Экономим вместе

Тук. Тук-тук — Мамуль, я так стучу, чтобы ты знала, что это я. — Тук. Тук-тук В доме пахло затхлостью и сухим деревом. Анна сидела на кухне, поджав босые ноги под себя, и смотрела в одну точку на обоях. Там, где когда-то висела фотография, теперь осталось светлое прямоугольное пятно, которое она не заклеивала, не закрашивала, не прятала. Это пятно было единственным напоминанием о том, что в этом доме когда-то жили. Не просто существовали, не просто пережидали зимы и ждали лета, а именно *жили* — с громким смехом, с разбросанными по полу карандашами, с запахом остывших блинов и с вечными спорами о том, кто сегодня моет посуду. Сейчас посуда стояла в раковине уже третий день. Анна не мыла её. Она вообще перестала замечать такие вещи — грязь, пыль, пустой холодильник, счета, которые приходили в конвертах и пахли типографской краской. Она их открывала, машинально читала цифры и откладывала в стопку на подоконнике. Подоконник уже был завален этими конвертами, некоторые пожелтели по краям, и

Она купила билет на всё купе, но в дверь вошла незнакомка, которая знала о ней всё. Даже то, что Вера похоронила глубоко внутри и боялась услышать больше всего Московский вокзал в час пик — это ад для тех, кто не привык к суете, и единственное знакомое место для тех, кто в ней вырос. Вера выросла. Она знала, как лавировать между людьми, как не наступать на ноги, как не смотреть в глаза попрошайкам, как проходить мимо, не замедляя шага. Сегодня она проходила мимо всего. Чемодан на колёсиках подпрыгивал на неровной плитке, и каждый подскок отдавался где-то в затылке тупой болью. Она не спала третьи сутки. Презентация, переговоры, правки, снова презентация. Начальник задержал её в коридоре, когда она уже выходила из офиса. — Вера, ты наша надежда. Этот клиент — наш шанс. — Я поняла, Андрей Сергеевич. — Если мы провалим эту встречу, контракт уйдёт к конкурентам. Ты понимаешь? — Я понимаю. Всё будет готово. — Не всё. Ты. Ты должна быть готовой. Ты должна быть идеальной. У них там своя коман

— Я сошла с ума. Это просто утро. Просто обычное утро Тишина. Не та тишина, когда просто тихо. Эта — плотная. Она давит на уши. Анна открывает глаза. В комнате темно. Шторы задернуты. Она не помнит, когда их задергивала. — Есть кто? Голос хриплый. Чужой. Она кашляет. В горле сухо, как в пустыне. — Я спрашиваю. Есть кто? Тишина. Но ощущение — кто-то стоит у кровати. Она поворачивает голову. Никого. Просто тень от шторы. Просто складка на одеяле. Анна садится. Голова кружится. Она смотрит на себя в зеркало на стене. Огромное. В рост. Она видит женщину. Красивую. Ухоженную. Дорогую. Но глаза — пустые. — Кто ты? Зеркало молчит. Отражение смотрит на нее. Та же прическа. Та же родинка над губой. Но Анне кажется — отражение улыбнулось первым. Только на долю секунды. Она моргает. Отражение серьезное. — Ты не я. Ты не можешь быть мной. Она проводит рукой по лицу. Кожа сухая. Под глазами тени — их не скрыть никаким консилером. Она знает. Она пробовала. — Я сошла с ума. Это просто утро. Просто об

На приёме у генетика она узнаёт, что в её ДНК есть фрагмент, которого не может быть ни от мамы, ни от папы; вечером звонит маме, а трубку берёт женщина с тем же голосом, но утверждает, что никогда не рожала детей Она сидела на белом пластиковом стуле в коридоре медицинского центра и смотрела на свои руки. Руки были её. Она знала каждую линию, каждую складочку, каждую тонкую вену, которая проступала сквозь бледную кожу. Эти руки держали её, когда она училась ходить. Эти руки гладили её по голове, когда она болела. Эти руки держали её за руку на выпускном, на свадьбе, в роддоме, когда она держала свою дочь. Эти руки были мамиными. Она всегда так думала. Потому что она была похожа на маму. Все говорили: «Верочка, ты вылитая мама». Те же глаза, тот же разрез губ, та же манера заправлять прядь за ухо. И вот теперь генетик, сухая женщина в белом халате, сказала: — Вера Сергеевна, у меня есть кое-что необычное. Вера не любила слово «необычное». Оно всегда значило что-то плохое. «Необычный рез

— Не открывай, пока не будешь готова. Иначе произойдёт неведомое. Я серьёзно, Аня. Это не шутка... Анна не спала трое суток. Сначала были похороны — серое небо, мокрый гравий под ногами, чужие лица, которые подходили пожимать руку и говорили что-то правильное, но пустое. Потом были поминки в кафе, где пахло супом и советскими котлетами, а Анна сидела с каменным лицом и смотрела в одну точку, потому что если бы она позволила себе хотя бы на секунду разжать зубы — она бы закричала. Потом были три дня разбора вещей. Три дня, которые она провела в бабушкиной квартире, перебирая старые платки, выцветшие фотографии, пустые банки из-под варенья, книги с пожелтевшими страницами, пачки писем, перевязанных бечёвкой, и бесконечные коробки, коробочки, коробки, в которых хранилось ничего, но хранилось всё. Она делала это механически. Выбрасывала одно, оставляла другое, складывала третье в стопку «потом разберусь». В голове была вата. Она не плакала. Она не могла плакать. Слёзы застряли где-то внут

