Кот Баюн. Истории для всех.

Ветер над Енисейским кряжем не дул — он выл, словно раненый зверь, срывая с вековых кедров тяжелые шапки снега. В зимовье на Кордоне Глухом, затерянном в трехстах километрах от ближайшего жилья, этот вой сливался с треском раскаленной печи-буржуйки. Анна сидела за грубым дощатым столом, методично очищая затвор старого карабина Симонова. Запах оружейной смазки смешивался с ароматом сушеного чабреца и хвои. Ей было тридцать восемь. Последние пять лет, после того как тайга забрала её мужа-егеря, она работала здесь метеорологом, добровольно заточив себя в ледяной пустыне. Стук. Сначала она решила, что это оторвавшаяся жердь крыльца бьет по бревнам. Но звук повторился. Не ритмичный удар дерева о дерево, а жесткий, царапающий скрежет когтей по промерзшей дубовой двери. Анна замерла, не донеся промасленную ветошь до ствола. Медленно, стараясь не скрипнуть табуретом, поднялась. Собрала карабин в три отработанных движения, дослала патрон. Медведь-шатун? В январе, при минус сорока? Это означало

Трасса «Сибирь» в ту январскую ночь напоминала дно замерзшего океана. Температура за бортом многотонного тягача опустилась до сорока семи градусов ниже нуля. Воздух стал густым, почти осязаемым, превращая выхлопные газы в плотный белый туман, который моментально оседал на асфальте блестящей коркой. Андрей, дальнобойщик с двадцатилетним стажем, вел машину на автомате. Его глаза покраснели от напряжения, а спина давно сроднилась с ортопедическим креслом. В кабине было тепло, мерно гудела печка, но первобытный страх перед бескрайней тайгой, обступавшей узкую полосу дороги, никуда не уходил. Остановка в таких условиях означала смерть: если заглохнет двигатель, кабина выстынет за двадцать минут. Свет фар выхватил из круговерти снега темное пятно. Сначала Андрей решил, что это оптическая иллюзия, игра теней и усталого мозга. Но пятно росло, обретая человеческие очертания. По обочине, едва переставляя ноги, шел старик. На нем был ветхий овчинный тулуп, перетянутый веревкой, старые валенки и

— Подбросьте-ка поленьев, сорванцы, — дед Александр поправил плед на острых коленях и прищурился, глядя на пляшущие языки пламени. — Ночь сегодня стылая, совсем как тогда... тридцать лет назад. Вы всё просите рассказать про тайгу, про чудеса всякие. Думаете, чудеса — это когда из шапки кролика достают? Нет, ребята. Настоящее чудо пахнет мокрой шерстью и хвоёй . И порой до конца дней своих не знаешь: то ли привиделось тебе всё в горячечном бреду, то ли сама природа решила с тобой в свои, неведомые человеку игры сыграть. Дети притихли. В старом деревянном доме, затерянном на окраине посёлка, только трещали дрова в печи да завывал осенний ветер. Александр откинулся на спинку кресла, и его голос, поначалу скрипучий, обрёл глубокое, грудное звучание. Мне тогда было пятнадцать. Жил я с дедом моим, Игнатом, на дальнем кордоне, в самом сердце сибирской тайги. Родителей я потерял рано, так что дед заменил мне всю семью. Он был человеком суровым, высеченным из того же кедра, что и стены нашей

Порой мне кажется, что память старика подобна древесному углю: снаружи она кажется остывшей и серой, покрытой легким налетом пепла, но стоит качнуться ветру воспоминаний, как сквозь трещины начинает проглядывать чистый, обжигающий жар. Сейчас, когда за окном моей городской квартиры шумит безликий, суетливый двадцать шестой год нового века, я закрываю глаза и отчетливо чувствую резкий, смолистый аромат промерзшей лиственницы. Тридцать лет прошло. Тридцать долгих лет с той осени, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после», затерявшись где-то среди безымянных гольцов и обрывистых распадков хребта Кодар. Я храню на письменном столе старый медный барометр со сколотым стеклом и пожелтевший метеорологический журнал — единственные свидетельства того, что всё пережитое мной не было затянувшимся таежным мороком. В те годы я был молод, упрям и искал одиночества, которое казалось мне высшей формой свободы. Государственная гидрологическая служба забросила меня на уединенную автоматизированную с

Поезд «Москва — Владивосток» мерно отсчитывал третьи сутки пути, покачиваясь на стыках уральских рельсов. За окном, залитым косыми, тяжелыми струями осеннего дождя, тянулись бесконечные сопки, поросшие темным, почти черным ельником. В купе висел тот особенный, ни с чем не сравнимый вагонный уют: пахло влажным сукном шинелей, чуть заметно — угольным дымом от титана и крепким черным чаем, который проводница недавно разнесла в массивных мельхиоровых подстаканниках. Моим единственным попутчиком оказался человек лет семидесяти, седой, с прямой, как струна, спиной и лицом, словно высеченным из светлого камня. Мы разговорились совершенно случайно, как это бывает только в долгих дорогах, когда пейзаж за стеклом располагает к неспешной исповеди. Началось все с пустяка: я читал книгу о загадках человеческого мозга, и мой сосед, мельком взглянув на обложку, задумчиво произнес, что самая большая загадка — это не то, как мозг работает, а то, почему он так упорно отказывается воспринимать то, что н

