Писатель | Медь

- Ты опять перевела им деньги! - Володя раздраженно швырнул на стол выписку из банка. - Регина, ну сколько можно? Опять перевод родителям! Двадцать тысяч - это очень, очень много! - Папе завтра химиотерапию делают, - сказала я, не отвлекаясь от приготовления ужина, - третий курс уже. - А моей матери кто поможет? Она что, не человек? Вот тут я обернулась. Володя стоял красный, как тот помидор, что я купила вчера. Единственный помидор, потому что овощи с нашей нынешней вынужденной экономией были теперь роскошью. А дело все в том, что с недавних пор мужу урезали зарплату. Ибо кризис. Он и раньше зарабатывал тысяч на пять больше меня, а сейчас приносил домой сущие копейки. Его мать Алла Сергеевна, дай бог ей здоровья, работала в библиотеке и жила в собственной двухкомнатной квартире, которую ей оставил муж. Мои родители, папа с опухолью в легком и мама, ютились в однушке в соседнем городе. - Володь, послушай, - сказала я. - Твоя мама, слава всем богам, здорова. У нее есть квартира. У нее е

Дорогие читатели, этому каналу на Дзене пришел конец, многие сейчас радуются и хлопают в ладоши. Надеюсь, что им в скором времени не придется пережить тоже самое, потому что эпоха рассказов на Дзене подошла к концу. Площадка не заинтересована в новых авторских рассказах, и ссылается на то, что подписчики канала сами не хотят читать рассказы. Может быть это и правда. Дзену всегда виднее. Но другую литературу более серьезную и качественную, площадка публиковать тоже не дает, так как есть огромное количество запретов в темах и лексике для любых публикаций. А когда нарушаешь запрет, сразу прилетает наказание - рассказ не показывают широкой аудитории, да и подписчикам, как показывает практика, тоже лишь на 10% эти публикации видны. Несколько наказаний и бан канала. Да, я не вижу ситуацию по всей платформе, а могу делать выводы лишь по своему каналу и по каналам авторов, с которыми дружу. А их не менее 20. Пока ситуация следующая: с начала марта показы на авторские каналы ( кроме СМИ)

Дверь была не заперта. Нина Игнатьевна нахмурилась, сейчас на даче никого не должно было быть. Она толкнула дверь, вошла и сразу же увидела в прихожей чужую обувь. Одни туфли были кожаными, на низком каблуке, вторые - из рыжей замши. Нина Игнатьевна хорошо знала первую пару туфель. Они принадлежали невестке Катерине. А вот вторую пару обуви она видела впервые… *** Из гостиной доносились голоса. Нина Игнатьевна торопливо прошла туда и остановилась в дверном проеме. Катерина стояла на коленях перед раскрытым комодом. В нем Нина Игнатьевна всю жизнь хранила документы на дом, на участок, всевозможные старые договоры, а также письма, открытки и всякую мелочь. Рядом с Катериной на корточках сидела незнакомая женщина. Обе увлеченно перебирали выуженные из одного из ящиков папки. - Я думаю, вот эта, - Катерина указала на папку с синим переплетом, - тут точно должно быть. Нина Игнатьевна переступила порог гостиной. Половица под ногой коротко скрипнула. Катерина увидела свекровь, ойкнула, испуга

Три слова. Муж говорил их каждый вечер, произносил спокойно, даже с заботой. А она стояла посреди кухни, с мокрой тряпкой в одной руке и телефоном в другой, потому что свекрови нужно было записаться к кардиологу, а на плите убегала каша, а в стиральной машине уже полчаса как закончился цикл, а счёт за квартиру она так и не оплатила. А вот муж сидел в кресле, сытый, свободный, и предлагал ей лечь. Как будто можно просто лечь. Как будто всё это делается само. Она двадцать три года слышала эту фразу. И двадцать три года не могла объяснить, почему от слов, в которых нет ничего плохого, ей хочется плакать. Она вошла в мой кабинет так, будто заранее решила, что ничего полезного здесь не услышит. Села на самый край кресла, поставила сумку на колени — не откинулась, не расслабилась, а именно села на край, как человек, готовый в любой момент встать и уйти. Посмотрела на меня с тем особенным выражением, которое я за двадцать лет практики научился узнавать мгновенно: ну давайте, удивите меня,

- Я гость, я не буду ничего тут убирать! - заявил Витька. - В самом деле? - спросила я. - Да! - отозвался он. - А знаешь почему? Потому что это твоя женская обязанность! - Угу, - усмехнулась я, - женская обязанность, значит… А скажи, Вить, дома ты так же мусоришь? И так же заставляешь жену убирать после тебя? - То дома… - сказал после паузы «гость», почесав свой выпирающий живот. - А тут я на отдыхе! Он стоял передо мной в шортах с какими-то пальмами и в майке-алкоголичке и глядел на меня так, будто я сказала что-то невероятное, неприличное, невозможное. А ведь я всего-то и попросила его убрать оставленные с вечера пустые пивные бутылки… Если бы кто-нибудь лет десять назад сказал мне, что моя любимая дача превратится в проходной двор для всех этих... гостей, я не поверила бы. Но реальность сурова… Началось это года три назад. Муж мой Сергей привез однажды этого самого Витьку и представил нас друг другу: - Познакомься, Наташ, - сказал он, - это мой новый коллега и лучший друг. Потом поя

