Дмитрий RAY. Страшные истории

Посреди нашего поля за ночь встал сарай. Вечером его не было - это я знаю точно, потому что до самой темноты косил клин у лесополосы и уходил с луга последним, когда роса уже легла. Луг был пустой, как стол. А в шесть утра я вышел точить косу, глянул за огороды и так и остался стоять с бруском в руке. Посреди луга, метрах в трёхстах от моего клина, стоял сарайчик. Серые доски, ржавая крыша волной, дверь приоткрыта на ладонь. Стоял так спокойно, так обжито, будто стоял там лет сорок, просто я его почему-то ни разу не замечал. Я сначала решил, что кто-то ночью привёз бытовку. Бывает же - выкупили землю, поставили вагончик. Но следов не было. Ни колеи от трактора, ни примятой полосы от волокуши, ни одного отпечатка. Трава вокруг стояла нетронутая, в росе, и роса лежала ровно, до самых досок. Как будто сарай не привезли, а он вырос за ночь, как гриб после дождя. Жара у нас в то лето давила такая, что асфальт у магазина к обеду становился мягкий. Под сорок в тени, а тени в степи мало. К пол

Я расскажу это один раз, и больше меня про то лето не спрашивайте. Я месяц жил в деревне, где в полдень пустеют улицы. Не от жары. От жары так не прячутся. Работаю я удалённо, сижу за компьютером, и к июню город меня доел окончательно. Захотелось тишины, молока и чтобы горизонт был дальше соседней высотки. Нашёл объявление: дом в степной деревне на юге, сто двадцать дворов, вокруг поля до края земли. Хозяйка, баба Валя, жила через улицу, сдала мне дом за смешные деньги и, отдавая ключи, сказала одно правило. Сказала буднично, как про счётчик воды: с двенадцати до трёх сиди под крышей. Что бы ни было. Чайник во дворе забыл - пусть стоит. Бельё сохнет - пусть сохнет. Приспичило - терпи. Я кивнул и про себя усмехнулся: понятно, забота о городском дурачке, чтоб не свалился с тепловым ударом. Жара там и правда стояла нечеловеческая - за пятьдесят на солнце, асфальт к обеду продавливался под каблуком, как пластилин. Первые два дня я только радовался. Деревня жила ночью, и это было по-своему

С последней электрички у нас все выходят с наушниками в ушах. Даже те, у кого в наушниках давно ничего не играет. Правило мне сказали не сразу: если на перегоне за разобранной платформой к тебе подсел попутчик и заговорил - молчи. Ни слова до самой станции. Я нарушил это правило в первую же ночь. Одним словом. Четыре слога. Я снимаю полдома в пригороде, а работаю в городе, и работа у меня такая, что уйти раньше девяти получается редко. Последняя электричка идёт в 23:40, три вагона, и первое, что я заметил ещё в июне, - все едут в головном. Набиваются туда, стоят в проходе, дышат друг другу в затылок, хотя два хвостовых вагона идут пустые, светлые, садись где хочешь. Я тогда посмеялся про себя: стадный инстинкт. И пошёл в хвост, как умный. Второе я заметил позже. Мужики с нашей станции, которые ездят этой электричкой годами, выходят из неё одинаково: наушники в ушах, взгляд в пол, шаг быстрый. Здоровенный дядька с сумкой инструмента, который днём гудит на всю платформу, ночью идёт мимо

Туман в нашей низине встаёт каждую ночь, сколько посёлок стоит. Правило мне сказали одно, и то не сразу: упала роса - по низу не ходи. В этом году туман впервые дополз до моего крыльца, и теперь я знаю, что плавает в нём с той стороны. Дом мне достался от тётки - нижняя улица, крайний к лугу. Посёлок у нас стоит на склоне: верхняя улица на горке, сухая и пыльная, нижняя - пониже, вдоль луговины, но и она сидит на взгорке, на своём сухом плече. А уже за огородами земля уходит вниз, и начинается сама низина - широченный луг с сочной травой, который никто не косит. Я приехал в июне, с ноутбуком и удалёнкой, думал - на лето. Днём тут курорт: жара, кузнечики, трава по пояс. Странности я собирал по одной, как грибы. Первое: дома на нижней улице все старые, но стоят высоко - подклеты в метр с лишним, крыльцо в пять ступеней, окна начинаются выше моей головы, если стоять на земле. Я думал - от паводка. Только речки тут нет никакой. Второе: сосед Костя, мужик в годах, держит козу - и забирает е

Пешеходный мост через овраг у нас переходят не останавливаясь. Об этом не пишут на табличках и не говорят новеньким. Я узнал сам - в ту ночь, когда на середине моста у меня развязался шнурок. Район наш от станции отрезан оврагом - глубокий, заросший, по дну идут пути, четыре нитки. Через овраг перекинут пешеходный мост: метров триста стальных пролётов на высоких опорах, настил из толстой доски, перила - труба. Днём по нему течёт весь район: на электричку, с электрички, с сумками, с велосипедами. В обход - сорок минут через промзону. Я хожу через мост, потому что смены у меня на заводе за станцией через раз ночные, и в обход после двенадцати часов на ногах не находишься. Квартиру я тут снял в мае. И к июлю начал замечать вещи, которые сначала кажутся ерундой, а потом складываются. Первое: ночью на мосту никто не задерживается. Вообще. Мужики договаривают звонки до моста, хотя триста метров - это ещё полразговора. Тётки с сумками, которые на любой лавке рассядутся, мост проходят ровным х

