Уютный уголок | "Рассказы"

Аким Кондратьич тесал слегу, когда сын подошёл и стал сбоку так, чтобы видно было: разговор есть. Слега была сырая, топор вязнул, и Аким не поднял головы. Он знал, что подойдут. С воскресенья, как в клубе читали бумагу про набор, по деревне ходило одно слово, и мальчишки повторяли его: ФЗО. Учиться на слесаря, на токаря, на каменщика. Полгода – и специальность, и форма, и общежитие, и хлеб не по карточке, а по норме рабочего. – Батя. – Ну. – Меня записали. Топор стал. Аким выпрямился, оглядел слегу с торца, повёл ладонью по ошкуренному боку и только потом повернулся к сыну. Филиппу шёл восемнадцатый. Ростом он вышел в мать, в кости пошёл в отца, и работал уже полный день с четырнадцати – как все, кто в сорок седьмом году в деревне подрос до этих лет. – Кто записал? – Я сам. В правлении список. – А отец на что? – Батя, там до двадцатого числа. Кто не подаст – того осенью на лесозаготовки. – Лесозаготовки ему плохи, – сказал Аким. – А в городе, значит, хороши. Он снова взялся за топор и

Дина считала сдачу быстрее матери. Мать ещё только тянулась к счётам, а Дина уже говорила: рубль двенадцать. И ни разу не ошиблась. Мать работала в автолавке от райпо, ездила по дальним деревням, и в то лето, когда Дине пошёл четырнадцатый, взяла её с собой – помогать. Помощи от тринадцати лет немного, но Дина умела складывать в мешок так, чтобы хлеб не помялся, и знала на память, что почём. Выезжали в шесть. Фургон стоял ночь у конторы, к утру выстывал, и первые километры она сидела в кабине, поджав ноги, и глядела, как из тумана выходят столбы с репродукторами. Радио начинало говорить в семь, и по деревням сразу становилось видно, кто уже поднялся. Шофёра звали Кирилл. На любой вопрос он отвечал не сразу – сперва помолчит, потом скажет. – Первая – Крутое, – говорил он. – Потом Дьяковка. Потом Липня. И обратно. – А Малый конец? – спросила Дина в первый же день, потому что видела на дверце фургона список деревень, выведенный белой краской, и в списке значился Малый конец. Шофёр поймал

– Сведи ты его, Никанор. У меня рука не подымется. Наум Лаврентьич стоял у чужой калитки в старом пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, – так он одевался, когда шёл по делу. Пёс сидел рядом, у его ноги, и не сводил глаз с калитки. Никанор вытер о голенище нож – он резал в тот день лозу на вязки – и переспросил не сразу. – Кого свести? – Кудлая. – Куда свести? Сосед помолчал, потом сказал прямо, без обхода: – За овраг. У тебя ружьё. Никанор сложил нож и убрал в карман. Лозу он резал третий вечер – к зиме нужны были вязки на изгородь, а изгородь у него держалась на честном слове с самой весны. В тридцать четвёртом году октябрь стоял сухой и ветреный, картошку выкопали рано, и по деревне уже жгли ботву. Сосед собирался уезжать. Об этом знали все – за ним приехал сын, Ефим, с завода, на казённой полуторке, и увозил отца в город, потому что зимовать ему одному было нельзя. Изба у него была холодная, топил он её с тридцать первого года в одиночку, дрова таскал по одному полену, и минувшей зи

Стремянка у Жанны шаткая. Одна ножка короче, и под неё подкладывается газета, сложенная в четыре слоя, и газета эта живёт под батареей в коридоре, и все в доме знают: не трогать. В тот вечер Жанна лезла за банками. Банки стояли на антресолях, на самом верху, и лезть надо было аккуратно, потому что стремянка играет. – Мам, я подержу! – Не надо. Я сама достану. – Ну ма-ам… – Кристин, я сказала – сама. Ты за мной ещё не так подержишь. Дочь у неё двадцати лет, учится на втором курсе в городе и приезжает на выходные с двумя сумками грязного и одной чистого. Стоит она внизу, держится за стремянку, задрала голову, и лицо при этом такое, что хоть слезай. – Мам. Папа-то завтра приедет. Жанна достала банку и подала вниз. – Приедет. – Насовсем, да? – Насовсем. Двор наш вообще-то ничего особенного, обычный двор, две пятиэтажки и гаражи с торца. Дом ставили в семьдесят девятом, и с тех пор в нём поменялось только то, что жильцы сами поменяли. Про Жанну у нас говорят просто: сама тянет. Который год

Всякую субботу, с осени и до самой весны, над крайней избой в Гривине курится труба. Ставни на ней прикрыты круглый год, крыльцо не топтано, у ворот лебеда в пояс. Хозяйка умерла три года назад, и с тех пор в избе никто не живёт. А топит её плотник Макар Головин. Приходит по субботам, кладёт дрова, сидит и уходит. Зачем – не объясняет ни жене, ни детям, ни селу. Три года это никому не мешало. А осенью пятьдесят седьмого на броду чуть не утонул мальчишка, и Гривино заговорило о мосте. Мост поставить можно. Только годного лесу в селе ровно на один сруб. И сруб этот – тот самый. Теперь у Макара станут спрашивать то, чего он боялся больше, чем потерять дом: почему он его держит. А честно ответить – значит сказать вслух, что мать велела ему перед смертью и почему за семь лет от младшего брата не пришло ни одной строчки. Читать повесть целиком и без рекламы. Автор рассказа G.I.R

