Писатель | Медь

– Сонечка, у меня трубу на кухне прорвало, – сказала Любовь Семеновна как-то вечером. Даже не поздоровалась. – Сантехник глянул, говорит, менять все. Нужны деньги, и немалые. Я вытерла руки о передник, перехватила телефон. Герман на диване замер, уставившись в экран, и делая вид, что сильно занят, хотя шла передача про выращивание тыкв. Деньги – единственное, ради чего Любовь Семеновна нам звонила. Мы жили тогда в Великом Новгороде, в однокомнатной квартире с видом на автобусную остановку. Герман развозил продукты по области, приходил поздно, ужинал остывшими макаронами прямо из кастрюли. Мы откладывали на первый взнос для квартиры побольше – наша однушка не вмещала даже нормальную новогоднюю елку, а о пространстве для ребенка и говорить нечего. В общем, свекровь звонила и ставила в известность. Она не спрашивала – именно ставила. То трубы, то электрика, то счетчик. И всегда суммы крупные, будто мелких бед в ее квартире не водилось. Мы отдали ей деньги, которые копили на летний отпуск.

– Ты же учительница, мам. Тебе это раз плюнуть, а я после работы никакая. С этого все и началось. Дочь моя, Дарья, поставила на пол в коридоре школьный рюкзак внучки. Разувшись, она сразу направилась на кухню греметь посудой, будто бы вопрос был окончательно решен. Оленька замерла, прижимая к груди тетрадку, и смотрела на меня снизу вверх. Светлые волосы лезли ей в глаза, и она постоянно их сдувала. Я полжизни провела у школьной доски, воспитав немало учеников. Внучку я любила всем сердцем, поэтому я отказать не смогла. Мы сели за журнальный стол и вместе принялись разбирать сложный пример про бассейн, в который вода втекает и из которого вытекает. Задание оказалось заковыристым. Внучка сопела, покусывая кончик ручки, а я объясняла материал терпеливо. Руководствовалась методикой, по которой сама когда-то училась, используя спички и пуговицы из коробки. Внучка начала понимать, что от нее хотят. Она самостоятельно вписала ответ, после чего подпрыгнула на стуле от радости: – Бабуль, а ты

Свекор мой считал, что закрытая дверь в доме – это его личное оскорбление. Крючок в ванной комнате или задвижка в спальне выводили его из себя быстрее, чем новости по телевизору. Приезжал Платон Егорович к нам в Саратов раз в год, надолго и обстоятельно, с тяжелой сумкой и своими тапками. Отец Дениса, моего мужа. Массивный, грузный, он входил в квартиру по-ревизорски и пытался наводить свои порядки. В то лето к нам привезли на каникулы Иру, нашу внучку. Возраст у нее такой, что за закрытой дверью она проводила больше времени, чем со всеми нами вместе, и я ее понимала. Худенькая, тихая, с толстой русой косой ниже лопаток, она пряталась в маленькой комнате и выходила только к столу. Началось все с мелочи. Первое утро после его приезда. Я вышла из ванной комнаты, а Платон Егорович уже стоял в коридоре и качал головой с таким видом, будто застал меня за чем-то стыдным. – Заперлась, – пробурчал он, – в родном доме заперлась. От кого, интересно? Я сначала даже не поняла, о чем он. Крючок на

Наверное, у многих есть такая подруга. Которая вроде бы рядом, вроде бы «своя», а радоваться за тебя не умеет. Не потому, что злая или вредная, или там еще что. Просто не умеет, и все. Стоит похвалиться чем-нибудь, и она найдет, как заслугу твою приуменьшить. Стоит обрадоваться, и она объяснит, почему радоваться рано, а может быть, и вообще не стоит. С Асей мы дружили со школы. Она сидела за мной. Тонкая, узкоплечая «мерзлячка», она тепло одевалась даже в мае. После школы я пошла работать на кондитерскую фабрику. Ася устроилась в страховую компанию: ходила по квартирам, предлагала полисы, составляла договоры. Мне нравилось мое дело, ей свое не нравилось, но менять она ничего не хотела. – Лень раньше меня родилась, – бывало, говаривала она, – между нелюбимой стабильностью и чем-то новым я всегда выберу первое. Не люблю лишний раз шевелиться и напрягаться. Мы созванивались пару раз в неделю, встречались по выходным, делились новостями, сплетничали. Нормальная женская дружба, ничего о

