Ирина Ас.

Елизавета Андреевна проснулась в шесть утра от того, что за окном надрывались соседские петухи. Она лежала, не открывая глаз, и слушала, как старый дом поскрипывает, просыпаясь вместе с ней. Последние годы этот звук стал для нее лучше, чем голоса собственных детей. Дети приезжали только затем, чтобы снова завести один и тот же разговор. Разговор, от которого у Елизаветы Андреевны поднималось давление. Она встала, накинула халат, сунула ноги в тапки и прошлепала на кухню. На столе лежала записка от Ирины, оставленная перед уходом: «Мама, я еще раз все посчитала. Дом надо продавать немедленно, пока рынок не просел. За эти деньги можно решить все наши проблемы. Не будь эгоисткой». Елизавета Андреевна скомкала бумажку и бросила в ведро. Внутри ничего не шевельнулось. Она поставила чайник и выглянула в окно. Во дворе, возле калитки, стоял ее сын Сергей. Он курил, хотя она сто раз просила не делать этого во дворе. Увидев мать в окне, он махнул рукой и, бросив сигарету прямо на землю, напр

Марина Викторовна Ковалёва была женщиной, про которую в деревне говорили: «Стержень в ней железный, не переломишь». И правда, было в ней что-то такое, от чего мужики, даже самые бедовые, при встрече с ней невольно подбирались и начинали говорить тише. Не то чтобы она была злой или крикливой — нет, просто взгляд у неё был такой, что сразу становилось ясно: с этой шутки плохи. Работала Марина бригадиром на молочной ферме колхоза «Заря коммунизма», что в селе Ольховка, в ста пятидесяти километрах от областного центра. Ферма была большая, на четыреста голов дойного стада, и держалась она на таких, как Марина. На женщинах, которые вставали затемно, ложились заполночь и за свою работу отвечали так, будто это их собственное дело. Марине было тридцать четыре года. Высокая, статная, с тёмными волосами, которые она всегда убирала под косынку, с большими серыми глазами и решительным подбородком. В молодости она была первой красавицей на деревне, да и сейчас, если приглядеться, могла дать фору мн

Андрей проснулся оттого, что солнечный зайчик, пробравшись сквозь неплотно задернутые шторы, устроился у него на щеке. Он был теплый, щекотный. Андрей поморщился, попытался смахнуть назойливое пятно света ладонью, но зайчик ловко перепрыгнул на веко, заставив зажмуриться еще сильнее. — Ну ба-а, — пробормотал он в подушку, хотя отлично знал, что бабушка его не слышит. Не в том смысле, что глухая, хотя и это появилось с годами, а в том смысле, что все его «ба-а», «ну сколько можно» и «я не хочу» разбиваются о ее непоколебимую, как скала, уверенность в том, что завтрак должен быть горячим, носки колючими, а внук сытым и довольным. Андрею было двенадцать. Целых двенадцать лет, почти взрослый мужик. Он мог бы сам сходить в магазин, сам разогреть себе еду, сам решить, что ему надеть. Но бабушка, маленькая, сухонькая, с пучком седых волос на затылке, который она каждое утро закалывала тремя разными шпильками, считала иначе. Она считала, что без ее контроля Андрей непременно умрет с голоду, з

Кот сидел на подоконнике и смотрел на дождь. Впрочем, слово «сидел» здесь не совсем подходило. Он лежал, свернувшись в клубок, спрятав нос в собственный хвост, и делал вид, что спит. Но сон не шёл. Слишком много мыслей было в его кошачьей голове. Мысли эти были вязкими, как осенняя грязь, и такими же холодными. За окном шумел город. Люди спешили по своим делам, прячась под зонтами, машины разбрызгивали лужи, а где-то вдалеке гремел гром. Серый вздохнул. Раньше он боялся грозы. Точнее, не боялся, а... опасался. Гроза — это громко. Гроза — это когда хочется забиться куда-нибудь поглубже, подальше от этого шума, спрятаться в самый тёмный угол и ждать, пока всё закончится. Но теперь ему было всё равно. Гром просто звук. Не страшнее тишины, которая поселилась в квартире. А ведь когда-то здесь было шумно. По утрам звенел будильник, гремела посуда на кухне. Серый тогда ворчал, что поспать не дают. Он демонстративно уходил в другую комнату, забирался на шкаф и делал вид, что его здесь нет. А

Беда в семью Сергея пришла не одна. Она вообще редко приходит одна — это Сергей понял давно, ещё в детстве, когда в один год умер отец, сгорел дом, и мать осталась на улице с двумя детьми на руках. С тех пор он знал: несчастья липнут друг к другу, как мокрый снег к сапогам. Сначала его сократили на заводе. Пятнадцать лет у станка, пятнадцать лет без единого опоздания, пятнадцать лет он приходил в цех в любую погоду — в мороз, в слякоть, с температурой, с похмельем после редких праздников. И всё это перечеркнули одной бумажкой, одним приказом о сокращении штата. Начальник цеха, с которым они вместе когда-то начинали, вызвал его в кабинет и, глядя куда-то в стол, пробормотал: — Серёг, ты пойми, тут ничего личного. Кризис, оптимизация производства. Ты хороший работник, но ставку сокращают. Молодым тоже надо место давать. Молодым! Сергею было сорок пять. Ему казалось, что это самый расцвет, самое время работать и жить. Но, видимо, для рынка труда он уже был стариком. Отработанный материал