Роман должен знать, что с их ребенком, почему же он не вышел на связь? Негативные мысли крутились в голове и не давали никакого покоя, отнимая последние силы после кесарева. - А вдруг он думает, что виновата я? - Промелькнуло в голове у молодой роженицы. - Но ведь это правда: это моя вина, я не смогла уберечь малышку. Я причинила страдания и боль собственному ребенку - не смогла родить нормально, не сделала все возможное, чтобы девочка была здорова! Любимый ведь делал все, чтобы мне и малышке было хорошо. Он так старался! Только я всему виной в этой ситуации! Я все испортила! Слезы так и не подступали к глазам, казалось, эмоции были, но где-то глубоко внутри, хотя на самом деле Татьяне сейчас больше всего хотелось разрыдаться. Она не сдерживалась, но слезы не выходили наружу, обнажая боль и принося хоть какое-то облегчение. И просто не получалось излить всю печаль и тоску в подушку, проплакаться как следует. Но слезы словно все высохли. Она попыталась, но не удалось проронить ни слези

Однажды Таня отметила, совершенно неожиданно для себя, что ее подташнивает. Сделала тест - положительный результат. Это ее немного напугало, ведь она еще плохо знала Романа и не знала, как он отреагирует на ее беременность. Она и без этого очень боялась, что он когда-нибудь ее бросит, ведь даже после его комплиментов она не стала чувствовать себя уверенно. С детства ей внушали, что она синий чулок. И даже старания лучшей подруги, подбадривание девушки потом не помогли исправить самооценку. Трясущимися руками она взяла тест на беременность, чтобы показать Роману, как ее и вовсе накрыла паника. Таня не могла успокоиться и ходила из угла в угол, а ее возлюбленный на этот раз задерживался. И тревога с каждой минутой становилась только сильнее. Конечно, он предупредил о том, что придет позже. Но от этого было не легче на душе. И вот наконец-то около двери послышался шум - Роман появился в дверях. Почему-то Таня почувствовала запах роз, такой сильный, что, казалось, кто-то набрызгал в коридо

— Ты знаешь. Я никогда не думала, что буду так счастлива. Что я снова найду любовь — Судьба дала нам второй шанс Лето пролетело незаметно. Они жили в деревне, наслаждаясь простыми радостями жизни. Каждое утро Алина просыпалась от пения птиц и запаха свежей травы. Она выходила на крыльцо, садилась в кресло-качалку и смотрела, как восходит солнце. — Доброе утро, — говорил Дмитрий, выходя на крыльцо с чашкой кофе. — Ты уже не спишь? — Я не могу спать, — говорила она. — Здесь так красиво. Я хочу наслаждаться каждым моментом. — Тогда я буду наслаждаться с тобой, — говорил он, садясь рядом. Они пили кофе, смотрели на реку и разговаривали. — Ты знаешь, — говорила Алина. — Я никогда не думала, что буду так счастлива. Что я снова найду любовь. Что я буду жить в этом доме с тобой и детьми. — Судьба дала нам второй шанс, — говорил Дмитрий. — И мы не упустили его. — Мы не упустили, — она брала его за руку. — И мы никогда не упустим его. Дети бегали по саду, купались в реке, собирали ягоды. Ева учи

— А вот отец мой, царство ему небесное, видел однажды это в воде. Вернулся бледный, три дня ни с кем не разговаривал. Потом сказал только одно... Лодка скрипела у берега так, будто ворчала на деда Игната за то, что тот опять тянет её в воду. Артём стоял рядом, сутулясь от ветра, и думал, что в городе всё проще: нажал кнопку — и лифт приехал, а тут надо сначала лодку стащить, потом грести, потом ещё и не перевернуться. — Чего стоишь, как памятник? — буркнул дед, дёргая верёвку. — Помоги, не сахарный. Артём вздохнул и шагнул к корме. — Да я… просто смотрю, куда ставить ногу. Тут всё шатается. — Шатается, потому что не держится. Хватайся за борт, да покрепче. И не смотри под ноги, смотри вперёд. В воде главное — не суетиться. Они кое-как столкнули лодку, забрались внутрь. Дед сел на корму, взял вёсла, и лодка пошла ровно, будто знала, куда её ведут. Артём сидел напротив, сжимая банку с наживкой, и чувствовал себя лишним. — Ты чего такой тихий? — спросил дед, не глядя. — В городе все слова

— Кто он? — повторил он уже тише, страшнее. — Назови мне его имя Когда в прихожей шарахнула входная дверь, Настя вздрогнула так, что чуть не уронила бутылочку с теплой водой. В маленькой квартире было тихо: только посапывала в кроватке новорожденная Даша и тикали настенные часы, будто отсчитывали не время — беду. Настя подняла глаза. В дверях, пошатываясь, стоял ее муж — Игорь. Он был пьян. Не просто выпивший после работы. Не просто усталый. А тот самый, страшный, чужой, красный, с блестящими глазами, с перекошенным ртом, с этой гадкой, липкой смелостью, которая приходит к пьяным мужчинам и делает их жестокими. — Ты чего не спишь? — с хриплой усмешкой бросил он, стягивая куртку с плеча. — Опять меня караулишь? Настя сжала пальцы на бутылочке. — Игорь, тише… Даша только уснула. Он уставился на нее мутным взглядом. — Даша… Даша… — передразнил он и вдруг шагнул ближе. — Я вот сейчас смотрю на тебя и думаю: а ты вообще понимаешь, что натворила? — Что? — тихо спросила она. — Не д