Православная Жизнь

Человек дает деньги родственнику в долг. Первый раз – потому что беда. Второй – потому что жалко. Третий – потому что уже неудобно отказать. А дома об этом узнают не сразу. Или узнают, но поздно: семейный бюджет просел, доверие треснуло, супруг(а) чувствует себя обманутым, дети слышат разговоры за закрытой дверью. Тот, кому помогали, снова просит. Тот, кто помогал, уже не радуется своему "добру", а раздражается и все равно дает. Снаружи это можно назвать милосердием. Но плод у такого милосердия горький. То же бывает не только с деньгами. Человек вмешивается в чужую семью, мирит, советует, становится на одну сторону, принимает исповеди у всех, передает чужие слова, раздает оценки, спасает, наставляет, контролирует. И снова все будто бы из любви. А после этой любви люди меньше доверяют друг другу. Значит, надо остановиться и спросить честно: это помощь – или моя потребность быть нужным, правым, незаменимым? Христианское милосердие не сводится к тому, чтобы исполнить любую просьбу. Милосе

Эту молитву (Пс. 6:3) легко принять за слова человека больного, ослабленного, почти сломленного. Но святитель Иоанн Златоуст говорит шире: так должны молиться все. Даже тот, кто сделал много доброго. Даже тот, кто не видит за собой явного падения. Потому что перед Богом человек спасается не собственной крепостью, а милостью Божией. Святитель сразу ставит рядом другие слова Писания: «не оправдается пред Тобой ни один из живущих» (Пс. 142:2), и слова апостола Павла: «хотя я ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь» (1Кор. 4:4). Даже чистая совесть не делает человека самостоятельным перед Богом. Она тоже нуждается в милости. Но здесь есть тонкое и строгое место. Сказать «я немощен» (Пс. 6:3) – не значит найти удобное оправдание своей слабости. Давид не прикрывается немощью. Он приносит ее Богу с покаянием. Поэтому дальше в псалме звучат слезы: «каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою» (Пс. 6:7). Немощь в молитве – это не отказ бороться. Это честное признание:

17 июля Православная Церковь вспоминает преподобную Марфу Антиохийскую, мать святого Симеона Дивногорца. Ее жизнь можно было бы рассказать очень кратко: родилась в Антиохии, стремилась к монашеству, по воле родителей вышла замуж, рано овдовела, воспитала сына, ставшего великим подвижником. Но за этой краткостью скрыт очень важный человеческий вопрос. Что делать, если путь к Богу оказался не таким, каким ты его себе представлял? Марфа с юных лет хотела монашеской жизни. Не просто благочестивой семейной доли, не внешней правильности, а полного посвящения Богу. Но родители убеждали ее вступить в брак. По житийному преданию, после особого видения в храме святого Иоанна Предтечи она покорилась этому пути и вышла замуж за Иоанна из Едессы. Можно представить, как трудно было человеку, стремившемуся к монашеству, принять иной путь. Не потому, что брак ниже. А потому, что сердце уже видело себя в другом служении. Но святость Марфы как раз в том, что она не стала спорить с Промыслом Божиим, когд

В четвёртом классе Наташа Кирсанова ещё не умела отличать смешное от жестокого. Её любили взрослые. Учительница называла её Наташенькой, девочки хотели сидеть с ней за одной партой, мальчики то дразнили, то пытались носить её портфель. У Наташи были ровные косы, красивое пальто, пенал с блестящими наклейками и отец, который мог появиться в школе посреди дня, если дочь забыла форму на физкультуру или сказала утром, что у неё болит горло. Отец был большой, широкоплечий, с быстрым сердитым взглядом. При нём даже учителя меняли голос. Он говорил: «Мою дочь обижать не дам», и Наташа росла в этой фразе как в тёплом доме. Ей казалось, что так устроен мир: если ей неприятно, кто-то придёт и восстановит порядок. Саша Беседкин был выше почти всех в классе, но рост ему не помогал. Руки и ноги будто выдали ему заранее, на будущее, и он не знал, куда их девать. Носил большие очки в пластиковой оправе, тёмные волосы аккуратно зачёсывал набок. Ходил с чёрным дипломатом, который щёлкал замками так вну

Послушай, дитя, и отдых может быть смиренным, и труд может быть гордым. Иной трудится много, но не ради Бога, а потому что думает: если я остановлюсь, всё развалится. Видишь? Он уже поставил себя в середину мира. Человек не железо. Даже железо, если всё время бить и нагревать, портится. А душа тоньше железа. Ты говоришь: «Когда отдыхаю, чувствую вину». А я скажу: посмотри, кто тебя обвиняет. Совесть? Или гордость, которая хочет быть всегда нужной, всегда сильной, всегда незаменимой? Бог не требует, чтобы человек сломался. Он хочет, чтобы человек смиренно служил. А сломанный инструмент и в добром деле уже плохо помогает. Отдыхай не как ленивый, который убегает от труда, а как послушник, который бережёт силы для послушания. Тогда и отдых будет не праздностью, а благодарением. Сядь немного. Помолчи. Поблагодари Бога. Не хватайся сразу за дело, как будто Господь без тебя не управит миром. Если лошадь загнать, она упадёт на дороге. Хороший хозяин даст ей воды и тени. Неужели Бог менее милос