Свекровь сказала это за праздничным столом при всех. При Косте, при тетке из другого города, при соседке Свете, которую Нина зачем-то всегда звала на семейные посиделки. Сказала, глядя на именинника Мишку, который возил по клеенке хлебную корку и был совершенно счастлив. - Интересно, в кого он такой светленький? Точно не в наших. Надя отодвинула тарелку, медленно промокнула губы бумажной салфеткой с клубничками и впервые за три года ответила. Что именно, потом она вспоминала смутно, кусками. Что хватит, что пусть скажет прямо, а не намеками и полувзглядами. Через неделю она пожалеет, но совсем не о тех словах. *** Надю в школьной столовой знали как человека тихого. Она приходила к шести, надевала белый халат, убирала волосы под косынку и ставила вариться бульон. К обеду от нее пахло котлетами и луком, и этот запах она несла с собой в маршрутке, по лестнице, в квартиру. Сил после смены хватало уложить Мишку, почитать ему полторы страницы про медведя и лечь рядом, слушая, как гудят ноги.

Есть вещи, которые мать не должна говорить собственному сыну. Вера Сергеевна сказала их все за один вечер, встала на сторону невестки и ни об одном слове не пожалела. А началось все с яблок. Она резала их на шарлотку, когда Антон позвонил и сказал, что заедет вечером. Один. Без Кати, без детей. Нож замер в руке, и она сразу поняла: что-то случилось. Сын никогда не приезжал один. Он вообще заезжал редко, вечно дела, командировки, проекты. Но если уж являлся, то с Катей и мальчишками, с тортом или арбузом, шумно, как положено. А один - значит, разговор, и разговор нехороший. И она уже примерно знала какой, Катя не так давно поделилась с ней своими догадками. Она доделала шарлотку, поставила в духовку, вытерла руки о полотенце. Зачем-то сняла фартук, причесалась, надела чистую кофту, словно к чужому готовилась. Антон вошел в половине восьмого, и Вера Сергеевна все поняла еще до того, как он заговорил. По глазам. По тому, как не разулся сразу, а стоял в прихожей, теребя ключи от машины. По

Лампочка на площадке третьего этажа мигала, дергалась, гасла и вдруг вспыхивала опять, словно не могла решить, светить ей или нет. Валентина тяжело поднималась по ступеням. Ноги после смены гудели, и сначала она подумала, что ей показалось. Однако же нет. На школьном рюкзаке возле двери, ведущей в квартиру, сидела дочь, семилетняя Тоня… - Ты чего тут? - спросила изумленная Валентина. Дочь пожала плечами. - И давно ты так сидишь? Тоня кивнула. Валентина открыла дверь своим ключом. Муж, Тонин отчим, храпел на диване под бубнеж телевизора. Судя по всему, он был трезвый. Почему тогда не открыл дверь Тоне? Не услышал? Или… просто не захотел? В любом случае оставаться больше в одной квартире с Иваном Валентина не собиралась. - Собирай вещи, - тихо шепнула она дочери, - поедем к тете Рае. - Ура! - тихонько воскликнула дочь. Еще бы ей не радоваться! У сестры Валентины, которая одна воспитывала двух девочек-погодок чуть старше Тони, жили две собаки, кошка, черепаха и говорящий попугай. У нее в

Стены были пустыми. Ни картин, ни фотографий в рамках, ни старинных часов с кукушкой, которые Борис привез из-за границы. А еще не было торшера с янтарным абажуром и хрустальной вазы. Тамара, которая только-только вернулась с работы, прижала ладони к вискам. Определенно, тут побывал бывший муж, кто же еще… Интересно, что он еще забрал? Тамара двинулась в спальню и обнаружила, что оттуда исчезло трюмо, которое Борис заказывал специально к ее дню рождения, а также шелковое покрывало и даже прикроватный столик. А из кухни пропал весь сервиз, набор ножей в деревянном блоке и кофемашина. Старую турку, которая принадлежала ей до замужества, бывший муж не тронул… Тамара опустилась на диван (Борис, вероятно, оставил его, потому что он тоже принадлежал ей до замужества) и закрыла лицо руками. Ну вот как же так? Они прожили вместе почти тридцать лет. Тамара работала переводчиком в крупной компании, Борис руководил строительной фирмой. Разводились они тихо, без скандалов. Четыре месяца назад Бори

- Ты где ходишь?! - раздраженно спросил муж - Три часа тебя нет! Я поставила пакеты с продуктами на пол и тяжело вздохнула. Ну что ж такое-то, а? Три дня он меня пилит и пилит! Три дня я слушаю эти его придирки, то суп пересолила, то юбка слишком короткая, то долго с подругой болтала по телефону. А сейчас вот - где ходила… Хотя он прекрасно знает, что я была в магазине. - На кассе очередь была, - ответила я. - Угу, - усмехнулся муж. - Ну ладно, считай, что поверил. Кстати, добрые люди видели тебя намедни… С мужиком каким-то. В кафе. Где-то неделю назад я сидела в кафе с Колькой, моим двоюродным братом, который прилетел сюда по делам на один день. Колька - это такой медведище таежный, рост под два метра, сто двадцать килограммов живого веса, борода до груди и голос, как у диктора советского радио. Впечатляюще выглядит, одним словом. - Ну да, мы с Колькой кофе вмести пили, - как можно спокойнее ответила я. - Это, как ты знаешь, брат мой двоюродный. - Угу, угу. Артем посмотрел на меня, и