ДЕНЕЖНЫЙ МЕШОК

Поисковики остановились в Саранске по пути на очередную экспедицию и заночевали у Людмилы Петровны Китаевой. Когда хозяйка поняла, с кем разговаривает, она ничего не ответила, а вышла в другую комнату. Вернулась она с небольшой квадратной коробочкой из тёмной потёртой кожи. Внутри лежал немецкий железный крест первого класса - награда, которая в советские семьи обычно попадала только как трофей, снятый с убитого или пленного врага. Крест ей передал отец, и трофеем он никогда не был. Отца звали Пётр Семёнович Зимулькин. Он был казаком, переселившимся с Кубани, а до войны вёл бухгалтерию в мордовском селе Красный Шадым. Крепким телосложением он похвастаться не мог, но, когда пришла пора, отправился воевать вместе со всеми. В строй его не поставили - здоровье было слабым, и Зимулькина, двадцати семи лет от роду, определили писарем. Зимой 1942 года его часть окружили под Волоколамском. Единственная дорога назад к своим лежала через лес, и Зимулькин пошёл этим путём. Контуженный, он отстал

В начале 1924 года в Кремль пришли гости, каких здесь прежде не принимали: несколько человек в тибетских одеждах прошли туда, куда посторонних не пускали. Правящая партия к тому моменту уже объявила религию вне закона и закрывала храмы один за другим, но для этих визитёров сделали исключение. Тибетские монахи приехали почтить память вождя, которого страна потеряла несколькими месяцами раньше. С собой они везли грамоту, адресованную человеку, которого уже не было в живых. Ленин умер в начале 1924 года, а делегация добралась до Москвы только весной, путь от тибетских монастырей был неблизким. К тому времени за пределами России уже знали большевистские воззвания к народам Востока с призывом подняться против европейских колонизаторов. Один из таких текстов в своё время готовил лично Сталин. На этом фоне имя Ленина запомнилось далеко за пределами страны, а разговоры о близкой мировой революции легко читались как признак смены целой эпохи. Ещё в 1921 году монголам предстояло сделать похожий

На старинных изображениях Иван Грозный часто сидит на троне в лёгкой шапочке без полей - точно такой же, какую сегодня носят как часть национального костюма в Средней Азии. Ещё до того, как войска этого царя разгромили Казанское ханство, церковный собор в Москве успел строго-настрого запретить православным появляться в подобном уборе, назвав его наследием "безбожного Махмета". Царь запрет проигнорировал - и не он один. Казанский поход шёл с прямого благословения митрополита Макария, и современники прямо называли его войной против мусульманского ханства, а не просто спором за территорию. Городскую мечеть, которую защитники держали до последнего, разрушили, а уцелевших после штурма массово принуждали переходить в православие. В честь этой победы на Красной площади в Москве поставили собор с 8 куполами - ровно по числу дней, что ушли на взятие города. Тюркская шапочка на голове самого победителя не вязалась с этим образом защитника православия. Убор назывался тафья - слово с тюркским кор

Практически сразу, после распада Советского Союза, американским следователям впервые стали доступны архивы, закрытые почти полвека. Среди документов нашёлся рапорт, написанный от руки летом 1942-го. Автор докладывал начальству, что во время "еврейской операции" во Львове лично застрелил одного человека и ранил другого. К тому моменту, когда рапорт попал в руки следствия, его автору было уже за семьдесят. Жил он в тихом пригороде Детройта, работал инженером на заводе "Крайслер" и был известен соседям как обычный американец Джон. Настоящее имя, которым он подписывал документы полвека назад, звучало иначе - Иван Калымон. Львов, где Калымон служил с 1941 по 1944 год, до войны считался польским городом, а после отошёл Украине. Оккупационные власти организовали вспомогательную полицию из местных жителей - она подчинялась немецкой охранной полиции и, помимо обычных полицейских обязанностей, регулярно участвовала в операциях против еврейского населения города. Судебное разбирательство установи

Земля вращается не строго вертикально, а наклонена к плоскости своей орбиты примерно на 23°. Из-за этого наклона полгода южный полюс отвёрнут от солнца, и лучи просто не достигают этой части планеты. Чем ближе к самому полюсу, тем дольше тянется тьма: на географическом южном полюсе солнце садится в марте и не восходит снова почти до конца сентября. Это не обычная ночь, которая сменяется утром, а один сплошной закат, растянутый на месяцы, когда часы теряют всякий смысл. Целых 4 месяца над станцией не появляется даже краешек солнечного диска. Именно в таких широтах стоят легендарные полярные станции, где люди остаются на всю зиму. Американская станция Амундсен-Скотт расположена прямо на точке Южного полюса, на высоте около 2800 м над уровнем моря. Французско-итальянская станция Конкордия поднята ещё выше, больше 3200 м, в самой глубине ледяного плато. Вдали от океана и любого человеческого жилья темнота становится особенно глубокой и чистой, без единого фонаря на сотни километров вокруг.

