ИСТОРиКО

Ночь. Январь 1943 года. Двадцать семь измождённых партизан вошли в деревню Острая Лука. Они не ели двое суток. Не спали трое. Дозоры решили не выставлять – чтобы не привлекать внимания. Ошибка стоила жизни почти всем. Среди погибших в ту ночь был шестнадцатилетний разведчик. На его счету – 27 боевых операций, 78 уничтоженных гитлеровцев, 14 взорванных мостов. И портфель немецкого генерала, который изменил ход партизанской войны на Северо-Западе. Его звали Лёня Голиков. Он родился 17 июня 1926 года в деревне Лукино Новгородской области. Обычная рабочая семья. Семь классов школы. Потом – фанерный завод в посёлке Парфино. Ничего героического. Ничего, что выдавало бы будущего Героя Советского Союза. А потом наступило лето 1941-го. Фашисты заняли Новгородскую область стремительно. Лёня видел, как горели соседские дома. Видел, как уводили людей. И когда на оккупированной территории начали формировать партизанские отряды, пятнадцатилетний мальчишка пришёл записываться. Ему отказали. Возраст –

Операционная освещена тускло. На столе – человек в изодранной гимнастёрке, без сознания. Худой, с запавшими скулами, с номером на руке. Над ним склонился немецкий хирург в белом халате. Ассистент подал инструмент, хирург кивнул и произнёс фразу, которую никто из присутствующих не ожидал. – Wie heisst dieser Mann? Как его фамилия? Конвоир у двери переглянулся с санитаром. Фамилия? Зачем? Чтобы понять, почему этот вопрос прозвучал как гром, нужно вспомнить, кем были советские военнопленные в глазах Третьего рейха. Летом 1941 года немецкая армия захватила около трёх с половиной миллионов красноармейцев. Три с половиной миллиона человек оказались за колючей проволокой – без еды, без медицинской помощи, без права считаться людьми. Германия не ратифицировала Женевскую конвенцию в отношении советских пленных. Формально – потому что СССР не подписал конвенцию 1929 года, фактически – потому что нацистская идеология видела в славянах ‘недочеловеков’. Из почти шести миллионов советских солдат,

Зимой 1942 года на ленинградском рынке произошла сделка, которую потом пересказывали шёпотом по всему городу. Женщина протянула мужчине золотые часы. Швейцарские, довоенные, с гравировкой. Мужчина молча передал ей котёнка. Тощего, рёберного, с мутными глазами. Женщина прижала его к груди и ушла. И никто из очереди не сказал, что она переплатила. Потому что все понимали: в блокадном Ленинграде кот стоил дороже золота. И это не фигура речи. Но почему? Что довело трёхмиллионный город до того, чтобы отдавать последнее за обычное домашнее животное? Блокада началась 8 сентября 1941 года. Кольцо замкнулось. Город остался без подвоза продовольствия. К ноябрю нормы хлеба упали до минимума: 250 граммов для рабочих, 125 граммов для служащих и иждивенцев. Хлеб, в котором муки было меньше половины. Остальное – целлюлоза, жмых, обойная пыль. Люди ели столярный клей. Варили кожаные ремни. Выскребали засохший мучной клейстер из-под обоев. И первыми исчезли голуби. Потом – собаки. Потом – кошки. К весн

Ей не разрешали учиться. Ни один университет Российской империи не принимал женщин. Ни один профессор не обязан был тратить на неё время. Ни одна кафедра в мире не ждала её с распростёртыми объятиями. И всё-таки через двадцать лет её имя произносили в Париже, Берлине и Стокгольме. Математики спорили о её решениях. Академии присуждали ей премии. А началось всё с отчаянного шага восемнадцатилетней девушки, которая решила обмануть систему. Это история Софьи Ковалевской. Софья Корвин-Круковская родилась в 1850 году в Москве, в семье генерал-лейтенанта артиллерии. Детство прошло в имении Палибино, среди гувернанток и домашних учителей. Казалось бы, судьба дворянской барышни предопределена: замужество, дети, хозяйство. Но Софья с детства была другой. Стены её комнаты в Палибино были оклеены листами из университетского курса математического анализа. Отец купил их случайно, на оклейку не хватило обоев. А дочь часами разглядывала формулы, пытаясь понять их смысл. Потом домашний учитель обнаруж

Зимней ночью 1741 года тридцатидвухлетняя дочь Петра Великого шла во главе гвардейского отряда к Зимнему дворцу. Шла тихо. Шла решительно. А через несколько часов Елизавета Петровна уже сидела на троне. И одним из первых её распоряжений стало странное требование: собрать и уничтожить портреты одной женщины. Не иностранной шпионки. Не заговорщицы. А бывшей русской императрицы. Что же произошло между ними? Чтобы понять эту историю, нужно вернуться на полтора десятилетия назад. После смерти Петра I в 1725 году его дочь Елизавета оказалась в положении, которого не пожелаешь и врагу. Юная цесаревна, выросшая в роскоши, привыкшая к балам и охотам, вдруг обнаружила: трон достался не ей. Сначала правила мать – Екатерина I. Потом племянник – юный Пётр II. И каждый раз Елизавету обходили стороной. Но настоящий ужас начался в 1730 году. На престол взошла Анна Иоанновна – двоюродная сестра отца, племянница Петра I. Женщина жёсткая, подозрительная и не терпевшая конкуренции. А Елизавета, молодая, к

