Живая Средняя Азия

В конце восьмидесятых на отечественной сцене было сразу два солнца. Одно черное, молчаливое и слегка отстраненное по имени Виктор Цой. Второе – белое, блестящее эполетами поручика Голицына, его звали Игорь Тальков. Оба пели о том, что у народа наболело до скрипа зубов, оба собирали стадионы, оба стали иконами эпохи и оба трагически погибли в самом расцвете сил. Казалось бы, братья навек. Но за кулисами дружбы не случилось. Цой был человеком-андеграундом, который случайно стал голосом поколения. Его песни про «Группу крови» и «Звезду по имени Солнце» были абстрактными, экзистенциальными полотнами. Он пел о внутренней свободе, одиночестве и фатализме. Ему не нужны были трибуны мавзолея. Тальков же вышел из кабацкой эстрады и решил стать главным политинформатором страны. Если Цой смотрел в вечность, то Тальков смотрел в телевизор и читал газеты. Там переворот – тут песня про КПСС, там ГКЧП – тут романс про Россию, которую мы потеряли. Цой считал такой подход дурновкусием. Для него переоде

Булгары – это племена, в раннем Средневековье кочевавшие в степях Восточной Европы. Они были из тех ребят, для которых дом там, где сегодня поставили юрту. Их язык относился к тюркской группе, но под рукой булгарских ханов объединились не только кочевники, некогда прибывшие из далекой Азии, а и европейские степные народы. Впрочем, после поселения на Дунае ситуация изменилась. Историк Сергей Алексеев отмечает, что булгарская знать говорила на тюркском, а в быту смешивала его с фракийскими и славянскими словами. Примерно как современный человек, который в одном предложении смешивает русский, английский и пару мемов. В середине 7-го века хан Кубрат объединил булгарские племена и создал Великую Булгарию – полукочевое государство в Причерноморье и Приазовье. По византийским источникам, этот лидер даже получил от императора Ираклия титул «патрикий» – что-то вроде «мы вас уважаем, только не нападайте на нас слишком часто». После смерти Кубрата около 665-го года его пять сыновей не смогли удер

Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб родился примерно в 1703-м году в оазисе Уяйна в области Неджд в Центральной Аравии. Он происходил из семьи потомственных богословов племени Бану Тамим – отсюда нисба «ат-Тамими», часть арабского имени, указывающая на происхождение или место проживания. Его дед, Сулейман ибн Мухаммад, был муфтием Неджда, а отец, Абд аль-Ваххаб ибн Сулейман, служил кади (судьёй) в Уяйне и сам обучал сына хадисоведению и мусульманскому праву. Происхождение матери неизвестно, видимо, она была верующей арабской женщиной из такой же религиозной семьи. В 12 лет мальчика обручили с такой же юной невестой, и вскоре он отправился в хадж – паломничество в Мекку и Медину. Несмотря на относительную близость, это путешествие затянулось на несколько лет: Мухаммад использовал его, чтобы углублённо изучать исламские науки в духовном центре всех мусульман. В Медине он познакомился с трудами Ахмада ибн Ханбаля (основателя мазхаба) и Ибн Таймии (критика нововведений в религии) – их идеи сильно

В декабре 1971-го года на советские экраны вышла комедия, которая навсегда изменила отношение граждан к зимней рыбалке и археологии. Речь идет о «Джентльменах удачи» режиссера Александра Серого, человека с удивительной биографией: он пришел в большое кино прямиком из мест не столь отдаленных, отправившись туда за нанесение тяжких телесных повреждений. Сюжет фильма строится вокруг классического сюжета – поиска предмета, ради которого герои готовы на все. Заведующий детским садом Евгений Иванович Трошкин как две капли воды похож на рецидивиста по кличке Доцент. Милиция просит добряка-ботаника внедриться в воровскую среду под видом бандита, чтобы выяснить судьбу украденного золотого шлема Александра Македонского. Реликвию похитили во время раскопок в Средней Азии, а затем спрятали в проруби подмосковного озера. Поиски артефакта превращают тихую жизнь педагога в череду побегов из тюрьмы в цистернах с субстанцией, подозрительно напоминающей манную кашу, купаний в ледяной воде и общения с ве

Когда мы слышим слово «гунны», в воображении сразу встаёт образ Аттилы и его грозной орды, сметающей всё на своём пути в Европе. Но мало кто знает, что след гуннов глубоко отпечатался и на Кавказе, особенно на территории нынешнего Дагестана. Там началась новая глава их истории: это был не просто плацдарм для набегов, а целое государство, где переплелись многие культуры и шла долгая борьба за место под солнцем между великими державами той эпохи. Почему Кавказ? Дагестан лежал на перекрестке торговых путей и позволял контролировать знаменитые Дербентские ворота («Каспийские ворота») – единственный удобный маршрут из причерноморских степей на Ближний Восток. Тот, кто владел этим коридором, мог диктовать условия двум величайшим империям того времени: Византии и Сасанидскому Ирану. Кроме того, плодородные земли Дагестана позволяли сочетать кочевое скотоводство с земледелием. В середине 6-го века византийский историк Менандр Протектор, описывая эти события, отмечал масштаб угрозы со стороны с