Плечи, пальцы, грудь и даже лицо заключённого превращались в подробную анкету, которую умел прочитать каждый человек в системе, и эта анкета не прощала ошибок. Самой массовой и статусной наколкой советского криминального мира были восьмиконечные звёзды. Их набивали на плечах чуть ниже ключиц или на коленях, и смысл в каждом случае был разным. Звёзды на плечах означали, что этот человек никогда не встанет на колени перед начальством. Звёзды на коленях несли ещё более жёсткий посыл, я не встану на колени ни перед кем, даже под угрозой смерти, демонстрацию полного неповиновения системе, доведённую до символического абсолюта. Носить звезду мог далеко не каждый. Это была привилегия воров в законе и авторитетов, людей, которые жили по так называемым воровским понятиям и никогда не сотрудничали с администрацией лагеря. Если такую звезду набивал себе рядовой заключённый без должного статуса, это расценивалось как самозванство, а самозванство в тюремной иерархии каралось жёстко, наколку сводили

Последние недели в Петрограде Игорь Сикорский провёл не у себя дома. Адрес знали слишком многие, и ночевать конструктор устраивался на аэродроме, в ангарах, среди собственных машин. Однажды за полночь к нему пришёл человек, ещё недавно работавший в его отделе, а теперь служивший новой власти, и сказал коротко: бумага о расстреле существует, он держал её в руках. Решение пришлось принимать за один день. Странность в другом. Человек, которого потом назовут беглецом, уезжал с заграничным паспортом, рекомендательными письмами и разрешением заводского начальства. Ловить его никто не пытался. Договор с Русско-Балтийским вагонным заводом Сикорский подписал в 1912 году, сроком на 5 лет. Ему было 23, он получал должность главного конструктора авиационного отдела, жалованье, авторские отчисления и право каждый год строить хотя бы одну опытную машину. Из этого договора выросли "Русский витязь" и "Илья Муромец", а вместе с ними орден Святого Владимира, дававший дворянство, и золотые часы от импера

Няня, жившая с ними в Америке, потом вспоминала одну странность. Мать с дочерью цеплялись друг к другу по любому поводу - что надеть, что смотреть по телевизору, с кем гулять, - а имя деда в этом доме не всплывало вообще. Школьное задание про него дочь однажды сделала, принесла домой и не услышала ни единого вопроса. Девочку звали Ольга Питерс. Отцом её был американский архитектор Уильям Питерс, матерью - Светлана Аллилуева, единственная дочь Иосифа Сталина. Сейчас Ольге Питерс 55 лет, живёт она в Портленде, штат Орегон, и зовут её Крис Эванс. О деде она не разговаривает ни за гонорар, ни в частной беседе. Аллилуева уехала в Индию хоронить третьего мужа и обратно не вернулась: пришла в американское посольство в Дели и осталась на Западе. Взрослые сын и дочь несколько часов ждали её в московском аэропорту, пока им не сказали, что мать не приедет. В Америке Аллилуева вышла замуж за архитектора Питерса, брак распался примерно через два года, а фамилия мужа осталась при ней. Дочь, родившую

Выпускнице пензенского музыкального училища подали список городов, куда требовались преподаватели детских музыкальных школ. Горький, Саратов, Ульяновск - всё знакомое, среднерусское. И одно слово, которого она раньше не слышала: Магадан. Показала она именно на него. Секретарь в приёмной ахнула: место гиблое, дальше некуда, а бывших лагерников там, по слухам, полпосёлка. Отговаривало всё училище. Она не сдвинулась. Звали выпускницу Наталья Хаютина. Фамилию ей выписали в детском доме - по первому мужу приёмной матери, человеку, к девочке никакого отношения не имевшему. До семи лет она носила другую фамилию: Ежова. Николай Ежов, глава НКВД во время самых страшных чисток, своих детей не имел и вместе с женой Евгенией, работавшей в редакции журнала "СССР на стройке", взял младенца из дома ребёнка. Через шесть лет мать отравилась люминалом, отца забрали, а девочку отвезли в пензенский детдом для детей осуждённых. На суде Ежов просил обеспечить старуху-мать, воспитать дочь и не трогать родню.

В подмосковном особняке Павла Захарова, известного в криминальном мире как Паша Цируль, жила женщина, которую все считали его женой. Роза Гумаровна принимала в доме гостей, вела хозяйство, растила сына. По паспорту она была замужем за Валентином, младшим братом Захарова. Штамп в её паспорте стоял по договорённости, и в криминальной Москве об этом знали все. Причина была в правиле, обязательном для каждого, кто носил воровской титул: никаких долгих связей с женщинами, никакой семьи, никакой родни. Нарушение стоило короны, а иногда и жизни. Объяснение, которое давали в самой этой среде, к чувствам отношения не имело. Роспись в загсе означает общее имущество на двоих. Мужчину арестовывают, а половина нажитого по документам уже принадлежит женщине, и распорядиться этой половиной она может как захочет. Сожительство таких последствий не создавало, поэтому его никто и не запрещал. Второй довод был не мягче: жена и дети становятся рычагом, которым на человека давят его же враги. Третья причина