ВОКРУГ ЛЮБВИ

Я смотрела на сестру и не узнавала её. В тот вечер она снова стояла посреди гостиной, будто на сцене, и с надрывом выкрикивала фразы, которые уже стали привычным ритуалом нашей семьи. — Вы обязаны! Вы должны! Это ваша задача — дать мне всё, что я хочу! — голос сестры срывался на визг, а в глазах застыло упрямство, которому было плевать на любые доводы. Мама сидела, вцепившись пальцами в край стула, лицо у неё посерело. Папа молча смотрел в окно, будто надеялся, что этот шторм минует сам собой. А я стояла в дверном проёме и чувствовала, как внутри всё сжимается от усталости. Это было не впервые. С самого детства сестра умела превратить любой отказ в катастрофу мирового масштаба. Истерики, слёзы, угрозы — она брала семью измором. До десяти лет родители поддавались на каждую истерику, а потом пытались что-то менять, пытались ставить границы. Но у них не получалось. Сестра будто знала, где нажать, чтобы они сдались. В одиннадцатом классе эта тактика достигла апогея. — Я буду учиться в этом

Лиза пожала плечами. — Просто смотрю время, — ответила девушка. Она отложила телефон в сторону и прошла мимо Петра. Подросток, не долго думая, направился в кухню. — Мама, дядя Егор, я хочу с вами поговорить, — серьезно произнес Петр. — Да, сынок, — Альбина улыбнулась. — Поговорите, пожалуйста, с Лизой, чтобы она не трогала мой телефон, — попросил подросток. Ни время посмотреть, ни в игру поиграть, ни позвонить. Ни под каким предлогом она не должна брать мой телефон. — Она и не берет, — тут же ответил Егор. — Больно нужно ей трогать твой телефон. — Сейчас, зайдя в комнату, я застал ее за тем, что она что-то искала в моем телефоне, — настаивал Петр. — Для меня это недопустимо, чтобы чужой человек трогал мои личные вещи. — Но Лиза нам не чужая, — возразила Альбина. — Мама, это для тебя не чужая, — покачал головой подросток. — Но не для меня. — То есть мы здесь чужие? — прищурив глаза, спросил Егор. — А, может быть, нам уйти? — Это будет ваше решение, — ответил Петр. — И за него не несу ни

Я столько лет мечтала попасть в эту компанию, что, когда увидела вакансию, даже дышать стала как‑то иначе — будто сама судьба наконец-то кивнула: «Да, сейчас». Но каждый раз что‑то вставало на пути: то мест не было, то я уезжала, а в последний раз и вовсе ушла в декрет. И вот — итоговое собеседование позади, и я теперь помощник руководителя. Казалось, всё сложилось именно так, как и должно было. В отделе со мной работала Инна — примерно моего возраста, живая, разговорчивая, с ней легко было болтать о пустяках, смеяться над одними и теми же мемами, вместе сбегать на обед. Постепенно из «коллег по обеду» мы стали почти подругами: ходили друг к другу в гости, знакомились с семьями, делились историями. Два года пролетели так спокойно, что я и не замечала, как привыкла к этой дружбе, как к чему‑то надёжному. А потом всё начало сыпаться. — Галина Евгеньевна, готовы к завтрашнему совещанию? — спросил однажды начальник, когда я зашла к нему по рабочему вопросу. Я замерла. — К какому совещанию?

Иногда кажется, что у моей семьи есть какой‑то особый талант — умеют так повернуть дело, что я в их глазах вечно оказываюсь в долгу, даже если никакого долга и быть не может. Вот и сейчас — снова «ты должна». На днях мама вывалила на меня эту историю про младшего брата: мол, английский у него совсем на нуле, надо бы подтянуть. И как будто само собой разумеется, что я должна этим заняться. Бесплатно, разумеется. А я стою и думаю: серьёзно? И тут же в голове всплывает та самая история с овощами. Я тогда только на первый курс вышла. Училась, пыталась подрабатывать, чтобы хоть на самое необходимое хватало. Родители сразу обозначили: за учёбу заплатят, а дальше — сама. В семнадцать лет это звучит почти как «выживай как знаешь». И я выживала: днём лекции, вечером подработка, по выходным ещё что‑то искала. Сил не было даже на то, чтобы просто выдохнуть. И вот однажды родители привезли мне пакет продуктов: картошку, морковку, лук — всё с нашей дачи. Я тогда чуть не расплакалась от облегчения:

Дети в комнате замерли: Иришка и Василий не понимали, что происходит, а вот Петя осознал, что мать просто так не сдастся. Их спокойной жизни пришел конец. — Зачем этот папа пришел? — зло процедил сквозь зубы Василий. — Сидел бы у своей любовницы дома и носа не показывал. Ненавижу его. — Вася, ты чего? — Петр опешил. — Это же наш папа! Ты почему так говоришь? — Потому что он плохой, — ответил мальчик. — Он бросил нас ради какой-то библиотечки. Подросток понял, что мать хорошо обработала Василия. — Да, иногда такое бывает, что взрослые перестают любить друг друга, поэтому они разводятся, — сказал Петр. — Но это не означает, что они перестают любить своих детей. Если, конечно, до этого они любили, — хмыкнул подросток. — А отец делает все, чтобы позлить маму и дядю Егора, — возразил мальчик. — Ну почему дядя Егор не наш папа? Ненавижу отца. — Мой папа — хороший, — в разговор влезла Иришка. В ее глазах стояли слезы, ведь только что обидели человека, которого она любит. — Нет, он злой, — ста

