Дмитрий RAY. Страшные истории

Всё это лето у меня в доме прожил человек, которого я пустил переночевать одну ночь. А в конце лета моя жена спросила - не у него, у меня: а ты сам-то к нам надолго? Теперь его в доме нет, и рассказать я это могу. А начиналось всё вежливо, вот что страшно. Постучался он в начале июня, в грозу. Худой, немолодой, с котомкой, и сухой при этом, будто под дождём и не шёл. Назвался Авдеем. Попросился до утра, тихо, глядя мимо меня: пустите, хозяин, я в углу, я вас не стесню. Я его пустил. Ольга моя собрала на стол, а я сказал то, что говорят все люди на свете, когда чужой мнётся у порога. Я сказал: да вы садитесь, будьте как дома. Запомните эту фразу. Я её теперь слышать не могу. Утром он не ушёл. Сидел на лавке у печи, глядел в пол и благодарил. Дождь, говорит, переждать бы. Дождь кончился к обеду, а он остался до завтра. Завтра растянулось на неделю. Мне бы тогда насторожиться, да он был удобный, как разношенный сапог: ест мало, говорит тихо, спасибо к месту. Ольга сказала: пусть поживёт,

Сельское хозяйство - это не романтика с картинки про парное молоко. Это кредиты под конские проценты, вечная грязь под ногтями и зависимость от погоды. В прошлом году из-за аномальной засухи я потерял весь урожай сои. Банк пригрозил забрать мой единственный трактор, а вместе с ним и родительский дом. Мне нужен был быстрый, гарантированный доход. Именно поэтому я ухватился за предложение районной администрации взять в субаренду огромный участок земли на самой границе области, у Черного леса. Цену просили смешную. Земля там была невероятно плодородной - черный, жирный чернозем, который не возделывали лет сорок. Идеальное место под кассовую культуру. Приехав туда ранним утром на своем тяжелом тракторе с плугом, я понял, почему местные обходят это поле стороной. Место было глухим. Сотовая связь пропала еще за десять километров до съезда. С трех сторон поле обступал густой, мрачный хвойный лес, стоявший плотной стеной. Но главное - прямо по центру поля, на равном удалении друг от друга, воз

Говорят, что бедность - не порок. Но когда тебе двадцать один год, у тебя горит оплата за обучение в универе, а хозяйка съемной квартиры обещает выставить твои вещи на улицу уже в эту пятницу - ты перестаешь мыслить критически. Ты просто ищешь деньги. Любые. Именно поэтому я откликнулся на странную вакансию в местном паблике: «Требуется ночной оператор на АЗС. Район лесополосы. График с 20:00 до 08:00. Оплата за смену - наличными утром, ставка тройная». Заправка находилась на старом участке трассы, который давно построили в обход. Вокруг на десятки километров тянулся сплошной, густой хвойный лес. Сама станция выглядела так, словно застряла в девяностых: две облезлые колонки, скрипучий навес и бетонная будка оператора с зарешеченным окном. Меня встретил сменщик - дерганый, небритый мужик лет сорока с глубокими тенями под глазами. Он торопливо пересчитывал мелочь в кассе, поминутно оглядываясь на темнеющий лес. Мужик замер. Он посмотрел на меня так, будто я спросил невероятную глупость,

Когда тебе тридцать пять, за плечами прогоревший микробизнес, развод и просрочки по трём потребительским кредитам, избирательность отключается первой. Ты берёшься за любую работу, где не спрашивают рекомендаций и платят наличными в конце недели. Именно поэтому объявление на ржавой доске у автовокзала показалось мне подарком судьбы: «Требуется водитель-экспедитор на продуктовый фургон (автолавка). Оплата порейсовая, высокая. Опыт от 3 лет. График ночной/вечерний». База располагалась на самой окраине промзоны. Встретил меня хозяин - сухопарый, молчаливый мужик лет пятидесяти по имени Степан Егорович. Он окинул меня тяжёлым, обеспокоенным взглядом, долго изучал мои права и, не задав ни одного лишнего вопроса о прошлом, повёл к машине. Это была старая, но ухоженная «Газель» с термобудкой. Егорович на секунду замер. Его пальцы, сжимавшие край карты, едва заметно дрогнули. Он подвёл меня к задней двери будки и отпер тяжёлый засов. Внутри пахло сыростью, дешёвым хлебом и ещё чем-то приторным,

Сосед мой Костя теперь стоит за баней, седьмой слева, и когда ветер - он свистит. Свистулька при нём осталась. Всё остальное - нет. А началось с того, что крапива в то лето встала небывалая. У нас она всегда по задам росла, вдоль оврага, за банями - обычное дело, рвали её по весне на щи, запаривали курам, и никто её не боялся. А тут к июлю поднялась стеной. Выше головы. Стебли в палец толщиной, тёмные, листья ладонью, и стоит она не как бурьян стоит - вразнобой, - а плотно, ровно, стена стеной. Зайдёшь за баню - и как к забору подошёл. Живому. Мужики поговорили, что к дождям, и забыли. Скотина только к оврагу не шла, упиралась. Скотина раньше нас всё поняла. Костя - сосед мой через двор, лет ему было под пятьдесят, мужик весёлый, лёгкий, руки золотые по мелочи. Свистульки резал из липы, с петушком, - вся улица с его свистульками, и у меня на полке одна. Вот он первый и попал. Курица у него ушла в зады, он полез за ней в сумерках - слышу через двор: охнул, потом тихо. Я уж хотел идти, а

