Уютный уголок | "Рассказы"

Снег в тот год лёг рано, ещё до Казанской, и лёг сразу насовсем – без оттепелей, без чёрных проталин, ровно и глухо, как ложится на стол новая скатерть. Трофим стоял у сеней и увязывал мешок. В мешок шло немного: две смены белья, портянки, кусок сала в тряпице, ложка, бритва, рукавицы про запас. Всё остальное он покупал уже там, в городе, и там же оставлял. – Хлеба положила? – спросил он через плечо. – Положила, – сказала Феодора. – И луку. И соли в бумажке. – Много не клади. До станции семь вёрст, тащить мне. – Я и не кладу. Она стояла в дверях с маленькой на руках, а мальчишка сидел на приступке и смотрел, как отец затягивает верёвку. Смотрел внимательно, не шевелясь. – Иди простимся, – сказал Трофим. Мальчишка сполз с приступки, подошёл, дал себя обнять и тут же выбрался из рук. – Ты приедешь? – Приеду… Как снег сойдёт. – А снег когда сойдёт? – Весной. – А весна когда? – Феодора, – сказал Трофим. – Убери его, а то я до вечера не выйду. Он уходил на заработки не первую зиму. Ушёл он

— Нина! Стой! Ты серьги куда повезла?! Тамара Ивановна стояла у остановки в серой кофте, прижимала сумку локтем к боку, а спросила так громко, что обернулись все, кто ждал автобуса, и даже мужики у ларька перестали разговаривать. — Здравствуйте, Тамара Ивановна. — Здравствуй! Я спросила. — А вам-то что за печаль? — Мне никакой печали. Только мать твоя их всю жизнь носила, а ты с ними за неделю до школы в город собралась! — С чего вы взяли, что с ними? — С того, что ты на лавке в коробок заглядывала. Спичечный. Глаза у меня покамест свои! Ох, поселок… Тут не то что коробок — тут вздохнуть нельзя так, чтобы к вечеру про твой вздох не знали в трех домах. Нина шагнула к краю тротуара, потому что автобус уже выворачивал из-за угла и потому что разговаривать с ней посреди улицы ей хотелось меньше всего на свете. — Нин. Ты не дури. — Я не дурю. Я до города и обратно. — Ну-ну… Двери сложились, Нина влезла на нижнюю ступеньку, встала спиной к стеклу и не обернулась. Ишь ты, советчица нашлась! В

– Мам, ты завтра не приходи. Акулина Филатовна стояла по локоть в корыте и не сразу разогнулась. Вода была горячая, руки в ней жили отдельно от неё – мяли, тёрли, выкручивали, – и голову от них было не оторвать, как не оторвёшь от весла руки на быстрине. – Куда не приходить-то? – В контору. Завтра ревизия из области. Не приходи. Сын стоял в дверях прачечной, на пороге, и дальше порога не шёл. Пар валил ему навстречу, оседал на суконном воротнике мелкой росой, и он держал голову чуть набок, чтобы этот пар не лез в лицо. Начищенные сапоги стояли ровно на сухом. За спиной у него был двор районной больницы, июньский, жаркий, с натянутыми верёвками в четыре ряда, и на верёвках висело двести казённых простыней, и все они были её. – Я и не собиралась, – сказала Акулина Филатовна. – Ну и хорошо. – Он потоптался. – Я к тому, что там люди чужие будут. – Чужие, – согласилась она и снова легла грудью на доску. Он ушёл. Сапоги простучали по деревянным мосткам через двор – ровно, быстро, как костяшк

