Рассказы от Юли. Лубок.

Куски смятых купюр шуршали под пальцами. Лена пересчитывала вторично — пять тысяч, две тысячи, ещё пятьсот. Раздевалка отделения пахла хлоркой и чьим-то остывшим супом из контейнера. Шкафчик под номером 17 закрылся с металлическим щелчком, который в пустом помещении прозвучал почти как выстрел. Она сунула пачку во внутренний карман пальто, проверила, на месте ли пакет с продуктами — гречка, пачка пельменей, два йогурта, батон. Месяц растянуть. На электричество отложить отдельно, иначе в декабре снова отключат. Долг за квартиру с октября не уменьшался — наоборот, рос. Управляющая компания уже два раза присылала уведомления. — Иванова, ты долго там? — крикнули из коридора. — Я закрываю! — Иду. Она спустилась по широкой лестнице с облупившимися перилами. На втором пролёте остановилась поправить шарф. Краска на стенах вздулась пузырями от сырости, под потолком гудела одна лампа из трёх. На подоконнике лежал чей-то забытый журнал учёта посетителей — раскрытый, с загнутым углом. На улице мор

Свадебный лимузин тряхнуло так, что водитель ударился лбом о руль и выругался сквозь зубы. Тормоза взвизгнули, шины пропахали асфальт чёрными полосами, и капот замер в полуметре от сгорбленной фигуры, перегородившей трассу. — Куда прёшь, дура старая! — водитель распахнул дверь, выскочил на дорогу. — Жить надоело?! Старуха не двинулась. Она стояла посреди шоссе в длинной чёрной юбке, выгоревшей до серости, и смотрела не на водителя, не на сверкающую машину с белыми лентами, а сквозь лобовое стекло — прямо на пассажирское сиденье. Сзади уже сигналили остальные машины кортежа — десять автомобилей, украшенных шарами и фольгой, растянулись по узкой загородной трассе, и из задних дверей высовывались любопытные головы гостей. Денис выбрался из задней двери. Высокий, костистый, в чёрном пиджаке, который сидел на нём как чужой. 29 лет, но лицо человека, который вставал в пять утра последние десять лет и спать ложился за полночь. Руки у него были тяжёлые, в трещинах, и манжеты белой рубашки этих

Ведро ударилось о кафель с тем звоном, от которого закладывает уши на полсекунды. Грязная вода плеснула на штанины Зои, прошла сквозь тонкую ткань тюремной робы и обожгла кожу под коленями. — Подъём, гадюка. Кабинет начальника. Чтобы блестело. Конвоир был молодой, не местный, с белёсыми ресницами и красными от мороза руками. Он стоял над ней и говорил так, будто читал по бумажке, выученной наизусть в учебке. Зоя медленно подняла голову. На полу растекалась серая лужа, в которой плавали мелкие льдинки — воду принесли с улицы, не разбавляя. — Слышишь меня, нет? — Слышу. — Громче. — Слышу, гражданин начальник. Она оперлась ладонью о пол и поднялась. Тряпка была серой, негнущейся, пахла хлоркой и чем-то ещё, чем пахнут все тряпки в местах, где никто никого не любит. Зоя взяла её двумя пальцами и пошла за конвоиром по коридору. Колония 7 стояла на болотистом пустыре под Вологдой, в двадцати километрах от ближайшей асфальтовой дороги. Зданий было три: жилой барак, медчасть и административный

Приёмный покой районной больницы пах хлоркой и мокрой шерстью. Сирена за окном захлёбывалась и стихла, хлопнули двери, и санитары вкатили носилки. На них хрипел мужчина в разодранной кожаной куртке, с переломом бедра, открытым настолько, что брючина намокла насквозь. — Андрей Викторович, ваш, — крикнула медсестра Лида, накидывая на каталку клеёнку. Андрей вышел из ординаторской на ходу натягивая перчатки. Дежурство шло к концу, на столе остывал стакан с чаем, а в коридоре жена технички мыла линолеум, и пахло мокрой тряпкой. — Сколько промилле? — Не мерили. По запаху — литр. Пациент мычал, поводил головой из стороны в сторону, и из угла рта тянулась слюна. Андрей наклонился, осмотрел ногу, оттянул веко, посветил фонариком в зрачок. — Капельницу. Готовьте к операционной. Я позвоню Петренко. — Петренко на вызове, — сказала Лида. — Вы один. Андрей кивнул. Он работал в этой больнице семнадцать лет, и слово «один» здесь не означало ничего особенного. Он взял лоток, протёр кожу вокруг раны, н

Вера пересчитала смятые купюры в третий раз. Получалось то же самое — четыреста двадцать рублей и горсть мелочи на дне кармана старой куртки. Автовокзал гудел вокруг неё чужой, нездешней жизнью. Женщина с двумя клетчатыми сумками протиснулась мимо, задев плечом. Вера не сдвинулась. — Билеты до Карасёвки на десять сорок не продаём, — равнодушно сказала кассирша через мутное стекло следующему в очереди. — Маршрут отменён. Мужчина в кепке выругался, отошёл. Вера осталась сидеть на жёлтой пластиковой лавке, прибитой к полу. Под лавкой кто-то оставил пустую банку из-под рыбных консервов. Запах стоял такой, что в горле першило. Шесть лет она представляла этот день иначе. В колонии, когда вечерами лежала на верхней шконке и смотрела в облупленный потолок, ей казалось — выйдет, и сразу к Алёне. Девочке тогда было восемь. Сейчас четырнадцать. Шесть лет — это не цифра, это другой человек. Адрес детдома Вера знала наизусть. Город, посёлок при сахарном заводе, улица Заводская, дом 12. Знала, что п

