Ирина Ас.

Ольга третий час сидела на кухне, подперев щеку рукой. На плите остывал ужин — котлеты с макаронами, как любит муж. Котлеты она лепила с самого утра, прокрутила фарш через мясорубку, добавила размоченный в молоке белый хлеб, луку поджарила до золотистости. Валера всегда хвалил ее котлеты, говорил, что таких ни в одном ресторане не сыщешь. А теперь вот стоят, стынут. И макароны уже слиплись, сколько ни мешай. Оля вздохнула, поднялась, налила себе чаю, сделала глоток и поморщилась. Бросила взгляд на настенные часы — половина одиннадцатого. Ну и где его носит? — Опять в своем гараже застрял, — проворчала она вслух. — Нашел себе берлогу, честное слово. Слова повисли в пустой кухне. Никто не ответил. Валерий и правда пропадал в гараже все свободное время. Началось это месяца три назад, как раз после его дня рождения. Пятьдесят четыре стукнуло. Ольга тогда накрыла стол, позвала соседей, дочь с зятем приехали, внучку привезли. Валера сидел за столом в новой рубашке, принимал поздравления,

Дождь лупил по стеклу старого трамвая, в котором Михаил ехал после безжалостного разговора с кадровиком. Вагон скрипел, дребезжал всеми своими расшатанными сочленениями, словно вторил его внутреннему состоянию. В кармане пальто лежал трудовой договор с жирной синей печатью «Расторгнут», а в голове крутилась только одна мысль: как сказать об этом Лене? Они прожили вместе семь лет. Лена любила порядок, стабильность и предсказуемое будущее. Миша всегда старался соответствовать, изо всех сил изображая успешного ведущего аналитика, хотя в последние годы контора трещала по швам. Он носил рубашки, которые она выбирала, стригся у парикмахера, которого она одобрила, и пил кофе по утрам ровно в семь сорок пять, потому что так было заведено в их доме. Он играл роль, и играл ее неплохо, но с каждым месяцем эта роль выжимала из него все соки. Дома его встретил густой аромат запеченной курицы с розмарином. Лена выплыла из кухни сияющая и необычно суетливая. Это сразу насторожило Мишу. Обычно жена

Виктор Сергеевич Ковалёв, для своих просто Сергеич, крутил баранку больше тридцати лет. Дальнобойщик от Бога, как про него говорили на трассе. Знал каждую яму на федеральных трассах, каждую стоянку, где кормят вкусно и недорого, и каждого гаишника, который берёт на лапу. За тридцать лет он перевёз через всю страну столько грузов, что хватило бы на небольшой город: от картошки до двигателей. Жизнь его сложилась просто: работа, дорога, кабина. Родился он в маленьком посёлке под Вологдой, в семье механизатора и доярки. Родители давно умерли, оставив ему крепкий деревенский дом с яблоневым садом, в котором Сергеич не был уже года четыре. Дом стоял заколоченный, сад дичал, соседи изредка звонили по-соседски, узнать, жив ли. Была когда-то у Сергеича женщина. Людмила. Жили вместе почти пять лет, даже планировали расписаться. Но она была женщиной земной, которой нужен был муж рядом, чтобы по вечерам вместе ужинать, по выходным ездить к родителям, по ночам спать в одной постели. А Сергеича до

Мастерская дяди Миши размещалась в полуподвале старого кирпичного дома, где окна выходили ровно на уровень асфальта. Каждые пять минут за окном мелькали чьи-то ботинки, кроссовки или каблучки. Город куда-то бежал, спешил, опаздывал, а у дяди Миши время текло иначе. В его крошечной комнатке время не бежало. Оно мерно тикало на сотни разных ладов. На стенах висели десятки часов: от массивных настенных ходиков с кукушкой до строгих кварцевых циферблатов. Все они жили своей жизнью, создавая сложный, но гармоничный ритм. Однако среди этого неустанного хора был один предмет, который хранил абсолютное молчание. В ящике рабочего стола, покрытого зеленым сукном, на бархатной салфетке лежали старинные серебряные карманные часы. Их крышка слегка потерлась от сотен тысяч прикосновений, а на обратной стороне едва угадывалась выгравированная надпись: «Завтра будет лучше. Моему Михаилу». Эти часы были подарком Анны. Аня ушла пять лет назад, в холодный ноябрьский рассвет, просто перестала дышать во с

Пакет из супермаркета впивался тонкой пластиковой петлей прямо в указательный палец, оставляя на коже глубокий багровый след. Елена переложила тяжелую кладь из одной руки в другую, пока искала в сумочке связку ключей. Внутри пакета лежали контейнеры с парной телятиной, побрякивала баночка маринованных каперсов и скрипела стеклянными боками тяжелая бутылка сливок повышенной жирности. Всё для того самого рагу с розмарином, которое он хвалил полтора месяца назад. Дверь поддалась тихо, без скрипа. Вадим развалился на ее диване в выглаженных брендовых спортивных брюках из последней коллекции и с увлечением рассматривал через экран новенького флагманского смартфона характеристики очередных швейцарских часов. — Ты представляешь, эти барыги в автосервисе замену масла и элементарную диагностику посчитали по цене какого-то космического корабля, — вместо приветствия пробурчал он, даже не подняв взгляда к вошедшей Елене. — Везде одни рвачи, на каждом шагу пытаются вытащить из кармана лишнюю копе