— В среду ломать будем. Я с мужиками договорился. Виктор сказал это громче, чем надо было, и замолчал. Клавдия Федоровна отставила чугунок на край плиты. — Кого ломать? — Печку, мама! Кого же еще? Вот, значит, как. — Ну ломайте. Виктор ждал, что мать вскинется. У него было припасено на этот случай много слов, крепких, справедливых: и про дрова, которые ей уже не поднять, и про золу, и про то, как она прошлой зимой руку обварила да смолчала, а он узнал случайно, от бабы Дуси, по телефону. Слова теперь оказались никому не нужны, а от этого сделалось хуже, чем если бы мать на него закричала. — Мам, ты пойми… — Да чего тут понимать! — Тебе же легче будет! Батареи поставим, котел в сени! Кнопку нажал — и живи! Ни дров, ни грязи, ни возни этой с утра до ночи! — Хорошо. — Что «хорошо»? — То и хорошо. Разувайся да ешь, остынет. Виктор разулся, прошел в кухню, сел на свое место у окна, на котором сидел с мальчишества. Мать налила ему щей, придвинула хлеб, а сама осталась стоять у плиты, сложив

— Дура ты, Надька! Как есть дура! Жанна сидела на кухне в пальто, потому что раздеваться не собиралась: забежала на двадцать минут, а сидела уже второй час. На столе стыл чай, в блюдце лежали три сушки, и обе они на эти сушки даже не смотрели. — Тебе тридцать шесть. Тридцать шесть, Надя! А ты при чужой бабке день и ночь. — Она не чужая. — Чужая! — Жанна пристукнула ладонью по клеенке. — Костя твой погиб сколько? Десять лет! Десять! Ты за это время могла три раза замуж выйти и двоих родить! — Тише ты. Она не спит. — И пускай слышит! Я правду говорю! — Жанн, ну не начинай. — А я и не начинала, я продолжаю! — Жанна прищурилась. — Ты на руки свои погляди. Это руки или что? Тебе тридцать шесть, а у тебя руки как у грузчика! Пальто на тебе какое? То самое? Я его тебе на тридцатник дарила! — Хорошее пальто. — Хорошее! Оно старше моей дочери! — Жанна отодвинула чашку. — Надька, я же за тебя переживаю. Я одна за тебя и переживаю, больше некому. — Знаю, что за меня. — И что? — И ничего, — сказал

— Не тронь! Не тронь, кому говорю! Раиса стояла на табурете с тряпкой в руке и не сразу поняла, что кричат ей. Она мыла буфет — обычное дело, она его мыла каждую весну, сколько сюда ходила, — и добралась уже до верхней полки, куда без табурета не дотянешься. — Мам, ты чего? Я пыль вытираю. — Слезь оттуда! Валентина Егоровна стояла в дверях кухни, держась за косяк, и была белая. — Мама! Ну кружку-то дай протереть! — Не дам. — Она у тебя в паутине! — И пускай в паутине! — Валентина Егоровна прошла к столу, села, будто ноги не держали. — Поставь на место. И полотенце возьми, а не эту тряпку. Тряпкой пол мой. Рая поставила кружку обратно, слезла с табурета, постояла у окна, пока не отпустило. Ей было уже под шестьдесят, и полжизни она мыла в этой квартире полы, стирала занавески, возила сумки из магазина, разбирала лекарства по коробочкам, — и всё это время ей не разрешали тронуть одну-единственную кружку на верхней полке. Кружка была эмалированная. Из нее никто не пил. Стояла себе за стек

— Мам, только не кричи сразу. Мы дом купили. Тамара Ильинична держала телефон у уха и смотрела в окно, где во дворе двое мальчишек катали на скейте третьего, а тот сидел на доске, поджав ноги, и орал от восторга. — Какой дом, Алина? — В деревне. Ты сядь. Дом в Кузнецах. Тамара села. Не потому, что дочь велела, а потому, что как-то само собой получилось: колени сложились, и она оказалась на стуле у стола, где стояла недопитая чашка. — Мам? Ты меня слышишь? — Слышу… — Я знала, что ты обрадуешься! — Алина заговорила быстро и радостно, как говорила всегда, когда чувствовала, что сделала что-то не то. — Мам, ну сама подумай: воздух, речка, Аське на всё лето! Дом крепкий, хозяева в город съехали, отдали недорого. И это же твои Кузнецы! Деревня твоего детства! Ты про них всю жизнь рассказываешь! — Рассказываю… — Ну вот! Мы в субботу едем. Ты с нами. — Нет, — сказала Тамара Ильинична. — Не поеду. — Мам! Почему?! — Не поеду, Алиночка. У меня давление. — У тебя давление, когда я прошу мусор выне

