ЛУХАРИВИЛЛ | истории из жизни

Вера не подняла глаз. Перед ней остывал кисель — мутный, розоватый, с плёнкой, которая тянулась за ложкой, если тронуть. Кто-то за поминальным столом в третий раз попросил передать хлеб, и она передала, автоматически, чужой рукой. Пахло мокрой шерстью — пальто гостей сохли на батарее в прихожей — и ещё гвоздикой из кутьи, которую Люда варила утром и от которой теперь у Веры сводило горло. — Люда, — тихо сказал Андрей. — Не сейчас. — А когда? — Золовка отставила рюмку, и та звякнула о край тарелки. — Когда сорок дней пройдёт? Через год? Я тебя знаю, Андрюша. Ты всё будешь молчать, а потом окажется, что жена твоя тут хозяйка. — Никто не будет хозяйкой. Отца сегодня похоронили. — Вот именно. Похоронили. — Люда обвела взглядом стол, будто пересчитывала гостей. — А папу кто хоронил, ты подумал? Кто на кладбище место выбивал? Я. Кто венки заказывал? Я. А эта, — она мотнула подбородком в сторону Веры, — сидит, глазки опустила, будто её тут и нет. Вера положила ложку. Медленно, чтобы не

Лифт в Катином доме опять не работал. На дверцах белел листок «Лифт отключён, ведутся работы», и я полезла на четвёртый этаж пешком, придерживаясь за перила и на каждой площадке перекладывая мокрый зонт из одной руки в другую. Дождь лил с самого утра. Из поликлиники я вышла куда раньше, чем рассчитывала: очередь к терапевту, на которую я закладывала часа полтора, растаяла за двадцать минут — половина людей не пришла из-за погоды. И вместо того чтобы ехать домой, я поехала к дочери. Обещала же посидеть с Тимошей, пока Катя с Максимом сходят к его другу на день рождения. Договаривались на семь. А было четверть седьмого. Ключ у меня был свой. Катя сама дала его полгода назад, когда Тимоша только родился и я моталась к ним чуть не через день — то кашу сварить, то с коляской выйти, то просто подержать внука на руках, чтобы дочь поспала хоть пару часов подряд. «Мам, бери, чего ты каждый раз в дверь звонишь, ещё Тиму разбудишь», — сказала тогда Катя и вложила мне в ладонь холодный ключик

Ручка пакета врезалась в ладонь красной полосой. Я переложила его в другую руку, но банки внутри всё равно тихонько тыкались друг в друга через полотенце — Галя завернула каждую, чтобы в дороге не звенели: три банки солёных огурцов, банку топлёного масла и мёд в честной трёхлитровой, оттянувшей мне все жилы. Я стояла в тамбуре, смотрела, как за мутным стеклом уплывают назад гаражи и покосившийся забор с надписью «краска», и думала о том, что дома первым делом сниму этот проклятый тесный сапог с правой ноги. Электричка пришла на час раньше. Я не сразу поверила расписанию на телефоне. Обычно она тащится, стоит на каждом полустанке, будто ей тоже некуда спешить. А тут — ветер в спину, зелёный на всех переездах, и вот уже родная платформа, и запах нагретого рельса, горячего металла и чего-то сладковато-мазутного, как всегда пахнет летом на нашей станции. Я обрадовалась. Честное слово, обрадовалась, как маленькая. Целый лишний час! Успею разобрать сумку, поставить огурцы в кладовку, а

Пропуск лежал на тумбочке в прихожей — синяя ламинированная карточка с моей фотографией трёхлетней давности, где я ещё с чёлкой и без этих двух морщинок между бровями. Я поняла, что забыла его, уже в маршрутке, когда полезла в сумку за проездным и наткнулась рукой на пустое дно бокового кармана, где пропуск всегда лежал вместе с ключом от шкафчика в раздевалке. Без пропуска в отделение не пройти. Турникет на входе, вахтёр Валентина Петровна, которая знает меня семь лет, но всё равно каждый раз требует приложить карту к считывателю, потому что «порядок есть порядок, Мариночка». Я вышла на следующей остановке, перешла дорогу и поехала обратно. До начала смены оставалось сорок минут. Если поторопиться, я успею забрать карточку и вернуться, опоздав минут на десять, не больше. Старшая медсестра поворчит, но десять минут — это не страшно. Я не стала звонить и предупреждать. В этом и была вся ошибка — или, наоборот, единственно правильное, что я сделала за то утро. Ключ повернулся в замк

Ключ провернулся в замке два раза, хотя закрывала я всегда на один. Значит, торопился. Игорь всегда путал замки, когда врал. Он вошёл, бросил дорожную сумку прямо в проходе, там, где о неё обязательно кто-нибудь споткнётся, и стянул ботинки, оставив на светлом полу две серые полосы. От него пахло чужим освежителем воздуха — сладким, приторным, каким пахнет в дешёвых такси и в чужих квартирах. — Ужин есть? — спросил он, не глядя. — Есть. Как командировка? Он усмехнулся. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку минералки и стал пить прямо из горлышка, запрокинув голову. Я стояла у стола, вытирала одно и то же чистое блюдце уже третью минуту. — Как командировка, спрашиваешь. — Он поставил бутылку. — Знаешь, Марина, давай я тебе честно скажу. Надоело это всё. — Что «всё»? — Врать надоело. — Он посмотрел на меня, и в глазах у него было не раскаяние, а что-то вроде облегчения. — Я был у любовницы, а не в командировке. Привыкай, — ухмыльнулся муж, не заметив, что камера н