Павел любил порядок. Порядок не подводил, не опаздывал, не просил взаймы до зарплаты и, главное, был полностью предсказуем. В его жизни всё подчинялось строгому графику: подъём в 6:45, чашка растворимого кофе без сахара, двадцать минут на метро до офиса, восемь часов сведения дебета с кредитом, вечерний заезд в супермаркет за готовыми обедами по скидке и тихое погружение в сон под фоновый бубнёж спортивного канала. В свои тридцать восемь Павел был гордым обладателем «однушки» на самом краю спального района — бетонного пенала, где из мебели присутствовали только самый необходимый минимум и патологическая чистота. Конверт из нотариальной конторы нарушил этот идеально отлаженный механизм во вторник. Павел смотрел на плотную бумагу так, будто внутри лежала сибирская язва. Дядя Валера, мамин старший брат, был человеком-ураганом. Последний раз Павел видел его лет пятнадцать назад на семейном юбилее, где дядя подрался с баянистом из-за разногласий в трактовке песни «Уральская рябинушка», по

Елизавета Андреевна проснулась в шесть утра от того, что за окном надрывались соседские петухи. Она лежала, не открывая глаз, и слушала, как старый дом поскрипывает, просыпаясь вместе с ней. Последние годы этот звук стал для нее лучше, чем голоса собственных детей. Дети приезжали только затем, чтобы снова завести один и тот же разговор. Разговор, от которого у Елизаветы Андреевны поднималось давление. Она встала, накинула халат, сунула ноги в тапки и прошлепала на кухню. На столе лежала записка от Ирины, оставленная перед уходом: «Мама, я еще раз все посчитала. Дом надо продавать немедленно, пока рынок не просел. За эти деньги можно решить все наши проблемы. Не будь эгоисткой». Елизавета Андреевна скомкала бумажку и бросила в ведро. Внутри ничего не шевельнулось. Она поставила чайник и выглянула в окно. Во дворе, возле калитки, стоял ее сын Сергей. Он курил, хотя она сто раз просила не делать этого во дворе. Увидев мать в окне, он махнул рукой и, бросив сигарету прямо на землю, напр

Марина Викторовна Ковалёва была женщиной, про которую в деревне говорили: «Стержень в ней железный, не переломишь». И правда, было в ней что-то такое, от чего мужики, даже самые бедовые, при встрече с ней невольно подбирались и начинали говорить тише. Не то чтобы она была злой или крикливой — нет, просто взгляд у неё был такой, что сразу становилось ясно: с этой шутки плохи. Работала Марина бригадиром на молочной ферме колхоза «Заря коммунизма», что в селе Ольховка, в ста пятидесяти километрах от областного центра. Ферма была большая, на четыреста голов дойного стада, и держалась она на таких, как Марина. На женщинах, которые вставали затемно, ложились заполночь и за свою работу отвечали так, будто это их собственное дело. Марине было тридцать четыре года. Высокая, статная, с тёмными волосами, которые она всегда убирала под косынку, с большими серыми глазами и решительным подбородком. В молодости она была первой красавицей на деревне, да и сейчас, если приглядеться, могла дать фору мн

Андрей проснулся оттого, что солнечный зайчик, пробравшись сквозь неплотно задернутые шторы, устроился у него на щеке. Он был теплый, щекотный. Андрей поморщился, попытался смахнуть назойливое пятно света ладонью, но зайчик ловко перепрыгнул на веко, заставив зажмуриться еще сильнее. — Ну ба-а, — пробормотал он в подушку, хотя отлично знал, что бабушка его не слышит. Не в том смысле, что глухая, хотя и это появилось с годами, а в том смысле, что все его «ба-а», «ну сколько можно» и «я не хочу» разбиваются о ее непоколебимую, как скала, уверенность в том, что завтрак должен быть горячим, носки колючими, а внук сытым и довольным. Андрею было двенадцать. Целых двенадцать лет, почти взрослый мужик. Он мог бы сам сходить в магазин, сам разогреть себе еду, сам решить, что ему надеть. Но бабушка, маленькая, сухонькая, с пучком седых волос на затылке, который она каждое утро закалывала тремя разными шпильками, считала иначе. Она считала, что без ее контроля Андрей непременно умрет с голоду, з

Кот сидел на подоконнике и смотрел на дождь. Впрочем, слово «сидел» здесь не совсем подходило. Он лежал, свернувшись в клубок, спрятав нос в собственный хвост, и делал вид, что спит. Но сон не шёл. Слишком много мыслей было в его кошачьей голове. Мысли эти были вязкими, как осенняя грязь, и такими же холодными. За окном шумел город. Люди спешили по своим делам, прячась под зонтами, машины разбрызгивали лужи, а где-то вдалеке гремел гром. Серый вздохнул. Раньше он боялся грозы. Точнее, не боялся, а... опасался. Гроза — это громко. Гроза — это когда хочется забиться куда-нибудь поглубже, подальше от этого шума, спрятаться в самый тёмный угол и ждать, пока всё закончится. Но теперь ему было всё равно. Гром просто звук. Не страшнее тишины, которая поселилась в квартире. А ведь когда-то здесь было шумно. По утрам звенел будильник, гремела посуда на кухне. Серый тогда ворчал, что поспать не дают. Он демонстративно уходил в другую комнату, забирался на шкаф и делал вид, что его здесь нет. А