В утро 15-го августа 1990-го года над Латвией висел густой, влажный туман, который к полудню сменился ярким солнцем. На часах было около половины двенадцатого дня. На 35-м километре дороги Р-126 (Слока – Талси), в Тукумском районе, узкое полотно шоссе делало резкий поворот и сужалось. По этой дороге каждый день ездил Янис Фибикс – простой советский человек, родившийся в латвийской глубинке, работавший водителем на предприятии «Сельхозтехника» в городе Талси. Ему было сорок четыре года. Накануне он собирался поехать в Ригу за подарком для жены Инты: 15-го числа они должны были праздновать двадцатилетие совместной жизни. «Я сначала хотел купить цветы и подарок в Риге, но потом решил, что путь выйдет слишком длинным, и заехал в ближайший поселок, - вспоминал позже водитель. - Как будто кто-то не пускал раньше ехать. Именно в это время надо было туда попасть, чтобы что-то случилось». Навстречу его пустому рейсовому автобусу «Икарус-250», выкрашенному в привычный желтый цвет с красной полос

Средневековье – эпоха, в которой война была не просто продолжением политики, а образом жизни. Но даже в те жестокие времена существовали правила игры, которые разделяли войну на «хорошую» и «плохую», диктовали поведение благородных сеньоров и заставляли подчиняться дисциплине простых ратников. В эпоху «высокого средневековья» веках в Европе сложились две концепции ведения боевых действий. «Хорошая война» (bonne guerre, guerre loyale) могла случиться между противниками-христианами, примерно равными по своим возможностям. Это столкновение, где рыцари честно выходят друг против друга, берут пленных ради выкупа, не трогают безоружных и стараются не разорять без нужды деревни. В такой войне считалось позором добивать раненого или убивать сдавшегося противника. Целью было пленение знатного врага для получения за него огромного выкупа. Жизнь аристократа стоила дорого: выкуп за короля Ричарда Львиное Сердце составил 150 тысяч золотых марок. Именно поэтому в битве при Бремюле 1119-го года, где

В одном старинном кабаке, где эль был кислым, а разговоры бесконечными, два воина затеяли вечный спор: какое оружие лучше в бою, меч или топор? «Да я одним взмахом срублю тебе щит!» - рычит топорщик. «А я тебя проткну, пока ты только замахиваешься», - спокойно парирует мечник. И тут в спор вмешивается старый трактирщик: «Сынки, не в железе сила, а в том, кто его держит». Меч, особенно классический каролинг раннего средневековья, это оружие аристократии. Он требует обучения с раннего детства, ведь это не просто кусок железа, а капризное оружие требующего умения и чувства дистанции. Им нельзя просто махать, как палкой, иначе вы либо вывихнете плечо, либо ваш собственный клинок отрубит вам ногу. Его освоение начинается с правильного хвата, и горе вам, если вы держите меч, как нож. Топор – это демократия, воплощенная в железе. Наши предки рубили им дрова (и не только) еще со времен мезолита. Практически все мужчины средних веков с малых лет были хорошо знакомы с топором. Его форма идеально

В истории Рима есть один стойкий миф, который любят пересказывать многие авторы, включая любителей и некоторых профессионалов. Звучит он так: когда Гай Марий провел свою знаменитую реформу (около 107 года до н. э.), римская армия навсегда отказалась от копий. Говорят, что легионеры стали универсальными солдатами с мечами-гладиусами и тяжелыми дротиками-пилумами, а длинные пики исчезли из обихода как пережиток темного прошлого. Правда ли это? И да, и нет. Копья действительно ушли из основного строя тяжелой пехоты на несколько столетий, но история их возвращения – это настоящий детектив, полный крови, паники и политических интриг. Чтобы понять, почему копья пропали, нужно вспомнить, чем они были раньше. В ранней Республике римский легион делился на классы по имуществу. Самыми страшными считались триарии. Это была третья линия легиона – ветераны, за сорок лет прошедшие десятки кампаний. Их главным оружием была длинная пика hasta triplex, или просто гаста. Триарии не метали пилумы. Они сто

В массовом сознании, во многом благодаря кинематографу, битва с участием лучников выглядит как непрерывный дождь из оперенной смерти. Однако историческая реальность была куда прозаичнее и страшнее для тех, кто стоял под этим дождем. Жизнь пешего лучника в большом сражении измерялась не часами, а минутами – ровно столько времени требовалось, чтобы опустошить его колчаны. Пеший лучник эпохи высокого и позднего средневековья (например, английский йомен 13-15-х веков) брал с собой в бой обычно два-три колчана. В каждом находилось от 24 до 30 стрел. Таким образом, общий боезапас составлял около 48–72 стрел, редко доходя до сотни у самых предусмотрительных ветеранов. Остальные боеприпасы перевозили в обозе. Взять больше было физически невозможно по двум причинам. Во-первых, мобильность: лучник должен был быстро перемещаться вдоль фронта строя, чтобы уклоняться от атак кавалерии или менять позицию. Добавление лишних десятков тяжелых древков превращало солдата в неповоротливую мишень. Одна стр