Вероника Петровна

— Ты сдала мою квартиру?! — Костя влетел на кухню, и дверь ударила в стену так, что с полки упала солонка. — Твою? — Нина Степановна даже не обернулась от плиты. — Я что-то пропустила, сынок? Когда она стала твоей? — Мам, мы договаривались! Я туда с Юлей переезжаю после свадьбы, ты же знаешь! — Свадьба у вас когда? — она помешала в кастрюле. — Уже три года «после свадьбы». А мне пенсия девять тысяч. — При чём тут пенсия! — При том. — Нина Степановна поставила ложку. — Садись. Костя не сел. Стоял у холодильника, руки в карманах, и смотрел так, будто она что-то украла. — Я уже заселила жильцов. Тихая семья, двое детей. Платят двадцать пять в месяц. — Ма-ам! — Не мамкай. — Она наконец повернулась. — Ты мне полгода назад обещал: «Мам, мы в мае». Потом в сентябре. Потом «ну вот-вот, ждём момента». Я ждала. — Пауза. — Теперь не жду. Костя достал телефон, начал куда-то звонить прямо при ней. — Юль, ты слышишь что творится? Она сдала квартиру каким-то чужим людям! Нина Степановна убавила огон

— Галочка, ну ты же умница у нас! Вот я и думаю — дай нам тысяч тридцать, а? На месяц, не больше! Галя поставила кружку так, что чай выплеснулся на скатерть. Сестра Нинка сидела напротив, сложив руки на коленях, и улыбалась — широко, по-детски, будто просила не деньги, а соль передать. — Нин. Ты серьёзно? — Ну а что такого? Ты же работаешь! Колян говорит — у тебя, небось, отложено. Он слышал, как ты Маринке говорила про накопления. — Он слышал. — Галя медленно промокнула скатерть полотенцем. — Значит, под дверью стоял. — Да не под дверью, просто мимо шёл! — В моей квартире мимо не ходят. У меня коридор полтора метра. Нинка заёрзала, переложила сумку с колена на колено. — Галь, ну не злись. Нам правда надо. Колян на стройке не получил — кинули его, понимаешь? Совсем кинули, три месяца впустую. А за садик платить, а холодильник сломался, а у Дашки ботинки — смотреть стыдно. Галя посмотрела на сестру. Потом на сумку — новую, кожаную, явно не дешёвую. — Сумку новую купила? — Это старая. —

— Это Анечкины друзья, — объявил Стас в микрофон, широко улыбаясь залу. — Её институтские подруги, её коллеги, её любимые люди! Нина Степановна сидела за столом в углу и слушала. Стас перечислял всех. Тётю Галю со стороны жениха. Крёстного Вадима. Даже соседку Зинаиду Марковну, которая принесла вязаную скатерть и пила компот. Всех. По одному. Анечку Нина вынашивала в однокомнатной хрущёвке, где зимой дуло из всех щелей. Аня делала первые шаги по их старому паркету. Нина отстояла три очереди, чтобы купить дочке белые туфли на выпускной. Потом отдала последнее, что было на сберкнижке, на первый взнос за комнату в общежитии. — А теперь слово берёт лучший друг Дениса — Антон! Стас сел. Нина взяла вилку. Положила обратно. За соседним столом смеялись. Кто-то чокался. Молодой мужчина в галстуке рассказывал историю про рыбалку. Дениса мать, Светлана Борисовна, в бордовом платье с брошью, уже в третий раз поднималась говорить — каждый раз чуть длиннее, чуть громче. — Денисочка всегда был особе