— Ну, вот те на, — старик Митрич, — Митричем кликали его все в посёлке, хотя по паспорту он Дмитрием был, — задумчиво протянул, глядя на томящуюся в котелке уху. — Говорил же я тебе, паря, весна — она как девка неразумная. Утром сияет, солнышком дразнится, а к вечеру... вон чё творит. Он подкинул в костёр охапку сухого лапника. Огонь затрещал веселее, выбрасывая снопы искр в сумеречное, наливающееся чернотой небо. — Погода обманчивая, Митрич, это точно, — согласился я, зябко поводя плечами. — Но красиво же. Глянь, как река играет. Внизу, под крутояром, бурлила Кандара. Вода прибывала с каждым часом, сердито ворчала на камнях, пенилась у берегов, неся с собой обломки льдин, выкорчеванные пни и прошлогодний хлам. Снег, ещё белевший пятнами в тенистых местах, на солнце таял стремительно, превращаясь в мутные ручьи, наперегонки сбегающие к реке. Тайга, окружавшая наш бивак, оживала. Это не был тихий, мирный сон, а бурное, неистовое пробуждение после долгой спячки. В воздухе, густом от з

— База, это Седьмой. Приём. Как слышно? — Слышу тебя хорошо, Седьмой, — заскрипел сквозь помехи рации молодой голос. — Погода портится, Степан Ильич. Давление падает резко. — Вижу, Лёша. Небо будто камнем придавило. Иду по дальнему кордону. Тут всё замерло. — Вы бы возвращались. Февраль нынче лютый, тайга ошибок не прощает. Голодно сейчас в лесу. — Знаю, что голодно. Потому и иду. До вечера буду на связи. Конец. Степан опустил рацию в нагрудный карман и поправил тяжёлое ружьё на плече. Февраль в этих краях всегда был месяцем испытаний, временем сурового перелома, когда зима ещё не отступает, а запасы жизненных сил у всех обитателей чащи подходят к концу. Природа вокруг дышала древним, беспристрастным холодом. Лес не знал жалости. Он существовал как идеальная, но безжалостная система выживания, где слабость неминуемо вела к вечному сну, а сила диктовала свои суровые правила. Деревья стояли неподвижно, скованные морозом, и только ветер изредка тревожил их вершины, сбрасывая вниз колючую

— Наденька, подкинь поленьев, тянет холодом от окна, — глухо, едва слышно произнесла старушка, кутаясь в пуховую шаль на старой кровати. — Сейчас, бабушка Пелагея, мигом согреемся, — отозвалась девушка, ловко подхватывая тяжелое березовое полено. — Мороз нынче лютый, аж бревна трещат. Завтра нужно будет еще валежника из лесу принести. — Не ходи далеко, касатка. Тайга зимой сурова, не прощает ошибок. — Ты же знаешь, бабушка, я тайги не боюсь. Она мне как дом родной. История эта берет свое начало в глухом леспромхозе, затерянном среди бескрайних северных лесов. Зимы здесь длились бесконечно долго, укрывая землю тяжелым, непроницаемым снежным одеялом. Суровый быт диктовал свои правила: почерневшие от времени деревянные дома жались друг к другу, словно пытаясь согреться, из кирпичных труб в серое небо тянулись тонкие нити дыма, а в воздухе постоянно висело гнетущее ощущение изоляции от всего остального мира. Еды порой не хватало, особенно к концу зимы, когда запасы в погребах истощались,

— Она не такая, как мы, — глухо произнес Иван, не отрывая тяжелого взгляда от замерзшего окна, за которым выла вьюга. — Молчит. Всегда молчит. Смотрит так, будто насквозь видит, прямо в душу лезет. Дурной это знак для нашего дома. Знак беды. — Побойся небес, Иван, — тихо отозвалась соседка Дарья, зябко кутаясь в пуховый платок и с жалостью поглядывая на сжавшуюся в углу девушку. — Девчонке едва восемнадцать весен исполнилось, а она горя столько выпила, что на десятерых хватит. Бабушка её, Пелагея, только-только ушла за грань вечных снегов. Кто же её теперь защитит, если не ты? — Сама себя пусть защищает, — отрезал отчим, резко поднимаясь с лавки. — Завтра же уйдет. Лес большой, духи разберутся, чья она. Люди говорят, она с птицами без слов шепчется, колдовство это. Нет ей здесь места. Аня сидела на старом сундуке, обхватив колени руками. Она слышала каждое слово, но ответить не могла. С самого рождения её горло сковывала немота, и лишь глаза — огромные, чистые, цвета талого льда — гов

— Папа, ты только посмотри, как иней на ветках искрится! Прямо как хрусталь, — звонкий, полный неподдельного восторга детский голос нарушил густую утреннюю тишину просторного бревенчатого дома. — Вижу, Анюта. Зима в этом году ранняя, торопится, — ответил Михаил, медленно отставляя в сторону тяжёлую чугунную сковородку и вытирая руки о льняное полотенце. — Ты одевайся теплее, лес шутить не любит, особенно когда ветер с севера тянет. Михаил был человеком леса. Высокий, широкоплечий, с руками, огрубевшими от постоянной работы с деревом и железом. Он трудился лесником, егерем, порой чинил старые тракторы соседям, рыбачил на дальнем озере и вел небольшое хозяйство. Вся его жизнь была подчинена строгим и справедливым ритмам природы. Но за этой суровой внешностью скрывалось огромное, израненное сердце. Несколько лет назад его любимая жена, Елена, тихо угасла от тяжелого недуга, покинув этот мир на исходе осени, когда опадали последние золотые листья. С тех пор Михаил воспитывал дочь один. Ан