Ну лежит и лежит - может, кровельщик отдыхает. К девяти таких было уже несколько - на пятиэтажке слева, на длинной девятиэтажке через двор. Все в одной позе. Лицом вверх. И все показались мне длинными. Длиннее, чем положено человеку. Я списал на высоту - с шестидесяти метров всё врёт. К полуночи я достал бинокль, который валяется у меня в кабине, и повёл им с крыши на крышу. На всех крышах лежало одно и то же. Не похожие - одинаковые. До складки на сером боку, до поворота головы. Рук у лежащего было не две - руки шли по всему телу, сложенные вдоль, часто, как лапки. Тело вытянутое, серое, как отсыревший руб

Глина держит крепче рук. Руки устают - глина нет. Я это узнал в ту ночь, когда ушёл в старый карьер по самую грудь. Я печник. Зовут Фёдором. Пятнадцать лет кладу печи, и для хорошего пода нужна синяя глина - жирная, тяжёлая, такая в магазине не лежит. За ней я хожу в старый карьер за просекой. Его забросили давно: склоны заросли иван-чаем, на дне - рыжие лужи да сухая растрескавшаяся корка. Пошёл под вечер, по холодку. Накопал два ведра и решил срезать домой напрямик, через дно. Корка звенела под сапогами, как черепок. А потом звон кончился. Нога ушла сразу по колено. Я дёрнулся - вторая по бедро. Вёдра улетели в стороны, я даже звона не услышал. Под коркой стояла мокрая линза, а под ней - та самая синяя глина. Жирная. Живая. Руки я вскинуть успел - они остались над коркой. А всё остальное... Пока я сообразил, что дёргаться нельзя, глина взяла меня по грудь и встала. Как бетон. Я кричал. Крик уходил и не возвращался - эхо в карьере пропало, будто его тоже засосало. Кузнечики замолкли р

За десять лет с прибором я выучил главный закон: земля жадная. Десять сигналов - девять пробок и фольга. Когда этот закон вдруг ломается, глупый копарь радуется. Я радовался всё лето. Началось с поля за бродом, которое у нас считалось выбитым в ноль. Его лет пятнадцать утюжили все, кому не лень, я сам там оставил два сезона и ведро пробок. А в июне я зашёл туда от нечего делать, дал первый прогон - и катушка запела. Чистый цветной сигнал, ровный, как гудок. На штыке лежал гривенник, серебро, патина ровная, лежал орлом вверх - хоть на витрину. Через сорок шагов - второй сигнал. Кошелёк, пять монет столбиком, как сложили. Ещё через сорок - пуговица-гирька, литая, целая. За вечер - девять находок. Девять сигналов - девять находок. Ни пробки, ни фольги, ни куска от трактора. Так не бывает. Это я говорю как человек, который десять лет кормил землю своим потом. У любого поля есть мусор, мусора всегда больше, чем добра. Это как закинуть удочку и вытаскивать по рыбине на каждый заброс - ни кор

Когда человек говорит, во рту у него шевелится только язык. Так я думал до того лета. Я жестянщик. Крою крыши, гну водостоки, ставлю дымники на трубы. Работа тихая, если не брать в расчёт молоток, и сам я тихий - в деревне это знают и не обижаются. Ещё от учителя моего осталась привычка: когда со мной говорят, я смотрю не в лицо, а на руки. По рукам про человека понятно больше, чем по словам, - руки врать не учены. Эта привычка мне жизнь и спасла. Хотя тогда, в июле, я про это ещё не знал. Она пришла под вечер, с просёлка. Обычная тётка - лет пятидесяти, платок серый, кофта серая, юбка в пол. В обеих руках по клеёнчатой сумке, тяжёлые - аж ручки врезались. Сказала: отстала от автобуса, до райцентра пешком не дойти, пустите переночевать, заплачу. Я пустил в боковушку - у меня там кровать для шабашников стоит. Деньги брать отказался, а ужином накормить - накормил. Вернее, попытался. Потому что она не ела. Сидела напротив, над полной тарелкой, и говорила. Как она говорила - этого я объясн

Лицо человека не может сесть, как рубаха после стирки. Я парикмахер, я в лицах понимаю - двадцать один год стригу одну и ту же деревню. Я любого местного могу передразнить так, что со спины узнают, - глаз у меня цепкий, лица я собираю с малых лет, как другие марки собирают. А у соседа моего лицо - село. Я это увидел сразу, как только Степан зашёл стричься после своей «простуды». Неделю человек не выходил со двора, ставни держал прикрытыми - ну, бывает, летом продуло. Сел он в кресло, я накидку застегнул, глянул, как обычно, - и ножницы у меня в руке остановились сами. Лицо было его. Степаново. Нос его, брови его, складка поперёк лба - его. Только всё это стало меньше. На размер, на полразмера - как вещь, которую сшили по мерке, а потом перешили на глазок. Уши сидели ниже, чем я помнил. А я помнил точно - я двадцать лет вокруг этих ушей машинкой хожу. И ещё. Я ему говорю - Степан, как жена, как огород? Он отвечает - нормально, поливаем. А улыбка приходит после слов. С опозданием. Секунд

На дверном косяке моего дома, изнутри, на высоте глаз, нацарапано карандашом: «НЕ ОТКРЫВАЙ ЕЙ». Я нашёл эту надпись на третий день после переезда и посмеялся: деревенский юмор. А через две недели взял нож и дописал ниже своё: «ДАЖЕ ЕСЛИ ОНА СКРЕБЁТ ВЕСЬ ЧАС». Теперь по порядку. Я столяр. Мебель делаю на заказ, руками, по старинке, и для этого дела мне нужна тишина - в городе её не купишь ни за какие деньги. А тут объявление: пятистенок в деревне, сруб здоровый, сарай под мастерскую, цена смешная. Продавали спешно, по доверенности, хозяева где-то в городе. Я и въехал в июне, не торгуясь. Первую неделю не мог нарадоваться: воздух, простор, доски мои сохнут под навесом, пахнет стружкой и лугом. Странности я замечал, но складывал их в копилку деревенского колорита. К десяти вечера деревня закрывалась наглухо: ставни на всех окнах, во дворах пусто. Ни одна собака не ночевала на улице - всех заводили в сени, я сам видел, как Николай, сосед справа, тащил за ошейник своего кобеля, а тот упирал