— Четыре дня на нижней боковой! Четыре! — Зинаида Васильевна ввалилась в прихожую, не дав Марине даже открыть рот. — Ты хоть понимаешь, что это такое?! Я сидела! Сидела всю дорогу, как курица на жёрдочке! Марина посторонилась. Пропустила свекровь, два здоровенных баула и запах поезда — застоявшийся, душный, с примесью рыбных консервов. — Здравствуйте, Зинаида Васильевна. — Какое здравствуйте! — та уже топала на кухню. — Где Витя? Витя! — На работе. До семи. — До семи! — свекровь грохнула сумку на табурет. — Мать приехала, а он до семи! Ты ему говорила, что я еду? — Говорила. — И что? — Он сказал, что встретит вас вечером. Зинаида Васильевна смотрела на неё так, будто Марина только что призналась в государственной измене. Потом прошла к окну, потрогала занавеску, повернулась. — Боковое место — это не купе, ты понимаешь? Там нет стола. Там нет стены с одной стороны. Там ходят все кому не лень. Всю ночь. Туда-сюда. Туда-сюда. Я три ночи не спала! — Хотите чаю? — Хочу объяснений! Почему

— Это что вообще такое?! — Нинель Борисовна ткнула пальцем в расписание, которое держала дочь. — Ты мне сказала — купейный! — Мам, купейных не было. — Света сунула билеты в сумку. — Всё раскупили ещё месяц назад. — Плацкарт?! Я еду в плацкарте?! — Ты едешь к сестре на юбилей. Или не едешь. Нинель Борисовна втянула воздух и окинула взглядом перрон. Поезд стоял — длинный, грязно-зелёный, равнодушный. Из окон торчали локти, из тамбуров несло чем-то кислым. — Вагон номер девять, — сказала Света. — Нижняя полка. Я специально просила. — Нижняя. Ну хоть это. Она поднялась в вагон и сразу поняла: кондиционером тут не пахнет. Буквально. Пахло нагретым бельём, чьей-то едой из фольги и застоявшимся воздухом. Окно в коридоре было открыто — в него с удовольствием лез горячий июльский воздух. Нинель Борисовна нашла своё купе. На нижней боковой уже сидел мужчина лет шестидесяти с пакетом семечек и видом человека, которому здесь хорошо. На её нижней — лежала чья-то сумка. — Простите, — она постучала

— Нинка, ты соображаешь вообще, что несёшь?! — Раиса Семёновна так грохнула телефоном по столу, что солонка подпрыгнула и рассыпалась. — Тётя Клава завещала дом МНЕ! Мне, понимаешь?! А ты там уже, видимо, шторы меряешь! — Никакие шторы я не мерю. — Нина говорила тихо, но в этой тишине было что-то такое, от чего у Раисы перехватило в горле. — Я просто сообщаю факт. Нотариус зачитал. Дом — пополам. Твоя половина и моя. — Пополам?! — Раиса схватила солонку, поставила, снова схватила. — Да я сорок лет к ней ездила! Сорок лет картошку ей чистила, полы мыла, на огороде горбатилась! А ты что делала?! Ты раз в год на Новый год заявлялась с коробкой конфет — и всё, дочь племянница объявилась! — С племянницей, — поправила Нина. — Что?! — Ты сказала «дочь племянница». Я — племянница. Дочерей у тёти Клавы не было. Раиса уставилась в трубку так, словно хотела прожечь в ней дыру. — Ты мне тут грамматику не правь! Ты мне объясни — по какому такому праву?! — По праву завещания. — Нина помолчала секун

— Ты хоть знаешь, сколько стоит этот кусок мяса?! — Тамара поставила тарелку на стол с таким грохотом, что солонка подпрыгнула. — Двести восемьдесят рублей за полкило! Двести восемьдесят! Виктор не поднял глаз от телефона. — Хорошее мясо. — Хорошее! — Тамара всплеснула руками. — Ты съел его в одно лицо! Я пришла с работы, открываю холодильник — и что? Пусто! Как корова языком слизнула! — Проголодался. — Проголодался он! — Она обернулась к дочери, которая стояла в дверях кухни с ранцем на плече. — Лен, ты видела? Папа опять всё подчистил. Будешь гречку с яйцом. Лена, пятнадцать лет, опустила ранец на табуретку. — Пап, ты правда всё съел? — Не всё. Там котлета осталась. — Одна котлета! — Тамара вытащила из холодильника тарелку и продемонстрировала её, как вещественное доказательство. — Одна! На троих! Ты это называешь «осталась»? Виктор наконец отложил телефон. — Тамар, ну хватит. Я с обеда не ел, на объекте до шести торчал. — А мы с Ленкой, выходит, не люди? Мы воздухом питаемся? — Сва