У нас за оврагом третий месяц стоит туман, и из него пахнет пирогами. Кто туда сходил - возвращается довольный, тихий и какой-то отглаженный. Я тоже сходил. Я ходил туда за женой. И я вам так скажу: не смотрите, кто из тумана вышел. Смотрите, кто оттуда не вернулся. Туман встал в начале августа, за одну ночь. Не полосой, как по низинам бывает, а стеной - от оврага и дальше, ровный, белый, с чётким краем, будто его по линейке отрезали. Ветер его не брал. Жара не брала. Неделю стоял, две. А потом Полина, соседка моя через дом, углядела с пригорка, что в тумане проступает деревня. Наша деревня. Та же улица, те же дома, тот же порядок дворов - только всё, как она сказала, «справнее». Сады гуще. Крыши ровнее. Дым из труб столбиками. И пахло оттуда - сдобой, пирогами, праздником каким-то, которого у нас сроду не было. Первым сходил Гена. Сосед мой, плотник, мужик шебутной и громкий, мы с ним лет тридцать бок о бок. Пошёл утром - вернулся к закату. И вот с заката того я, дурень, две недели ра

Мою жену ещё месяц назад спроси, кто нас с ней познакомил, - сказала бы: Нюра. А у меня тот вечер записан в тетрадке, число в число, четыре десятка лет той тетрадке. Нет там никакой Нюры. И нигде её нет - ни в одной моей тетради, ни на одной карточке. До прошлого июля не было такого человека. А потом её помнила вся деревня, с самого детства помнила. Вся, кроме меня. Слушайте, пока я это помню, - я теперь знаю, как быстро это забирают. Про тетради сразу объясню, без них ничего не поймёте. Мне двадцати не было, когда я с крыши клуба сверзился - помогал перекрывать и сверзился. Отлежался, оклемался, а память с тех пор дырявая: вчерашний день помню через два раза на третий. Фельдшерица тогда посоветовала: записывай. Я и пишу - всю жизнь, каждый вечер, по полстраницы: что делал, кого видел, что сказано было важного. Общие тетради, в клеёнчатых обложках, в сундуке на чердаке. Деревня надо мной посмеивалась - писарь, летописец, - а я привык. Голове своей я не хозяин, а сундуку хозяин. В июле

Тоску мою реализовали в четверг, а в субботу приехал мой сын - и на станции его ждал чужой человек. Вот с этого места мне до сих пор холодно, а начиналось всё смешно, как у нас всё страшное начинается. Григорием меня зовут, шестой десяток добиваю, живём с женой Тамарой на главной улице, если её можно так назвать. Сторожка, про которую речь, стоит у въезда в деревню, возле бывшего колхозного сада. Сколько себя помню - стояла заколоченная: дверь крест-накрест, крыша горбом. А в апреле гляжу - дымок из трубы. Ровный такой, хозяйский. Подошёл ближе: доски с двери сняты, в стене прорезана створка, как в кассе, а над створкой фанерка, и на фанерке выжжено: «Приём. Оценка. Ссуды». Дров туда никто не возил - я специально спрашивал. А труба дымила каждый день. Первым сунулся Юрка, сосед мой, - он у нас первый везде, где не надо. Подошёл к створке, наклонился, говорит: а чего принимаете-то? Золота у нас отродясь. А оттуда голос - ровный, негромкий, будто через жестяную воронку: «Принимается ноше

Опись на мой двор составил козёл. Соседский, рогатый, с жёлтым глазом. Двадцать шесть пунктов, и все двадцать шесть я закрыл - а одна бумажка и сейчас в сенях приколота, снять не могу. Вот про это всё и расскажу, а вы уж сами решайте, козёл это был или кто. Зовут меня Егор, мне пятьдесят два, живу своим двором на краю деревни. Хозяйство у меня справное, руки на месте, и до этой осени я про себя думал так: мужик я честный. Ну, в основном. Ну, как все. Вот это «как все» мне и вышло по описи. Козёл объявился в августе у деда Матвея. Прибился, сказал Матвей. Здоровенный, серый, борода лопатой - не козлиная борода, а как у завснаба со старой базы. И глаз жёлтый, а зрачок в нём, как у всех козлов, прямоугольный, лежачий. Только у этого в зрачке, если близко глянуть, будто строчки бегут. Мелкие. Я один раз глянул близко - и больше не глядел. Первую неделю он вёл себя как козёл. А потом пошёл по дворам. И вот тут началось не козлиное. Козёл ведь как ходит - жрать ходит. Этот не жрал. Ему тётка

Свадьбу мою сыграли прошлым летом. Без меня. Я на неё только к самому концу успела - на третью ночь, когда за мной прислали. Я доярка, Галей зовут. Встаю в половине четвёртого, к пяти на ферме, и так шестнадцать лет подряд. Осенью мы с Митей собирались расписаться. Митя тракторист, спокойный, как тёплая стена: прислонишься - и день не страшен. Три года вместе. Дом подновили, наличники он сам перебрал, всё к одному шло. А подготовка меня доедала. Кто проходил - поймёт. Платье перешивали дважды, и всё не так. Каравай заказали у пекарихи Зои, а Зоя с Митиной матерью цапнулась из-за узора на корке, и мирить их выпало мне. Будущая свекровь каждый вечер приходила со своим списком гостей, и список этот пух, как опара, - троюродные, свояки, какие-то люди с района, которых я в глаза не видела. Я днём коров дою, вечером ленты глажу, ночью в потолок гляжу и прикидываю, на сколько столов накрывать. И вот в конце июня, в четверг, я стояла одна в кухне над этим списком, и что-то во мне лопнуло. Я ск