Православная Жизнь

Самая серьёзная проверка воцерковления начинается не в храме, а дома. Человек учится молиться, соблюдать посты, чаще бывает на богослужениях – и искренне надеется, что близкие увидят в этом что-то доброе. Но они иногда замечают другое: он стал чаще отсутствовать, начал оценивать их привычки, принёс в дом новые запреты и всё настойчивее объясняет, как теперь следует жить. Тогда вера, которая должна приносить мир, становится поводом для постоянных споров. В одной семье действительно могут жить люди с очень разным отношением к Церкви. Один регулярно исповедуется и причащается. Другой верит, но приходит в храм несколько раз в год. Третий равнодушен. Четвёртый раздражается при любом упоминании о религии. Это непросто. Но разная степень воцерковлённости ещё не означает, что семья обречена на разделение. Апостол Павел писал христианам, жившим с неверующими супругами, что не следует разрушать такой брак, если неверующий согласен продолжать совместную жизнь: «К миру призвал нас Господь» (1 Кор.

Иногда самое трудное в храме – не длинная служба и не незнакомые слова. Труднее всего видеть, что остальные будто знают, когда подойти, где встать, кому поклониться, о чём спросить священника. Они здороваются друг с другом, называют друг друга по именам, остаются после службы. А ты стоишь у стены и стараешься занимать как можно меньше места. И постепенно внутри складывается вывод: «Наверное, храм не для таких, как я». Но храм – не собрание людей, которые уже научились правильно верить, молиться и жить. Христос сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11:28). Он не потребовал сначала стать уверенным, достойным и понятным для окружающих. Чувство неловкости часто появляется из-за того, что человек сравнивает своё начало с чужой серединой. Кто-то рядом уверенно открывает молитвослов, знает ход службы и давно знаком со священником. Но мы не видим, как этот человек впервые вошёл в храм, сколько раз ошибался, ничего не понимал, боялся исповеди или уходил

В стоматологическую поликлинику люди приходят с разными лицами. Кто-то держится за щеку. Кто-то за сумку. Кто-то за остатки достоинства. Кто-то сидит неподвижно, будто если не шевелиться, зуб тоже передумает. Я держалась за всё сразу. Зуб мудрости болел у меня несколько месяцев. Точнее, сначала я называла это не болью, а "ну что-то там". Потом "наверное, продуло". Потом "десна ноет". Потом "челюсть тянет". Потом уже болела вся правая сторона лица: ухо, висок, скула, шея, даже глаз, кажется, смотрел на меня с осуждением. Восьмерка никак не могла прорезаться. Она сидела где-то там, в глубине, и вела себя как человек, который уже три часа стоит в дверях автобуса: вроде выходит, но никак не выйдет. Сначала я терпела. Потом лечилась полосканиями, потому что полоскание – это такой способ сказать себе: «Я занимаюсь проблемой», не приближаясь к врачу. Потом читала в интернете, чем опасны зубы мудрости. Это была ошибка. Через десять минут я уже знала, что у меня, скорее всего, воспаление, ослож

Эти слова Псалтири звучат неожиданно строго. Мы привыкли думать о лжи по ее размеру: большая ложь, маленькая ложь, вынужденная ложь, удобная ложь, "ничего страшного". Псалом смотрит глубже. Ложь страшна не размером, а тем, куда она ставит человека. Она выводит его из истины. Поэтому пророк говорит о ней так же грозно, как о явном беззаконии: «Погубит Господь вся глаголющия лжу» (Пс. 5:7). Митрополит Арсений (Москвин), объясняя это место, обращает внимание именно на то, что человеку трудно принять такую строгость. Нам кажется странным: разве за ласкательное слово, выгодный обман, маленькое лукавство, удобную неправду может быть такой суд? Но этот вопрос рождается потому, что мы смотрим на ложь со стороны пользы, а Псалтирь – со стороны Бога. Бог есть Истина. Значит, ложь всегда направлена против Него. Она ранит ближнего, потому что лишает его правды. Она уродует самого лгущего, потому что вносит в душу чуждую черту. И она роднит человека с тем, о ком Христос сказал: «он лжец и отец лжи»

Тот, кто впервые видит икону Божией Матери «Троеручица», невольно останавливается взглядом на необычной детали. Под руками Богородицы изображена ещё одна кисть. Иногда она написана красками, иногда выглядит как серебряная накладка. Но третья рука не принадлежит Божией Матери. Это благодарственный дар, история которого связана с преподобным Иоанном Дамаскиным. Преподобный Иоанн Дамаскин жил в VIII веке, когда в Византии началось гонение на святые иконы. Император Лев III Исавр выступал против иконопочитания, приказывал уничтожать образы и преследовал их защитников. Иоанн находился за пределами Византийской империи, в Дамаске, и служил при дворе халифа. Он писал послания в защиту икон и объяснял, что христиане поклоняются не дереву и краскам, а Тому, Кто изображён на образе. По церковному преданию, император решил устранить своего противника с помощью клеветы. Было составлено подложное письмо, будто Иоанн предлагал византийцам помощь в захвате Дамаска. Халиф поверил обвинению и приказал

