Православная Жизнь

Октябрьский ветер, уже по-зимнему злой и колючий, бился в окна старого дома, словно просился внутрь, в тепло. Но в кабинете Сергея Афанасьевича Воронцова тепла не было. Воздух был стылым, пропитанным запахом остывших углей в камине, воска и ещё чем-то неуловимо сладким и страшным – запахом недавней смерти. Сергей Афанасьевич стоял у окна, вцепившись побелевшими пальцами в тяжёлый бархат портьеры. Он не смотрел на тело, лежащее на диване. Он смотрел в сад. Там, за мутным стеклом, ветер срывал с клёна последние листья. Один из них, багряно-золотой, сорвался с ветки и, кружась в последнем танце, медленно падал вниз. Рядом суетился доктор, что-то бормоча себе под нос. Он уже проверил пульс, сокрушённо покачал головой и теперь собирал свой саквояж, стараясь не встречаться взглядом с хозяином. – Сердечная слабость, – наконец выдавил он, не глядя на Воронцова. – Или... несчастный случай. Я выпишу свидетельство. Вам бы прилечь, Сергей Афанасьевич. Вы сами на призрака похожи. Воронцов не ответи

Слово «счастье» почти не встречается в церковных молитвах. Зато десятки раз звучит: «Господи, помилуй». Может показаться, что христианин всё время просит только прощения: виноват, осуждён и надеется, что его пожалеют. Но в библейском и богослужебном языке милость значительно шире прощения. Это хорошо видно в Евангелии. Слепой человек, услышав, что мимо идёт Христос, кричит: «Иисус, Сын Давидов! помилуй меня». Когда Христос спрашивает, чего он хочет, слепой отвечает: «Господи! чтобы мне прозреть» (Лк. 18:38-41). Значит, слово «помилуй» здесь означает не только «прости мои грехи», но и увидь мою беду, приди на помощь, исцели. Так же десять прокажённых взывают: «Иисус Наставник! помилуй нас» – и просят они об избавлении от болезни (Лк. 17:12-14). В псалмах человек просит о милости, когда согрешил, когда тяжело болен, когда окружён врагами, когда ему страшно и тесно. В 50-м псалме «помилуй» раскрывается словами: очисти, омой, обнови сердце, возврати радость. Это не одна просьба о снятии на

У него не было ни постоянного дома, ни собственного собрания книг. Многие его труды печатались без имени, некоторые рукописи были утрачены, другие вышли уже после его смерти. Но именно преподобный Никодим Святогорец подготовил книги, без которых сегодня трудно представить православную духовную литературу: «Добротолюбие», «Евергетин», «Пидалион», «Невидимую брань», «Новый Мартиролог». При этом он стремился не к известности, а к безмолвию. Книги стали его послушанием – и способом вернуть современникам почти забытые сокровища святоотеческой мысли. 1. Он учился вместе с будущими Константинопольскими патриархами Преподобный Никодим родился в 1749 году на греческом острове Наксос и в Крещении получил имя Николай. Первым учителем мальчика был приходской священник, которому он помогал во время богослужений. В шестнадцать лет Николай отправился в знаменитое Евангельское училище Смирны. Там он изучал древнегреческий язык, богословие, философию и классическую литературу. Среди его соучеников были

Самая серьёзная проверка воцерковления начинается не в храме, а дома. Человек учится молиться, соблюдать посты, чаще бывает на богослужениях – и искренне надеется, что близкие увидят в этом что-то доброе. Но они иногда замечают другое: он стал чаще отсутствовать, начал оценивать их привычки, принёс в дом новые запреты и всё настойчивее объясняет, как теперь следует жить. Тогда вера, которая должна приносить мир, становится поводом для постоянных споров. В одной семье действительно могут жить люди с очень разным отношением к Церкви. Один регулярно исповедуется и причащается. Другой верит, но приходит в храм несколько раз в год. Третий равнодушен. Четвёртый раздражается при любом упоминании о религии. Это непросто. Но разная степень воцерковлённости ещё не означает, что семья обречена на разделение. Апостол Павел писал христианам, жившим с неверующими супругами, что не следует разрушать такой брак, если неверующий согласен продолжать совместную жизнь: «К миру призвал нас Господь» (1 Кор.

Иногда самое трудное в храме – не длинная служба и не незнакомые слова. Труднее всего видеть, что остальные будто знают, когда подойти, где встать, кому поклониться, о чём спросить священника. Они здороваются друг с другом, называют друг друга по именам, остаются после службы. А ты стоишь у стены и стараешься занимать как можно меньше места. И постепенно внутри складывается вывод: «Наверное, храм не для таких, как я». Но храм – не собрание людей, которые уже научились правильно верить, молиться и жить. Христос сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11:28). Он не потребовал сначала стать уверенным, достойным и понятным для окружающих. Чувство неловкости часто появляется из-за того, что человек сравнивает своё начало с чужой серединой. Кто-то рядом уверенно открывает молитвослов, знает ход службы и давно знаком со священником. Но мы не видим, как этот человек впервые вошёл в храм, сколько раз ошибался, ничего не понимал, боялся исповеди или уходил