— Ты просто всегда хотела от меня денег, — заявил муж, лёжа на дырявом диване, который сливался по цвету со старыми советскими обоями. Тамара стояла в дверях кухни с мокрой тряпкой в руке. За окном моросил мелкий уральский дождь, и капли ползли по стеклу тонкими дорожками, будто кто-то водил пальцем по запотевшему стеклу. На плите остывал суп из курицы, купленной по акции, — она варила его с шести утра, потому что в семь уходила на смену, а в восемь возвращалась, и другого времени готовить у неё просто не было. — Гена, — сказала она устало, — я тридцать два года на этой кухне стою. Какие деньги? У нас на двоих одна карта, и та моя зарплатная. — Вот именно, — он поднял палец к потолку, где над люстрой расплылось жёлтое пятно от давней протечки. — Твоя. Всё твоё. А я, значит, приживал. Она молчала. Спорить с ним было всё равно что спорить с телевизором: тот тоже что-то бубнил в углу, и его тоже нельзя было переубедить. Геннадий последний раз работал восемь лет назад. Он был элект

Марля провисла под тяжестью творога, и по её краю, набухая, срывалась мутная капля. Вера подставила ладонь, поймала, стряхнула в раковину. Сыворотка пахла кисло и чисто — так пахло по субботам в доме бабушки, и Вера, отжимая творог, всегда вспоминала именно бабушку, её крупные руки в веснушках, её присказку: «Не дави сильно, Верунь, ему тоже дышать надо». Она завязала марлю узлом, повесила мешочек на кран, чтобы стекало, и вытерла руки о полотенце с петухами. За окном сентябрь мыл стёкла холодным светом. На плите остывал чайник. На столе, между сахарницей и вазочкой с сушками, лежал раскрытый телефон Олега экраном вниз — он всегда так его клал в последнее время, будто накрывал ладонью что-то живое. Олег стоял в дверях кухни, уже одетый — в той рубашке, которую она гладила вчера вечером, придерживая утюг у воротничка, чтобы не пережечь. Он был выбрит, от него пахло его туалетной водой, и Вера машинально подумала, что запах не тот, каким он пользовался обычно. Новый. — Вер, — сказал

Половина седьмого. За окном темень, какая бывает только в конце ноября, когда снег ещё не лёг, а свет ещё не думал возвращаться. Я стояла у машины с ледоскрёбом в руках и обдирала со стекла тонкую корку инея — она сходила стружкой, звонко, как срезанная кожица. Пальцы через варежку не грелись, изо рта шёл пар. Двигатель я запустила пять минут назад, чтобы прогрелся, и старенький «Логан» урчал в темноте двора, будто простуженный. Игорь сидел на пассажирском сиденье. Не за рулём — его прав лишили ещё весной, после того как он выехал со стоянки у гаражей «под шафе» и снёс соседу зеркало. Восемнадцать месяцев. С тех пор возила его я. Утром на завод, вечером с завода. И это, оказывается, был повод для того, чтобы каждое утро я слушала одно и то же. — Ну что ты копаешься, — он опустил стекло на палец, чтобы было слышнее. — Опоздаю по твоей милости. — Стекло замёрзло, Игорь. Секунду. — Секунду у неё. У людей жёны как жёны, а у меня... — он не договорил, махнул рукой в перчатке и добавил

Утюг фыркнул паром, и по кухне поплыл запах горячего хлопка — тёплый, чуть пыльный, как будто прогрели старую книгу. Марина вела носик по рукаву, разглаживала складку у манжеты, поправляла воротник. Рубашка была голубая, в еле заметную полоску, с перламутровой пуговицей, которую она сама пришила месяц назад взамен отлетевшей. Оставалось прогладить кокетку на спине, и можно вешать на плечики. За окном стучал мелкий октябрьский дождь. Во дворе кто-то заводил машину, она чихала и глохла, чихала и глохла. На плите остывала кастрюля с супом. Обычный вечер вторника, каких за двенадцать лет набралось столько, что они слились в одну длинную, ровную полосу. Олег вошёл в кухню, остановился в дверях. Не сел, не потянулся к чайнику, как всегда. Просто стоял, засунув руки в карманы домашних брюк, и смотрел куда-то поверх её плеча, в окно. — Марин, — сказал он. — Надо поговорить. — Говори. — Она перевернула рубашку, прижала утюг к спинке. — Я слушаю. — Нет, ты отложи это. Сядь. Она поставил

Тюбик «Момента» присох к горлышку, и Вера Николаевна с минуту отковыривала засохшую пробку ногтем, прежде чем клей наконец пошёл — тонкой прозрачной ниткой. Она прижала отставшую подошву к носку ботинка, стянула её бельевой прищепкой, той самой, деревянной, с ржавой пружинкой, которая пережила уже две стиральные машины, и поставила ботинок сохнуть на сложенную газету у батареи. Второй, парный, стоял рядом носком к стене. Олег просил починить ещё на прошлой неделе: «Скользит, я так навернусь где-нибудь на льду». Вот, починила. К вечеру возьмётся намертво. Она услышала, как он вошёл в прихожую — по особому, виноватому шарканью домашних тапок. Он всегда так ходил, когда собирался сказать что-то неприятное: про сорванную премию, про то, что опять взял в долг у Витька, про то, что тёщин сервиз он не разбил, а это кошка. Вера не подняла головы. Вытирала пальцы о старую тряпку, которая когда-то была его футболкой. — Вер. — М. — Ты бы присела. — Я и так сижу, — сказала она и посмотрела