– Не передавай через порог – поссоримся. – Раз вернулся, обязательно посмотри в зеркало. – Не выноси вечером мусор – денег в доме не будет. Иногда рядом с суеверным человеком приходится обходить не предметы, а десятки невидимых запретов. И каждый из них вроде бы пустяк. Можно войти в комнату, прежде чем передать чашку. Можно оставить пакет с мусором до утра. Можно промолчать, когда близкий в очередной раз объясняет случайную неприятность разбитым зеркалом. Но постепенно возникает вопрос: нужно ли уступать ради мира или следует всякий раз доказывать, что приметы несовместимы с христианской верой? Прежде всего стоит понять, где перед нами действительно суеверие. Не всякая семейная привычка, повторяющееся действие или старый обычай сами по себе являются грехом. Суеверие начинается тогда, когда человек приписывает случайному действию способность предсказывать будущее или влиять на него: рассыплешь соль – случится беда, наденешь определённую вещь – день пройдёт удачно. В основе такого отнош

У аввы Серапиона Синдонита было Евангелие. Для странствующего подвижника, который почти ничего не имел, это была не просто книга. Это было самое драгоценное, что оставалось при нем. Не запас, не имущество, не вещь "на всякий случай", а слово Христово, которое он носил с собой. И однажды он продал его. На первый взгляд это звучит почти дерзко. Как можно продать Евангелие? Разве святую книгу не надо беречь? Разве это не небрежение к святыне? Но в истории Серапиона все наоборот. Он продал Евангелие не потому, что перестал его ценить. Он продал его потому, что слишком хорошо услышал, что в нем написано. Серапион жил в IV веке. Его называли Синдонитом – от простой льняной одежды, синдона, которую он носил. Он был из тех подвижников, для которых нестяжание не было красивым словом. У него действительно почти ничего не было. В одном повествовании рассказывается, как он увидел нищего, страдавшего от холода, и отдал ему свою одежду. Сам остался почти нагим, прижимая к себе Евангелие. Когда его с

Большие беды мы хотя бы признаем испытаниями. А мелочь кажется слишком малой, чтобы из-за нее всерьез смотреть на душу. Ну вспыхнул. Ну ответил резко. Ну внутренне вскипел из-за задержки, медленного человека впереди, долгого ожидания, чужой неловкости. Но мелочь часто честнее большого события. В большом человек собирается. Понимает: надо терпеть, молиться, держаться. А малое застает врасплох – и сразу показывает, какой порядок внутри. Раздражение говорит очень прямо: сейчас мой план важнее всего. Важнее человека, который идет медленно. Важнее того, кто не понял с первого раза. Важнее ближнего, который задержал, ошибся, помешал, сделал не так. В эту минуту перед нами уже не живая душа, а препятствие. Не человек со своей слабостью, своим состоянием, своей дорогой, а досадная помеха между мной и тем, как я хотел. Вот почему раздражение не такая уж мелочь. Преподобный Иоанн Лествичник в Слове о безгневии говорит о вспыльчивости как о безвременном воспалении сердца. Точное слово: воспаление

Во время болезни человеку часто не хватает не только сил. Не хватает слов. Вроде бы надо молиться, а внутри все сжимается до одной просьбы: Господи, помоги. Или: Господи, исцели. Или еще короче: Господи, не оставь. И вдруг именно здесь рядом оказывается 37-й псалом. Его нередко советуют читать во время болезни – своей или близкого человека. Но не потому, что это особый заговор от телесной боли. Псалом – не средство управления Богом. Это молитва, в которой больной человек может узнать свое состояние и принести его Господу. 37-й псалом – псалом Давида. В надписании он назван: «в воспоминание». В церковнославянской традиции добавлено: «о субботе», то есть о покое. И уже это важно: человек вспоминает не только свое страдание, но и тот покой, который потерян, которого не хватает, о котором душа просит Бога. В самом псалме много слов о телесной немощи. «Нет целого места в плоти моей» (Пс. 37:4). «Я изнемог и сокрушен чрезмерно» (Пс. 37:9). «Болезнь моя всегда предо мною» (Пс. 37:18). Это не

Он посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось сорок минут. На столе стояла большая кружка с кофе. Рядом лежал сэндвич в хрустящей обёртке: чиабатта, ветчина, сыр, омлет, зелень. Он ел медленно, без голода, просто чтобы скоротать время. Открыл новости. Закрыл. Открыл погоду. Завтра обещали дождь. Открыл ленту. Первым выпало объявление с фотографией котёнка. Маленькая серая морда, мокрые глаза, лапа в бинте. «Ему повезло: он выжил. Но лечение только началось. Помогите нам спасти остальных». Он перестал жевать. Приблизил фото двумя пальцами. – Бедные, – сказал тихо. Посмотрел ещё несколько секунд и пролистнул дальше. – Но это же кошки. Их сколько на улице. Следом появилось видео из приюта. Собаки за сеткой. Миски на земле. Женский голос за кадром сбивался: «Нас выселяют. Помещения больше нет. Очень просим: заберите хотя бы одного. Им некуда идти». Он включил звук. Одна собака смотрела прямо в камеру. Рыжая, с белой полосой на морде. Не лаяла. Просто смотрела. Он вздохнул. – Да, ж