Ирина Ас.

Виктор Дмитриевич, отстоявший смену у прокатного стана, где грохот стоял такой, что даже сейчас, через час после выхода из цеха, в ушах ещё звенело, поднимался по лестнице к себе на пятый этаж, тяжело ступая по выщербленным ступенькам. С площадки третьего этажа различил гнусавый, просительный говор. Так тянула слова только Люба из десятой квартиры, та самая, что мела двор по утрам и вечно клянчила по подъезду всё, от гречки до старых колготок. Когда-то давно Люба была нормальной, но попала в аварию и что-то переклинило у нее в голове. Вроде, и не совсем дурочка, но и нормальной не назовешь. Нарожала детей от разных мужиков, а заботиться о них не умела. Виктор прибавил шагу, обогнул пролёт и увидел её — невысокую, в застиранном ситцевом халате поверх трикотажных штанов с пузырями на коленях, стоящую перед дверью Раисы Марковны. — Тёть Рай, ну вынеси чего-нибудь, хлебушек хоть. У Пашки с Анькой с утра маковой росинки не было, я хотела им кашу сварить, а молоко скисло, вылила, — гунде

Авария случилась в ночь на девятое мая. День был праздничный, шумный. Виктор Степанович Корнеев, сорока двух лет, бригадир дорожной службы, сидел с мужиками в гараже. Выпивали, как водится, за Победу, за дедов. Виктор пил немного, но методично. К одиннадцати вечера был пьян, не в стельку, но достаточно, чтобы в голове стоял тёплый туман. Его отговаривали, предлагали вызвать такси. Он отмахнулся: — Да тут всего пять километров. Я эту дорогу с закрытыми глазами знаю. За руль сел уверенно, как садился сотни раз. Дорога пустая, асфальт сухой. Магнитола играла военные песни. Он ехал, приоткрыв окно, и ветер трепал волосы. В какой-то момент то ли задремал, то ли просто потерял контроль и машина ушла левее. Встречная полоса. Слепящий свет фар. Удар. Потом была тишина. Он очнулся в больнице через двое суток. Правая рука сломана, четыре ребра треснули, сотрясение. Но это всё ерунда. Рядом с койкой стоял следователь. Сухо, без эмоций зачитал: лобовое столкновение с «Ладой-Калиной», в которой е

Лариса выскочила из подъезда, с силой толкнув тяжелую дверь, и сразу прищурилась от яркого майского солнца, залившего двор до самого асфальтового пятачка с покосившейся скамейкой, где её уже битых полчаса дожидался Егор. Мать, перед тем как уйти на вторую смену, целый час читала ей нотации о том, что за младшей нужен глаз да глаз, что Есения, она же Сенька ещё мала и беспомощна, что в их возрасте разница в одиннадцать лет — это целая пропасть ответственности, которую Лариса, как старшая, обязана нести без единой жалобы. Лариса, разумеется, жаловалась, но только мысленно. А вслух кивала и клялась, что ни на шаг не отойдет от сестры, что они будут играть в песочнице и рисовать мелом на асфальте, пока мать не вернется. И всё это время в кармане джинсов у неё вибрировал телефон от сообщений Егора, который звал её гулять. — Ну чего ты, как черепаха, я уже весь асфальт протоптал, — Егор отлепился от скамейки и сразу полез обниматься. Лариса на секунду позволила себе раствориться в этом т

Антону было шесть лет, когда он впервые понял: его отец не такой, как другие. Во дворе играли в футбол. Стоял июнь, летал тополиный пух. Отцы мальчишек собрались у гаражей. Курили, смеялись, обсуждали хоккей и начальника цеха. Антон сидел на корточках у песочницы и ждал. Он ждал отца, который вот-вот должен был вернуться с завода. Тот появился из-за угла в робе, с чёрными от металлической пыли руками и с авоськой. Увидел сына, заулыбался, широко, открыто. Подошёл, наклонился, чтобы обнять. — Ан-ан-антон, п-пойдём д-домой. Я т-тебе п-пряники купил. За спиной кто-то из старших мальчишек прыснул. Другой дурашливо протянул: «П-п-пойдём». Третий засмеялся в голос. Антон почувствовал, как лицо заливает жаром. Он вывернулся из отцовских объятий, схватил его за руку и потащил прочь, подальше от насмешливых глаз. — Ты ч-чего? — не понял отец. — Ничего! Идём быстрее! Он почти бежал, а отец, большой, неуклюжий, семенил за ним с авоськой. Дома Антон забился в угол дивана и долго молчал. Отец ст

Она появилась в посёлке в конце августа. Поселилась в доме тётки Веры, что стоял у реки. Тётка Вера умерла ещё весной, наследников не нашлось, дом стоял пустой, зарастал крапивой. А тут приехала племянница из города. Звали её Рита. Маргарита Павлова. Было ей лет тридцать пять. Может, чуть больше. Сразу и не поймёшь. Лицо красивое, но какое-то стёртое, будто ластиком прошлись. Одевалась чисто, не бедно, но вся в тёмном. Волосы закалывала в тугой пучок, улыбалась редко. За глазами тень, которую не спрятать за вежливым равнодушием. Местные сразу почуяли: не просто так городская женщина забилась в глушь. У такой всегда за плечами история. И история эта началась задолго до того, как она переступила порог покосившегося тёткиного дома. Рита выросла в обычной семье — мать-учительница, отец-инженер на заводе. Жили в большом городе, в стандартной двушке с ковром на стене и чешским сервизом в серванте. Детство было спокойным, ровным, без потрясений. Рита хорошо училась, поступила в экономичес