Осень 1945 года. На аэродроме тихо. Тот странный вид тишины, к которому невозможно привыкнуть после тысяч ночных вылетов. Девушки стоят в строю. Некоторым едва за двадцать, но у каждой – седые пряди и взгляд, который бывает только у тех, кто видел, как горят в небе подруги. Зачитывают приказ. Полк расформирован. Всё. Война кончилась. И вместе с ней – небо. 8 октября 1941 года Марина Раскова добилась невозможного. Лётчица, Герой Советского Союза, лично знакомая со Сталиным, она убедила руководство страны создать три женских авиационных полка. Приказ НКО №0099 – три строчки, изменившие судьбу сотен девушек. 586-й истребительный, 587-й бомбардировочный и 588-й ночной бомбардировочный. Полностью женские – от пилотов и штурманов до механиков и вооруженцев. Тысячи девчонок осаждали военкоматы. Их не брали. Считалось: война – не женское дело. Но Раскова обратилась на самый верх. Авиация несла чудовищные потери. Сталин рассудил: несколько сот лётчиков, пусть и не мужчин, лишними не будут. В г

Осень сорок первого. Колонна пленных растянулась по просёлочной дороге. Грязь, холод, конвоиры с овчарками. Николай Сёмин шёл в середине строя. Двадцать три года. Сержант. Ещё неделю назад командовал отделением, а теперь – руки за головой, шаг влево – расстрел. Он не помнил, как попал в плен. Помнил взрыв. Помнил темноту. А потом – немецкие сапоги перед лицом и крик: ‘Aufstehen!’ Так начинались девять дней, о которых он потом не мог говорить без долгого молчания. Их вели двое суток. Кормить не кормили. Воду пили из луж, когда конвоиры отворачивались. На третьи сутки колонну остановили у леса. Вырыли длинную канаву – работали сами пленные. Николай копал и понимал, для чего. Рядом стоял Лёшка, совсем мальчишка, лет девятнадцати. Руки тряслись. – Это нам, да? – прошептал он. Николай не ответил. Только сжал лопату так, что побелели пальцы. Их выстроили на краю. Несколько десятков человек. Первая очередь ударила по передним рядам. Николай стоял во втором. Впереди упали люди – и вместе с ним

Летом 1812 года к берегу Немана подошла армия, равной которой мир ещё не видел. Шестьсот тысяч человек. Двадцать народов под одним знаменем. Французы, немцы, поляки, итальянцы, голландцы, испанцы. Бесконечные колонны пехоты, тысячи орудий, кавалерия, обозы, растянувшиеся на десятки вёрст. Во главе стоял человек, не знавший поражений. Наполеон. Он был уверен: одно генеральное сражение решит всё. Русские примут бой, проиграют, запросят мира. Два-три месяца – и кампания окончена. Так думал Наполеон. Так думала вся Европа. Но Россия ответила иначе. 24 июня 1812 года Великая армия перешла Неман. Наполеон лично наблюдал переправу. Солдаты шли с песнями. Офицеры поднимали бокалы за скорую победу. А русская армия отступала. Барклай-де-Толли, командовавший русскими войсками, отводил солдат вглубь страны. Не принимал генерального сражения. Уклонялся, маневрировал, отходил. Наполеона это бесило. Он привык к другой войне. К решающим битвам, после которых противник сдаётся. А тут – пустые деревни,

Шестого марта 1940 года где-то на линии Коллаанйоки раздался одиночный выстрел. Невысокий финский солдат в белом маскхалате дёрнулся и упал лицом в снег. Нижняя половина его лица была разворочена разрывной пулей. Товарищи подползли к нему и обомлели. Он дышал. Человек, которого советские бойцы прозвали 'Белая смерть', был жив. Но как невзрачный финский фермер стал самым результативным снайпером в истории войн? И почему на его уничтожение бросали целые подразделения? Симо Хяюхя родился 17 декабря 1905 года в маленькой коммуне Раутъярви, на юго-востоке Финляндии. Семья была простая, крестьянская. С детства Симо привык к морозам, к лесу и к тишине. В 1925 году его призвали на военную службу. Именно тогда он впервые взял в руки армейскую винтовку. И оказалось, что этот тихий, невысокий парень ростом метр шестьдесят стреляет так, что инструкторы не верят своим глазам. После армии Хяюхя вернулся к фермерству. Но стрелять не бросил. Участвовал в соревнованиях, оттачивал мастерство. Война была

Зимняя ночь. Минус тридцать. Ленинград замер в темноте – ни огонька, ни звука. На позиции зенитного полка человек в кожаном шлеме замер неподвижно, прижавшись к трубам звукоулавливателя. Он не видел ничего. Не видел с рождения. Но слышал то, чего не слышал никто. – Юго-запад, – негромко сказал он. – 'Хейнкель'. Один. Высота – примерно пять тысяч. В городе ещё стояла тишина. А через несколько минут прожектора вспороли небо, и зенитки открыли огонь. Бомбардировщик развернулся и ушёл обратно. Так работали слепые слухачи – двенадцать незрячих защитников блокадного Ленинграда. И это не легенда. Это одна из самых поразительных страниц Великой Отечественной, о которой долгое время почти не говорили. 8 сентября 1941 года немецкие войска замкнули кольцо вокруг Ленинграда. Началась блокада, которая продлится 872 дня. Город бомбили по три-четыре раза за ночь. Зенитчики отчаянно пытались отразить налёты, но в темноте самолёт невидим. Радиолокаторы к тому моменту были редкостью. Оставался единстве