— Значит, всё. Решили без меня, — Нина Павловна поставила кружку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. — Тридцать один год — и вот так. Кадровичка Оля смотрела куда-то в сторону монитора. — Нина Павловна, ну вы же понимаете. Оптимизация. Не я решаю. — Оптимизация. — Нина повторила слово медленно, будто пробовала на вкус. — У меня отдел работал без единого срыва. Ни одного. Тридцать один год. — Никто не спорит. — А кто вместо меня? Оля наконец посмотрела прямо. — Ромашкин. Пауза. — Ромашкин, — сказала Нина. — Которому двадцать шесть. — Он с дипломом. — Я тоже с дипломом. Только мой диплом старше его самого. Оля придвинула папку с бумагами. Нина на неё не взглянула. Встала, одёрнула жакет и вышла в коридор. Коридор был длинный, казённый, с люминесцентными лампами, одна из которых мигала в дальнем конце сколько Нина себя помнила. Лет пятнадцать, не меньше. Она всякий раз собиралась написать заявку — и всякий раз забывала. Теперь уже незачем. Из бухгалтерии выглянула Томка. — Ну что? —

— Извините, это моё место, — женщина в синем плаще поставила сумку прямо на полку, рядом с чужими вещами. — Тридцать второе, нижняя. Тамара Николаевна не ответила сразу. Подняла взгляд от кроссворда, посмотрела на незнакомку. Лет сорок пять, не больше. Пальто хорошее, волосы крашеные, губы поджаты так, будто всё вокруг пахнет прокисшим молоком. — Вы, может, и перепутали, — Тамара Николаевна не спешила убирать ноги с нижней полки. — У меня тридцать второе. Вот билет. — У меня тоже тридцать второе. С верхней полки свесилась голова. Молодой парень, наушники на шее, смотрит вниз с интересом, будто кино включили. — У меня тридцать третье, если что, — сообщил он. — Верхнее. Я не в счёт. Женщина в плаще достала телефон. Потыкала в экран. — Вагон шесть, место тридцать два. Нижнее. Поезд Москва — Краснодар. — Вагон пять, — Тамара Николаевна не повысила голос, но что-то в интонации стало твёрдым, как дубовая столешница. — Вы в пятый зашли? Пауза. — Кондуктор сюда провёл. — Значит, кондуктор оши

— Зинуля! — голос летел по коридору раньше, чем хлопнула входная дверь. — Зиночка, ты дома? Зина вышла из кухни с половником в руке. На пороге стояла тётя Рая — с двумя сумками, шляпкой набекрень и улыбкой, от которой у Зины сразу что-то сжалось под рёбрами. — Тётя Рая? Ты же говорила, в субботу приедешь... — А я пораньше! — тётка уже тащила сумки в прихожую. — Соскучилась, что ли, нельзя? Зина посторонилась. Раиса Петровна — сестра покойной мамы — умела появляться именно тогда, когда её не ждали. И именно тогда, когда у Зины что-то намечалось важное. — Ужинать будешь? — спросила Зина. — Да я уже поела в поезде, — тётка уже шла на кухню, не дожидаясь приглашения. — У тебя пахнет борщом. Это хорошо. Значит, не голодаешь. Она уселась за стол, огляделась — цепко, быстро, как птица — и вдруг сказала: — Слушай, а Колька твой где? Зина поставила половник на подставку. — На работе. Допоздна. — На работе, — повторила тётка таким тоном, будто это слово означало что-то совсем другое. — Понятно.