В год, когда Алина окончила школу, в доме Ольги и Дмитрия только и разговоров было, что о поступлении. Вернее, разговоры эти заводил Дима, а Оля предпочитала отмалчиваться, стискивая зубы всякий раз, когда муж в очередной раз начинал рассуждать о перспективах, о том, как важно дать ребёнку хорошее образование. Ребёнком этим была Алина — дочь Дмитрия от первого брака, девица восемнадцати лет, которая жила с матерью в соседнем городе и приезжала к отцу не чаще двух раз в год, обычно на свой день рождения и на Новый год, когда нужно было получить подарки. Ольга, вторая жена Дмитрия, родившая ему двоих детей — семилетнего Гришу и четырёхлетнюю Соню, слушала эти разговоры с плохо скрываемым раздражением. Она прекрасно понимала, к чему всё идёт. Алина училась средне, на бюджет ей рассчитывать не приходилось, и Дима, мягкотелый и легко поддающийся на слёзы, непременно влезет в эту историю с оплатой обучения. Оля пыталась поговорить с ним заранее, ещё зимой, когда Алина только начала готови

— Опять ты с этим стариком якшаешься! — ворчала тётя Света, выглядывая из окна. — Лучше бы уроки сделала, чем время на всяких тратить. Лена молча пожала плечами. Она и так всё сделала. Уроки были выучены ещё до обеда, потому что девочка всегда старалась побыстрее разделаться с домашним заданием, чтобы осталось время на то, что ей действительно нравилось. А нравилось ей сидеть в гостях у Марка Петровича и слушать его рассказы про далёкие края, про горы и реки, про то, как он молодым парнем уезжал в экспедиции и жил в палатке по несколько месяцев подряд. Старик, о котором говорила тётя Света, был не «всякий». Это был Марк Петрович, её бывший учитель математики. Точнее, не совсем бывший. Он вёл у них алгебру и геометрию с пятого по седьмой класс, а потом ушёл на пенсию. И Лена до сих пор помнила, как впервые увидела его в школьном коридоре. Это было первого сентября, когда она только перешла в пятый класс. Лена тогда очень боялась старшей школы. Ей казалось, что все учителя там злые и

— Артем, глянь, у тебя в третьей колонке формула поехала. Ты в прошлый раз вроде по-другому сводил, нет? — спросила Настя, не отрываясь от своего монитора, и, помолчав, добавила: — Или у нас опять методичку поменяли, а я пропустила. Артем, сидевший через два стола от нее, поднял голову, прищурился на свой экран, затем развернул кресло к Насте и покачал головой. — Методичка старая, формула моя, — сказал он. — Я в прошлый раз эксперимента ради новую схему попробовал, а потом вернул как было. Не пугайся, я тебя не подсиживаю. — Я и не пугаюсь, — Настя позволила себе улыбнуться. — У нас, если я правильно поняла, каждый сам за себя, но общий котел общих проблем никто не отменял. — Это ты за два месяца неплохо выучила, — хмыкнул Артем. — Обычно новенькие полгода в облаках витают, а ты уже про общий котел рассуждаешь. — Так я не совсем новенькая. В «Технопроме» четыре года отработала, а здесь специфика похожая, только отчетность другая. Не пропаду, не бойся. Она и правда не боялась. Настя в

Дом номер четырнадцать по Строительной улице считался беспокойным, но по-своему устоявшимся. Здесь всегда что-то происходило: то пьяный сантехник из пятого подъезда устроит разборки с женой прямо у детской площадки, то подростки распишут стены трансформаторной будки неприличными словами, то чья-нибудь сигнализация будет выть полночи, не давая спать всему дому. Но была в этом дворе одна особая, ни с чем не сравнимая напасть, которая объединяла жильцов похлеще любого общего врага. Напасть эта имела имя, отчество, фамилию и вполне конкретный адрес: Марья Степановна Ковальчук, квартира четыре, первый подъезд, первый этаж. Марье Степановне было под восемьдесят, хотя точную цифру не знал никто. Она давно уже не выходила за пределы двора, разве что в магазин за хлебом и в аптеку за таблетками. Вся её жизнь сжалась до размеров этого прямоугольного колодца, образованного пятью девятиэтажками, старой трансформаторной будкой и чахлым сквериком с тремя тополями. И именно этот двор она превратила

Сергей Петрович вышел из проходной завода и на секунду задержался, подставляя лицо холодному осеннему ветру. Смена давно закончилась, но в голове всё ещё стоял монотонный гул станков. Мужчина поёжился, поправил воротник куртки и неторопливо побрел в сторону остановки. На остановке было людно, но Сергей Петрович ни с кем не заговаривал. Да и о чем говорить? О том, что цены растут не по дням, а по часам? Всё это люди знали и без него. Он отработал на этом заводе почти тридцать лет. Начинал ещё совсем мальчишкой, после училища, когда цеха стояли по полгода, а рабочим платили кастрюлями и утюгами. Многие тогда уволились, подались в торговлю или в охранники, но Сергей остался. Не потому, что не хотел денег, а потому что не умел ничего другого. Руки у него росли из нужного места, это все признавали. Любой станок, любую железку мог починить с закрытыми глазами, наладить, подточить, отрегулировать. Только вот платили за это умение сущие копейки. Жили они скромно, если сравнивать с теми, кто