Я до сих пор не могу выговорить эти слова вслух — будто если промолчу, то всё окажется дурным сном. «Пусть остаётся у тебя», «мне некогда», «можешь отдать в детский дом»… Они звенят в голове, как осколки стекла. Внук сейчас в комнате собирает конструктор — тихо, старательно, будто боится лишний раз пошуметь. А я стою в дверях и не знаю, что мне делать: обнять его и сказать, что всё будет хорошо, или самой сначала поверить в эти слова. Дочь прямым текстом отрезала: её новая жизнь не предусматривает сына. И самое страшное — в её голосе не было ни слёз, ни дрожи, ни даже намёка на то, что ей больно. Просто будничное решение, как будто речь шла не о ребёнке, а о старой вещи, от которой пора избавиться. Я не брошу его. Это даже не обсуждается. Но и врать себе не стану: я не всесильна. Сил у меня не бесконечных, да и годы уже не те, чтобы тянуть всё одной. А ведь когда-то я так верила, что у неё всё наладится. Что она просто запуталась, молодая, глупая, но сердце-то доброе… Раньше эта надежд

Третий год подряд мы остаёмся без моря. И для меня это уже не просто «не поехали», а настоящая горечь. Я в декрете, с тремя детьми, и отдых мне нужен не как роскошь, а как глоток воздуха. Мы с Петей вместе больше пятнадцати лет. Он всегда был человеком осторожным: деньги откладывал «на чёрный день», и я это уважала. Финансовая подушка — это правильно. Но со временем эта разумная привычка превратилась в стену. Старшей дочке скоро одиннадцать, среднему — пять, младшему — два с половиной. Все трое — желанны, все любимы. А я уже шестой год живу в ритме «каша-прогулка-сон-каша», и этот день сурка потихоньку вытягивает силы. Мне хочется не пяти минут тишины, а настоящего отдыха: чтобы можно было просто сесть на берегу, слушать шум волн и не думать, кто что пролил и кому что нужно прямо сейчас. Весь год мы будто бы обсуждали отпуск. Не спорили, не планировали детально — скорее, перекидывались фразами. Я показывала ему варианты на нашем побережье, рассказывала, как детям будет здорово: младшем

Петр не понимал, что происходит. Что можно обсуждать так долго? Ведь прошел уже целый час. Подросток с нетерпением поглядывал на закрытую дверь. Лишь Иришка была довольна в этой ситуации. Ведь ей не нужно идти домой, где ее никто не ждет. В последнее время Петя часто пропадал с друзьями на улице, и девочка часто сидела в комнате одна. Внезапно дверь комнаты открылась, и из нее вышли взрослые: задумчивые, напряженные. — Ребята, мы хотим с вами серьезно поговорить, — произнес Сергей, присаживаясь напротив детей. — Мы слушаем, — серьезным тоном ответил Петр. — Да, папа, мы слушаем, — повторила Иришка. Затем посмотрела на брата, мол, я все правильно сказала? Петр приобнял сестру. — Ребята, я перед вами сильно виноват, — начал Сергей. Ему было трудно подобрать слова. Ладно Петр — ему 14 лет, и он все поймет. А вот Иришка в свои 5 лет навряд ли, поэтому нужно подобрать такие слова, чтобы девочка все осознала, потому что сейчас решается ее дальнейшая судьба. — Как же сложно. Когда я жил с вам

— Знаешь, иногда мне снится тот старый домик, — сказала я, глядя в окно машины. За стеклом мелькали знакомые повороты, поля, покосившиеся заборы. — Будто я снова маленькая, бегу по тропинке, а бабушка кричит с крыльца: «Не беги, упадёшь!» Муж покосился на меня, чуть сбавил скорость. — Ты уверена, что хочешь туда? Столько лет прошло… Может, лучше просто проедем мимо, посмотрим и поедем дальше? Я покачала головой. — Нет. Хочу увидеть своими глазами. И ещё… хочу кое-что тебе показать. Дедушка и бабушка всю жизнь прожили в небольшом посёлке, будто застывшем между прошлым и будущим. У них было две дочери — моя мама и тётя. Родились они, когда родителям уже перевалило за тридцать, а мы, внуки, появились, когда бабушка с дедом давно разменяли шестой десяток. Каникулы у стариков были для меня чем-то вроде маленького чуда. Мы с младшим братом приезжали, и сразу начиналась другая жизнь: без будильников, без спешки, с запахом свежего хлеба и дымом из печки. Туда же привозили и двоюродных сестёр,

— Мам, ну давай просто в парк сходим! — Света дёргала меня за рукав, глядя снизу вверх своими огромными глазами. — Там утки, и можно мороженое поесть. А в театр я не хочу. Там тихо надо сидеть, а я не умею. Я улыбнулась, но в груди всё равно царапало неприятное чувство — будто я опять что-то делаю не так. — Ладно, солнышко, в парк так в парк, — я поправила ей шапку, хотя на улице было тепло. Просто хотелось хоть чем-то себя занять, чтобы не думать о том сообщении в чате. А думать не получалось. Слова Ирины Александровны снова и снова крутились в голове, как заезженная пластинка: «Где фотоотчёт? Где рисунки? У нас план!» Я вздохнула и достала телефон. В родительском чате снова мелькнуло уведомление. Пальцы сами потянулись открыть, хотя я точно знала, что там. И точно — новое сообщение от воспитательницы. Раньше я бы и не задумалась над такими вещами. Культура — это, конечно, важно. Но когда у тебя трое детей, время становится самой дорогой валютой, и тратить его по чужим спискам как-то