1954 год В этом доме на всё бельё ставят одну букву. Материнскую: крупную, красную, в самом углу, на виду, чтобы издали было видать, где чьё. А Таисия девятнадцать лет ставит вторую. Свою. Мелко, серой ниткой, с изнанки, в шов под воротом – туда, где полотно ложится на самую шею и куда никто не заглядывает. Зачем она это делает, в селе не знает никто. Знают трое. И все трое молчат, каждый за своё. Весной в клубе читают про целинные земли, и в правлении ложится список. В списке стоит имя. От вызова до отъезда – сорок один день, и все эти дни Таисия решает одно: сказать или проводить до околицы, как провожала всегда. Потому что слово, которое она девятнадцать лет держала за зубами, стоит дороже, чем кажется. За него придётся платить не ей одной. Читать повесть целиком, без рекламы и ожидания. Автор рассказа G.I.R

Деревня наша стоит на бугре, и от автобуса до неё идти низом, мимо колодца и мимо восьми пустых дворов. Восемь – это я не для красного словца. Мы их считаем каждую осень, и каждую осень выходит на один больше. Вадим сошёл с автобуса в четвёртом часу. Сумка у него была одна, лёгкая, и от этого сразу становилось ясно: приехал не жить. Он поднялся низом, поставил сумку у столба и стал глядеть на материн дом. А глядеть было на что. Окна открыты. Стёкла в них новые, ещё с бумажными наклейками по углам. Крайнее окно, то, что на дорогу, подпёрто палочкой, и в нём висит занавеска в мелкий горошек, которой у матери отродясь не было. Вадим уехал отсюда в семьдесят третьем, семнадцати лет, на завод. Женился, выучился, поставил себя в городе. Мать звала – он ездил. Редко, но ездил. Схоронили её позапрошлой весной, и он тогда же обошёл дом, вынес что помягче, а окна забил досками крест-накрест. Своими руками бил, вечером, при народе. Баба Лиза стояла у забора и всё повторяла: – Ты хоть щели-то оста

Фадею в то лето пошёл шестнадцатый, и он первый раз в жизни держал в руках свои деньги. Денег было немного. Их выдали в конторе ссыпного пункта, в окошко, и кассир пересчитал вслух, а Фадей потом пересчитал ещё раз, уже на крыльце, и вышло столько же. В деревне, откуда он приехал, живых денег почти не водилось. Там писали палочки, и по осени за палочки давали зерно, и отец каждый год говорил, что при расчёте их обсчитали. Оттого на ссыпной и просились все окрестные ребята: тут платили деньгами. Он сунул бумажки во внутренний карман рубахи, который мать вшила ему перед отъездом, и пошёл через площадь, и шёл долго, хотя идти было три улицы. Дома тётка сидела над мешком с горохом и перебирала. – Пришёл? – Пришёл. – Клади сюда. Она не подняла головы и не показала куда. Фадей постоял, вынул бумажки и положил на угол стола. Аксинья домела горох до края, ссыпала в миску, вытряхнула подол и только тогда взяла деньги. Считала она медленно, шевеля губами, и два раза сбилась. – Тут за неделю? – З

«Материнский порог» и «Она мне сестра» уже лежат в платной подписке на канал. Это не рассказ на десять минут. Это две полноценные повести. Про мать. Про сестру. Про то, о чём в семье молчат годами — пока однажды не приходится сказать вслух. Никаких «продолжение следует». Открываете и читаете от первой строки до финала, хоть всё за один вечер. И это только начало. Следующие повести уже в работе —

В лавке за него говорил брат. – Ему верхонки, – сказал Никита. – Две пары. И гвоздей сотку, если есть. Продавец записал и поглядел мимо него, туда, где у порога стоял человек тридцати семи лет, в чистом ватнике, с деньгами в кулаке. – Арсений Гаврилыч, тебе которые? Тут две цены. Тот открыл рот. – Ему подешевле, – сказал Никита. – Он в смоле работает, ему хоть какие. Взяли подешевле и вышли. Так было всегда, и в посёлке этому не удивлялись, потому что помнили, с чего началось. Отец у них помер в семнадцатом, зимой. Старшему шёл двадцать четвёртый, младшему было шестнадцать, матери не стало ещё раньше. Осталось от отца полдома, долг за корову и подросток, который в ту зиму перестал разговаривать и молчал до самой весны. Никита тогда отложил всё, что задумывал для себя, и взял брата к себе в затон. Он выкормил младшего, выучил его делу, отдал ему нижнюю половину избы, а после, когда женился сам, поставил ему отдельную – в две зимы, своими руками, только печь клал наёмный. Посёлок это пом