17 июля Православная Церковь вспоминает священномученика Феодора, епископа Киринейского. В его житии есть деталь, от которой становится особенно больно: на святого донес не чужой человек. Не случайный враг. Не чиновник, не языческий жрец, не завистник со стороны. Его выдал родной сын. Феодор жил во время гонений при императоре Диоклетиане. Он был епископом Киринейским, пастырем христианской общины, проповедником. Но житие особенно выделяет еще одно его служение: он был искусным писцом и переписывал христианские книги. Сегодня нам трудно почувствовать, что это значило. Книга в древности была не предметом на полке. Ее нельзя было быстро напечатать, купить в любом месте, легко заменить. Ее переписывали вручную, строка за строкой. Это требовало времени, внимания, труда, памяти, терпения, любви к слову. Феодор переписывал книги для храмов. Он сохранял и распространял то, чем жила Церковь: Священное Писание, богослужебные тексты, христианское учение. Через его руки слово веры переходило к др

Она поставила на стол тарелку и маленькую картонную коробку. Дети смотрели молча. – Как думаете, тарелка сюда поместится? Кто-то сразу сказал: – Нет. Она подняла коробку, приложила к тарелке. Коробка была почти вдвое меньше. – Точно? – Точно. Она кивнула. Потом взяла тарелку двумя руками и ударила о край стола. Звук получился резкий. Дети вздрогнули. Осколки рассыпались по столу, несколько упали на пол. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как один кусочек покатился под первую парту. Она аккуратно стала собирать обломки. Большие. Маленькие. Совсем тонкие, почти белую пыль. Сложила всё в коробку. Закрыла крышку. – А теперь поместилась? Никто не ответил сразу. Потом кто-то тихо сказал: – Да. Она посмотрела на них. – Запомните. Иногда человек не помещается в чужие ожидания. Слишком живой. Слишком большой. Слишком неудобный. И тогда его начинают ломать. Словами, насмешками, молчанием, сравнением, равнодушием. По кусочкам. Пока он наконец не станет удобным. Маленьким. Тихим. Таким, ч

Во многих семьях сохранились иконы, молитвословы и духовные книги, доставшиеся от бабушек и дедушек, которые почти не ходили в храм. Для людей советского поколения это было обычной историей. Церковную литературу и хорошие иконы нельзя было свободно купить, открытых источников почти не существовало. Святыни берегли, передавали из рук в руки, иногда приобретали случайно, не имея возможности проверить, что именно им предлагают. Поэтому у потомков могут возникнуть сомнения: действительно ли это православная икона, можно ли читать оставшуюся книгу, допустимо ли держать её в доме? Прежде всего, не нужно опасаться самой вещи только потому, что её прежний владелец был невоцерковлённым. Икона или молитвослов не несут на себе его грехов, болезней или несчастий. Их не требуется "очищать" от прежнего хозяина. Такое отношение к святыне было бы уже не благоговением, а суеверием. Если на иконе узнаваемо изображены Господь, Божия Матерь, Ангел или прославленный Церковью святой, нет странных символов и

В житии святых Космы и Дамиана Римских есть горькая деталь. Их не погубил император. Не сломил суд. Не остановила темница. Они вышли из испытания живыми, исцелили самого Карина и снова вернулись к своему делу. А потом их убил человек, который когда-то учил их врачебному искусству. 14 июля Православная Церковь вспоминает святых мучеников, чудотворцев и бессребреников Косму и Дамиана, в Риме пострадавших. Они были родными братьями и врачами. Но врачами необычными: они лечили людей без платы и называли свое служение не собственным талантом, а даром Божиим. Больным они говорили, что исцеляют не своей силой, а силой Христа. И этим отличались от тех, кто лечит только ради славы, выгоды или имени. Их помощь была не торговлей, а милосердием. Поэтому их и называют бессребрениками. Это слово сейчас звучит почти древне. Но смысл его очень простой и очень трудный: не брать себе того, что принадлежит Богу. Не продавать дар. Не превращать милость в способ возвыситься над человеком. Не делать больног

Сад умирал. Не в муках, а так же тихо и достойно, как жил все эти сто лет – с той поры, как первый корень был опущен в липкую черную землю. Умирал, роняя на мокрую траву последние, сморщенные от ночных заморозков яблоки-падалицы. Воздух был густым, пах прелой листвой, грибницей и той особенной, пронзительной свежестью, какая бывает только в октябре перед самым закатом. В этом умирании не было ни тоски, ни страха. Была лишь великая, вселенская тишина. И в этой тишине двигалась одинокая фигура. Слепой садовник Ферапонт не видел ни алого, низкого солнца, которое цеплялось за голые верхушки яблонь, ни сизого дыма, что тянулся из трубы людской. Для него сад был соткан из звуков и запахов. Он шел медленно, опираясь на простую палку из орешника, и его шаги были беззвучны – он давно выучил каждую кочку на тропе. Он остановился у старой «китайки». Прислушался. Поднес к стволу ладонь в грубой холщовой рукавице. – Слышу... Слышу тебя, болезная, – пробормотал он себе под усы. – Гниет нутро-то. Тру