Никто не предупреждал Марину, что материнство может обернуться изгнанием, когда ты вроде бы в центре семьи, а на деле где-то на её обочине, прислушиваешься к звукам и ждёшь, пока в замке входной двери провернётся ключ. Ключ проворачивался теперь всегда поздно, а иногда и не проворачивался вовсе. Тогда Денис предупреждал эсэмэской: «У ребят засижусь, ложись без меня». И она ложилась, а его половина оставалась натянутой и прохладной до самого утра. Сыну Артёму только-только исполнилось два, он говорил смешными обрубками слов, называл голубей «гули-гули», а молоко «мако». Когда он вскидывал на Марину свои большие, совершенно папины глаза, у неё внутри что-то обрывалось от любви и от страха. Она не знала, как долго ещё сможет притворяться перед самой собой, что у неё есть муж. Познакомились они почти пять лет назад. Денис тогда ухаживал очень красиво — корзины с розами на работу, спонтанные поездки в Карелию на выходные, ресторан на крыше, где он, заметно волнуясь, предложил выйти за

Пашка рисовал всегда. На всём, что подворачивалось под руку. Мать ругалась, когда он изводил карандаши на свои бесконечные загогулины. Отец только вздыхал: «Толку-то? Лучше бы делом занялся». Но Паша всё равно рисовал. И Серёжа Кораблёв, его сосед и единственный друг, смотрел на эти рисунки с настоящим благоговением. Они жили в маленьком рабочем посёлке, где все друг друга знали, а главным предприятием был завод железобетонных изделий. Отцы у обоих вкалывали там же. Матери мыкались по домам, огородам и очередям. Жизнь была простая, предсказуемая, но Пашкины рисунки делали её немного другой, будто приоткрывали окно в какое-то иное измерение, где линии и тени умели разговаривать. Серёжа не рисовал. Он пробовал, но ничего не выходило. Зато он умел замирать и смотреть, как из-под Пашкиной руки появляется то дерево у реки, то лицо старухи-соседки, то целый табун лошадей, скачущих по кромке закатного неба. — Ты художником будешь, — сказал он однажды с той абсолютной уверенностью, какая бы

Тамара готовилась к своему юбилею так основательно, что за две недели до даты в её ежедневнике не осталось ни одной свободной клетки: рассадка гостей, оттенок салфеток, который должен совпадать с кремовыми розами на столах, меню без цитрусовых для Майи и без мяса для Светы, торт с фигуркой танцовщицы, плейлист, где медляки сменяются заводными треками ровно в тот момент, когда все уже разогрелись. С подругами она дружила с института, знала их привычки до мельчайших подробностей, а потому даже дату согласовывали всем чатом почти две недели, жонглируя чужими отпусками, командировками и родительскими субботами. Тамара арендовала зал с панорамными окнами в ресторане на верхнем этаже, выбрала вино после двух дегустаций и отдельно обзвонила каждую, чтобы предупредить: такси туда и обратно она берёт на себя, машины подадут за сорок минут до начала, и пусть никто не нервничает из-за пробок или поиска парковки. В общий чат она написала крупными буквами: «Девчонки, это территория без тестост

Первое сентября в этом году выдалось на редкость солнечным — тёплым, золотым, с лёгким ветерком, который доносил запах увядающих листьев и речной воды. Школьный двор перед старой трёхэтажной школой номер семь был полон, как всегда: первоклассники с громадными букетами и белыми бантами, взволнованные родители, старшеклассники, снисходительно глядящие на всю эту суету. Ирина Павловна Горелова стояла у железной ограды, опираясь на трость с деревянной ручкой, и смотрела на детей сквозь толстые линзы очков. Ей было семьдесят четыре, и она не пропустила ни одной линейки за годы, прошедшие с её выхода на пенсию. Сегодня рядом с ней, чуть поддерживая под локоть, стоял сын Алексей — высокий, уже седеющий мужчина, приехавший специально к этому дню. Она заметила, что сын не в себе. Обычно спокойный и немногословный, он сегодня то и дело прочищал горло, отводил взгляд. Ирина Павловна слишком хорошо знала его, чтобы не почувствовать: Алёша хочет сказать что-то важное. Но она не торопила. За дол

В тот вторник Лидия ждала в гости соседку, и когда за оградой зафырчал мотор, она даже поленилась оторваться от кухонного стола. Думала, приехала Нюрка со своей банкой для молока. Однако вместо женского голоса с улицы донёсся мужской, виновато бросивший что-то вроде «выходи, ну чего ты». Лидия, накинув на плечи платок, вышла на крыльцо, подслеповато щурясь на старенький «жигуль» у калитки. Из-за руля выбрался её сын Анатолий и сразу же полез обратно. Он вытягивал с заднего сиденья кого-то еще, неловко, не глядя на мать. Пассажиром оказался мальчик лет девяти, худой до такой степени, что лямки школьного рюкзака съезжали с плеч, а очки, перетянутые на переносице синей изолентой, сидели криво. — Здрасте, — выдавил он, остановившись в трёх шагах позади мужчины и опуская голову точь-в-точь как провинившийся птенец. Лидия посмотрела на сына, потом на мальчика, и появилось у нее нехорошее предчувствие. — Толь, ты бы хоть предупредил, что с гостем, — произнесла она мирно, отступая в сторону