В стоматологическую поликлинику люди приходят с разными лицами. Кто-то держится за щеку. Кто-то за сумку. Кто-то за остатки достоинства. Кто-то сидит неподвижно, будто если не шевелиться, зуб тоже передумает. Я держалась за всё сразу. Зуб мудрости болел у меня несколько месяцев. Точнее, сначала я называла это не болью, а "ну что-то там". Потом "наверное, продуло". Потом "десна ноет". Потом "челюсть тянет". Потом уже болела вся правая сторона лица: ухо, висок, скула, шея, даже глаз, кажется, смотрел на меня с осуждением. Восьмерка никак не могла прорезаться. Она сидела где-то там, в глубине, и вела себя как человек, который уже три часа стоит в дверях автобуса: вроде выходит, но никак не выйдет. Сначала я терпела. Потом лечилась полосканиями, потому что полоскание – это такой способ сказать себе: «Я занимаюсь проблемой», не приближаясь к врачу. Потом читала в интернете, чем опасны зубы мудрости. Это была ошибка. Через десять минут я уже знала, что у меня, скорее всего, воспаление, ослож

Эти слова Псалтири звучат неожиданно строго. Мы привыкли думать о лжи по ее размеру: большая ложь, маленькая ложь, вынужденная ложь, удобная ложь, "ничего страшного". Псалом смотрит глубже. Ложь страшна не размером, а тем, куда она ставит человека. Она выводит его из истины. Поэтому пророк говорит о ней так же грозно, как о явном беззаконии: «Погубит Господь вся глаголющия лжу» (Пс. 5:7). Митрополит Арсений (Москвин), объясняя это место, обращает внимание именно на то, что человеку трудно принять такую строгость. Нам кажется странным: разве за ласкательное слово, выгодный обман, маленькое лукавство, удобную неправду может быть такой суд? Но этот вопрос рождается потому, что мы смотрим на ложь со стороны пользы, а Псалтирь – со стороны Бога. Бог есть Истина. Значит, ложь всегда направлена против Него. Она ранит ближнего, потому что лишает его правды. Она уродует самого лгущего, потому что вносит в душу чуждую черту. И она роднит человека с тем, о ком Христос сказал: «он лжец и отец лжи»

Тот, кто впервые видит икону Божией Матери «Троеручица», невольно останавливается взглядом на необычной детали. Под руками Богородицы изображена ещё одна кисть. Иногда она написана красками, иногда выглядит как серебряная накладка. Но третья рука не принадлежит Божией Матери. Это благодарственный дар, история которого связана с преподобным Иоанном Дамаскиным. Преподобный Иоанн Дамаскин жил в VIII веке, когда в Византии началось гонение на святые иконы. Император Лев III Исавр выступал против иконопочитания, приказывал уничтожать образы и преследовал их защитников. Иоанн находился за пределами Византийской империи, в Дамаске, и служил при дворе халифа. Он писал послания в защиту икон и объяснял, что христиане поклоняются не дереву и краскам, а Тому, Кто изображён на образе. По церковному преданию, император решил устранить своего противника с помощью клеветы. Было составлено подложное письмо, будто Иоанн предлагал византийцам помощь в захвате Дамаска. Халиф поверил обвинению и приказал

– Не передавай через порог – поссоримся. – Раз вернулся, обязательно посмотри в зеркало. – Не выноси вечером мусор – денег в доме не будет. Иногда рядом с суеверным человеком приходится обходить не предметы, а десятки невидимых запретов. И каждый из них вроде бы пустяк. Можно войти в комнату, прежде чем передать чашку. Можно оставить пакет с мусором до утра. Можно промолчать, когда близкий в очередной раз объясняет случайную неприятность разбитым зеркалом. Но постепенно возникает вопрос: нужно ли уступать ради мира или следует всякий раз доказывать, что приметы несовместимы с христианской верой? Прежде всего стоит понять, где перед нами действительно суеверие. Не всякая семейная привычка, повторяющееся действие или старый обычай сами по себе являются грехом. Суеверие начинается тогда, когда человек приписывает случайному действию способность предсказывать будущее или влиять на него: рассыплешь соль – случится беда, наденешь определённую вещь – день пройдёт удачно. В основе такого отнош

У аввы Серапиона Синдонита было Евангелие. Для странствующего подвижника, который почти ничего не имел, это была не просто книга. Это было самое драгоценное, что оставалось при нем. Не запас, не имущество, не вещь "на всякий случай", а слово Христово, которое он носил с собой. И однажды он продал его. На первый взгляд это звучит почти дерзко. Как можно продать Евангелие? Разве святую книгу не надо беречь? Разве это не небрежение к святыне? Но в истории Серапиона все наоборот. Он продал Евангелие не потому, что перестал его ценить. Он продал его потому, что слишком хорошо услышал, что в нем написано. Серапион жил в IV веке. Его называли Синдонитом – от простой льняной одежды, синдона, которую он носил. Он был из тех подвижников, для которых нестяжание не было красивым словом. У него действительно почти ничего не было. В одном повествовании рассказывается, как он увидел нищего, страдавшего от холода, и отдал ему свою одежду. Сам остался почти нагим, прижимая к себе Евангелие. Когда его с