— Пап, ну куда?! Куда ты их приволок? Люба придерживала балконную дверь спиной, смотрела на доски. Их было немного, штук шесть, и лежали они у стены одна к одной, как в магазине, — Кузьмич иначе не умел, у него и дрова в поленнице лежали так, что соседки ходили любоваться. — С помойки, что ли? — Со стройки. Там за домом ограждение меняли и обрезки в контейнер покидали. — Тимофей Кузьмич снял очки и спрятал в нагрудный карман. — Доска сухая, Любаша. Сосна! — Сухая… Пап, у нас ремонт весной закончился! Тут велосипед, коляска Егоркина и лыжи ваши стоят! Куда мне еще доски? — Так я же не в комнату. — А опилки от них не в комнату? А стук? Кузьмич поглядел на доски. Хорошая была доска. Такую в поселке он прибрал бы в сарай и год бы радовался, что она у него есть. Ну да ведь и правда: где тут сарай? — Пусть так, — сказал он. — Не серчай, Любаша. Вечером зять вынес их к контейнерам. Ходил в два приема, потому что в лифт доски заходили только боком, и всё объяснял на ходу, обстоятельно, чтобы с

Тёлку нашли к вечеру, в лозняке у старицы, и вытащить её оттуда не смогли даже вчетвером. Отец пришёл домой затемно, сел на порог и сидел, не разуваясь. Мать походила вокруг, потом принесла ему квасу. Квас он принял и поставил рядом на порог. – Отчего? – спросила она. – А кто её знает. – Может, объелась? – Может, и объелась. Больше в тот вечер об этом не говорили. Тёлка была рыжая, по морде белое пятно, родилась в марте и была обещана. Обещана она была в мае, при сватах, за столом, вслух, и вслух же по рукам ударили: свадьба на Покров, а от Тюриных к свадьбе – тёлка. Кондрат Дуплищев тогда сказал: «Ну и ладно», – и разговор перешёл на другое, и все три месяца, пока лето шло, в обоих домах эта тёлка считалась делом решённым. Ираиде в ту весну шёл восемнадцатый. Работала она на птичнике второй год, с сорок седьмого. На птицу в колхозе ставили тех, кого некуда было больше поставить, и первое время Ирка ревела от обиды, а потом втянулась и к своему второму лету знала про кур такое, чего не

— Мам, а меня, получается, не взяли? Оля обернулась от плиты. Аленка стояла в дверях кухни, босая, и держала телефон обеими руками. — Куда не взяли, Аленушка? — На море. Вот, гляди. На снимке баба Валя заходила в воду по колено, а рядом стоял дед Семеныч и держал на плечах Кирюшку, который смеялся и махал двумя руками сразу. Оля поглядела на снимок, потом на дочку. Аленка ждала ответа. — Это бабушка прислала? — Всем в телефон прислала. И дяде Славе, и тете Рите. — Мам. А она же мне обещала. — Что обещала, солнышко? — Ракушку! Большую-пребольшую! Чтоб к уху приложить, а в ней море шумит! Оля выключила газ и накрыла кастрюлю крышкой. — Иди руки мой. Сейчас налью. Витя пришел в девятом часу, разулся и сел за стол; после двенадцати часов у подъемника он первые минуты всегда сидел молча, ни на что не годный. Оля поставила перед ним тарелку, села напротив, положила рядом телефон, и Витя поглядел на экран. — О. Доехали. — Доехали, — сказала Оля. — Втроем. Витя ел и молчал, а Оля сидела напрот