После часа ночи в нашем доме не вызывают лифт. Мне об этом никто не сказал. Я нажал кнопку в четыре утра - и теперь знаю, что катается по нашей шахте, пока кабина стоит на первом. Квартиру на восьмом этаже я снял в июне - старая девятиэтажка на окраине, кирпич, тополя до пятого этажа, во дворе сушат бельё. Дёшево, тихо, до работы полчаса. Работа у меня сменная, типография, и через раз я возвращаюсь домой глубокой ночью, когда весь дом уже спит и только кот у мусорки смотрит тебе вслед до самого подъезда. Странности я заметил в первую же неделю, только не понял, что это странности. Кнопка вызова лифта на первом этаже была заклеена синей изолентой. Внахлёст, двумя полосами, аккуратно так, по-хозяйски. Я тогда решил - лифт неисправен, содрал изоленту, нажал. Лифт приехал, довёз, всё как у людей. А наутро кнопка снова была заклеена. Я ещё посмеялся: вот же неймётся кому-то. И второе. Тётя Рая с шестого, с двумя сумками из магазина, при мне пошла пешком. Я ей говорю - давайте помогу, лифт ж

Автолавка приходит к нам по средам, к полудню, с гудком у колодца. В ту среду она пришла дважды. Теперь я один на всю деревню знаю, чем вторая машина отличается от первой, и лучше бы мне этого не знать. Деревня у нас без магазина - до ближайшего двенадцать километров, автобус два раза в день, и то по настроению. Мы с женой Олей взяли тут дом три года назад, живём с мая по октябрь, я работаю по интернету, какая разница, откуда. И вся продуктовая жизнь деревни крутится вокруг среды: в среду приезжает автолавка. Белая будка на газели, борт откидывается - и вот тебе прилавок: хлеб, крупы, сахар, колбаса двух сортов, пряники. За рулём Толик, хмурый мужик в кепке, торгует Клава - голосистая, весёлая, всех знает по именам и болезням. Гудит она у колодца длинно, с переливом, и на этот гудок деревня сползается, как на позывной. Клава мне, между прочим, сказала это сама, ещё в первое наше лето. Отсчитывала сдачу и говорит, без улыбки, что мне сразу не понравилось: «Мы до заката торгуем. Если гуд

Когда у нас в деревне гаснет свет, на каждое окно ставят огонь. Фонарь, лампу на батарейках, хоть свечку от комаров. Не чтобы видеть - чтобы было видно. Разницу между этими двумя вещами я понял в ту ночь, когда мой фонарь сел в третьем часу. Дом у нас родительский, я в нём вырос. Родители пять лет как перебрались в город к младшей сестре - возраст, поликлиники, всё понятное, - а дом остался на мне: я приезжаю с мая по сентябрь, работаю удалённо, топлю, крашу, подбиваю. Деревня жилая, дворов тридцать, магазин через день привозной. И лето в тот год выдалось грозовое: за июль небо рвало раз пять, и каждый раз со светом было одно и то же - хлопок на подстанции, и вся улица гаснет до утра, пока электрик не объедет линию. Первую грозу я проспал без всяких приключений - лёг в темноте, чего мне. А утром вышел за хлебом и услышал от магазина, как соседка выговаривает своему деду - вполголоса, но так, что через улицу слышно: «Ещё раз огонь проспишь - сама тебя выставлю на подоконник». Я тогда по

В то лето плавился асфальт на трассе, в тени было за тридцать пять даже ночью. А деревня, где мы с женой сняли полдома на лето, спала с наглухо закрытыми окнами. Все дворы до единого. Я думал - привычка у них такая. Пока сам не открыл окно. Дом мы нашли по объявлению: полдома с верандой, вторая половина - хозяйкина, тётя Валя, сухонькая, быстрая, из тех старушек, что в жару копают грядки и не потеют. Мы приехали в самое пекло, синоптики называли это «блокирующий антициклон», а деревенские никак не называли - они про ту жару вообще старались вслух не говорить, я потом понял почему. В первый же вечер я распахнул в нашей половине все окна - и горницу, и кухню, сквознячок пошёл, красота. Тётя Валя вошла без стука, молча, прошла по комнатам и закрыла всё до последней форточки. На шпингалеты. Я стоял, как застуканный, а она сказала - не сердито, а как расписание объявила: «После заката - ни щели. Хоть варись. Утром открывай сколько влезет, а солнце село - всё, замуровались». Я спросил - заче

Через пустую деревню я проезжал раз сто. В сто первый у крайней калитки мне помахали. И я, дурак, помахал в ответ. Дача у нас с женой шестой год, обычные шесть соток, и от трассы до товарищества есть два пути: длинный, по асфальту, сорок минут, и короткий - грунтовкой через деревню, которая стоит пустая лет пятнадцать. Все разъехались, дома осели, заборы повело, на единственной улице трава по фары. Двадцать минут экономии. Я всегда ездил коротким и ничего там не видел, кроме заколоченных окон, - днём. А в то лето я стал задерживаться на работе и приезжать в сумерках. И вот в сумерках деревня выглядела иначе. На верёвке между яблонь висело бельё - белое, ровное, много. Из одной трубы шёл дым - столбиком, как по линейке. А у калиток стояли люди. Немного, двое или трое на всю улицу, далеко друг от друга, и когда моя машина проходила мимо, они поднимали руку и приветливо, неспешно махали. Я тогда подумал: старики. Доживают, куда им ехать. Помахал мысленно и забыл. Рассказал соседу по товар