– Мама, ты только не спорь сразу. Я уже все решила. Так Роза начинала любой серьезный разговор, и после этих ее слов мне полагалось молчать и кивать. Дочь у меня одна, поздняя, выстраданная, я перед ней полжизни на цыпочках хожу, так что чего уж теперь. Звонила она в тот вечер веселая, довольная собой. Сообщила, что заказала детям бассейн, большой, каркасный, чтобы им можно было плескаться все лето напролет. И ставить его надумала не у себя во дворе, а на моей даче. Участок у меня скромный, несколько соток, еще от родителей достался. Полжизни я оформляла витрины в городе, рисовала вывески и ценники, а к старости всю свою творческую энергию перенесла сюда, на грядки да на клумбу. Флоксы у меня вдоль дорожки растут, розовые, лиловые, белые, развожу я их уже немало лет. – Поставим бассейн у тебя, – объявила дочка. – У тебя чистый воздух, тишина, простор, а то у нас во дворе машина да асфальт. Я усмехнулась про себя. Простор… Простора того от калитки до сарая, и половину пространства тут

Егор говорил за Риту даже тогда, когда она стояла рядом и уже готова была отвечать сама. Не со зла, он просто считал, что так будет правильнее. Он говорил вообще за всех, в том числе и за меня. Сестра вышла за него по любви. Они прожили вместе больше двадцати лет и воспитали двоих детей. Одна из их дочерей Яна уже готовилась к самостоятельной жизни. Рядом с мужем Рита казалась тише, чем была на самом деле. Мягкая, спокойная, она и без мужа не любила спорить, а при нем совсем замолкала. *** Я флорист. У меня своя мастерская, маленькая, с холодильной витриной и рабочим столом, за которым я каждое утро собираю букеты. Аренду плачу сама, поставщиков ищу сама, с налоговой разговариваю сама, короче, все сама. Егор все это видел, но почему-то не верил, что так можно. Как-то мы с Ритой одновременно затеяли ремонт. Она поинтересовалась, какие обои я выбрала для кухни. Я начала отвечать – сиреневые, с мелким рисунком, под скатерть. – Рита тоже хотела сиреневые, – тут же отозвался Егор, который

Табурет в углу нашей кухни был неудобный, шатающийся. На этом табурете за своим собственным столом я просидела не один праздник. Кухня у нас обыкновенная, большая даже. Но когда сходится вся родня, становится тесно. Хорошее место всего одно, у стены. Там всегда садился Иван, мой муж, крановщик на пенсии. А рядом с ним садилась я. Место было мое, и думала я о нем не больше, чем думают о воздухе. А потом к нам стала приезжать Татьяна, младшая сестра мужа. Она с юных лет жила за границей. И вот, вернулась. В тот первый раз она вошла, окинула стол оценивающим взглядом и сказала брату, что сто лет его не видала, соскучилась, хорошо бы сесть поближе да наговориться всласть. – Карин, ну подвинься, – попросил Иван и посмотрел на меня виновато. – Пусть Таня рядышком сядет. Я и подвинулась. Перебралась на угол стола, ближе к плите, мне же все равно бегать туда-сюда. Родные люди, праздник, до разборок ли? Так я тогда рассудила. На следующий праздник Татьяна приехала к нам уже как к себе домой. Не

Клавдия Семеновна сорок с лишним лет проходила почтальоном по Ниловской горе. Люди говорили ей вслед: «О, наша Петровна идет». И это «наша» грело ей душу. А потом… потом наступила цифровая эра. Почту стали разносить молодые ребята на электросамокатах. А Клавдию Семеновну с почетом проводили на пенсию. На прощание ей вручили грамоту. Грамоту эту она поместила в рамочку и повесила в коридоре. Муж у нее был человек тихий и непьющий. Она его потеряла шесть лет назад, и с тех пор в двухкомнатной на пятом этаже стало просторно и пусто. Сын Максим жил в Воронеже, звонил изредка. Клавдия Семеновна к этим звонкам готовилась с утра. Она придумывала, что рассказать, и нередко, репетируя разговор с сыном, говорила вслух и за себя, и за него. Но это было пустое, потому что разговор с Максимом всегда укладывался в три-четыре минуты. Дни у нее теперь были совершенно одинаковые. Утром она пила чай, потом принималась за уборку. При необходимости шла в магазин, если не было очереди, перекидывалась паро