Дубовая дверь подалась тяжело, как чужая. Виктор шагнул через порог и остановился. В прихожей пахло пирогами. Не валерьянкой, не лекарствами, не той кислой марлей, что висела в доме все 8 лет, — пирогами и яблоками. На полу у вешалки лежал маленький пёстрый мячик. Хрустальная люстра в гостиной горела вполнакала, и в этом мягком свете он увидел то, чего видеть не мог. Его мать стояла. Полина Сергеевна, 68 лет, стояла посреди гостиной на своих ногах, в длинном тёмно-синем платье, которое он помнил по фотографиям из её прежней жизни. Платье висело на ней мешком, но она стояла. Левой рукой она держалась за резную спинку кресла. Правой — за маленькую тонкую ручку. Ребёнок прижимался к её бедру. Девочка лет 5, смуглая, с тёмными косами, в чистом белом платьице, которое было ей слегка великовато. Зара. Та самая Зара. Из кухни в гостиную вышла третья женщина. Седая, худая, с подносом. На подносе позвякивали чашки. Она увидела Виктора и встала. Поднос дрогнул. Чашки звякнули громче. — Витя, — с

Дверь хлопнула так, что задрожала хрустальная подвеска на люстре в прихожей. Виктор Шумилин на секунду замер на лестничной клетке, поправил воротник пальто из тёмной шерсти, провёл ладонью по гладко выбритой щеке. Лифт пришёл сразу. Внутри пахло чужим парфюмом и кожей новых перчаток. Он посмотрел на своё отражение в зеркале — пятьдесят пять, седина у висков, тяжёлый подбородок, костюм, сшитый на заказ в Милане. Усмехнулся. Сегодня всё кончилось. Сегодня началось. В квартире на двенадцатом этаже остались две женщины. Одна лежала в дальней спальне, на широкой кровати, среди приглушённо мигающих датчиков. Светлане Шумилиной было пятьдесят два, и шестой месяц её тело не отвечало миру ни словом, ни жестом. Только редкие зелёные вспышки на мониторе показывали, что где-то внутри ещё теплится жизнь. Вторая сидела на кухонной табуретке у окна. Семьдесят лет. Длинная пёстрая юбка, тёмный платок, тяжёлые серьги, узловатые пальцы. Рада. Час назад её забрали с обочины пригородной трассы, где она то

Визг тормозов разорвал степную тишину. Чёрный внедорожник врезался фарами в дрожащий круг костра, и кони у коновязи шарахнулись, заржали тонко, по-бабьи. Цыгане у огня замерли — кто с гитарой на коленях, кто с ложкой над миской. Только барон Лачо не пошевелился. Сидел, как сидел, на низкой скамейке, скрестив на груди тяжёлые руки, и смотрел поверх пламени. Дверь машины распахнулась. Виктор Аркадьевич Полещук вышел в свет фар — крупный, седой, в чёрном пальто поверх костюма за восемь тысяч евро. Обошёл капот. Дёрнул заднюю дверь. — Вылезай. Из салона на него уставилось бледное, опухшее со сна лицо. — Папа, ты охренел? Где мы? — Вылезай, я сказал. Виктор Аркадьевич схватил сына за ворот рубашки и выволок наружу одним рывком. Артём упал на колени в жирную, истоптанную копытами грязь. Поднял голову — на него смотрели цыгане. Молча. Без злобы и без любопытства. Как смотрят на собаку, которую привёз сосед. — Чё за цирк, — пробормотал Артём, поднимаясь. — Папа. Папа, я тебя спрашиваю. Что это

Трудовая книжка глухо ударилась о белый мрамор стойки регистрации. — Ты приняла бомжиху! — голос Эдуарда Грачёва разнёсся по стеклянному холлу клиники «Аврора», отразился от хромированных панелей, упал куда-то под ноги испуганным санитаркам. — У нас платная клиника, инвесторы увидят — нас закроют! Пошла вон! Главврач стоял в распахнутом белом халате поверх костюма в тонкую полоску. Лицо его пошло красными пятнами от подбородка до залысин. Администратор за стойкой отвернулась к монитору, делая вид, что её здесь нет. Две молоденькие медсёстры замерли у лифта с папками историй болезни. Вера Сомова стояла напротив. Прямая спина, прибранные под белый колпак седеющие волосы, чистый халат с бейджем на груди. 54 года. 30 лет в этой профессии. Она протянула руку, взяла со стойки трудовую книжку, бережно, как берут чужого ребёнка. Сунула в карман. — Документы и расчёт? — Какой тебе расчёт?! — Грачёв задохнулся. — Скажи спасибо, что я в полицию не звоню! Ты её в смотровую затащила! У нас тут каме

Колёса грохотали по стыкам — глухо, без ритма, будто отбивали по железу чьи-то рёбра. Тусклая жёлтая лампа в тамбуре моргала и гасла на полсекунды, потом снова загоралась. На полу — окурки, шелуха от семечек, разводы талой воды, пустая пачка из-под «Примы». Татьяна стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В отражении — острые скулы, коротко стриженный затылок, серая ватная куртка с чужого плеча. За стеклом неслись чёрные ёлки, вахтовые посёлки, ржавые остовы автобусов на обочине, бетонные плиты заброшенной фермы. В кармане лежала справка об освобождении. Бумажка с печатью, сложенная вчетверо. Два года в женской колонии общего режима, освобождение по УДО за полтора года до срока. Куда ехать — Татьяна не знала. В квартире, она была уверена, давно никто не живёт. Мать не отвечала на письма уже полтора года. Муж — Лёня-участковый — ни разу не приехал на свидание. Из туалета донёсся звук. Сначала — стон, низкий, утробный. Потом — крик. Захлёбывающийся, женский, такой, какой Татьян