Рассказы от Юли. Лубок.

Визг тормозов разорвал степную тишину. Чёрный внедорожник врезался фарами в дрожащий круг костра, и кони у коновязи шарахнулись, заржали тонко, по-бабьи. Цыгане у огня замерли — кто с гитарой на коленях, кто с ложкой над миской. Только барон Лачо не пошевелился. Сидел, как сидел, на низкой скамейке, скрестив на груди тяжёлые руки, и смотрел поверх пламени. Дверь машины распахнулась. Виктор Аркадьевич Полещук вышел в свет фар — крупный, седой, в чёрном пальто поверх костюма за восемь тысяч евро. Обошёл капот. Дёрнул заднюю дверь. — Вылезай. Из салона на него уставилось бледное, опухшее со сна лицо. — Папа, ты охренел? Где мы? — Вылезай, я сказал. Виктор Аркадьевич схватил сына за ворот рубашки и выволок наружу одним рывком. Артём упал на колени в жирную, истоптанную копытами грязь. Поднял голову — на него смотрели цыгане. Молча. Без злобы и без любопытства. Как смотрят на собаку, которую привёз сосед. — Чё за цирк, — пробормотал Артём, поднимаясь. — Папа. Папа, я тебя спрашиваю. Что это

Трудовая книжка глухо ударилась о белый мрамор стойки регистрации. — Ты приняла бомжиху! — голос Эдуарда Грачёва разнёсся по стеклянному холлу клиники «Аврора», отразился от хромированных панелей, упал куда-то под ноги испуганным санитаркам. — У нас платная клиника, инвесторы увидят — нас закроют! Пошла вон! Главврач стоял в распахнутом белом халате поверх костюма в тонкую полоску. Лицо его пошло красными пятнами от подбородка до залысин. Администратор за стойкой отвернулась к монитору, делая вид, что её здесь нет. Две молоденькие медсёстры замерли у лифта с папками историй болезни. Вера Сомова стояла напротив. Прямая спина, прибранные под белый колпак седеющие волосы, чистый халат с бейджем на груди. 54 года. 30 лет в этой профессии. Она протянула руку, взяла со стойки трудовую книжку, бережно, как берут чужого ребёнка. Сунула в карман. — Документы и расчёт? — Какой тебе расчёт?! — Грачёв задохнулся. — Скажи спасибо, что я в полицию не звоню! Ты её в смотровую затащила! У нас тут каме

Колёса грохотали по стыкам — глухо, без ритма, будто отбивали по железу чьи-то рёбра. Тусклая жёлтая лампа в тамбуре моргала и гасла на полсекунды, потом снова загоралась. На полу — окурки, шелуха от семечек, разводы талой воды, пустая пачка из-под «Примы». Татьяна стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В отражении — острые скулы, коротко стриженный затылок, серая ватная куртка с чужого плеча. За стеклом неслись чёрные ёлки, вахтовые посёлки, ржавые остовы автобусов на обочине, бетонные плиты заброшенной фермы. В кармане лежала справка об освобождении. Бумажка с печатью, сложенная вчетверо. Два года в женской колонии общего режима, освобождение по УДО за полтора года до срока. Куда ехать — Татьяна не знала. В квартире, она была уверена, давно никто не живёт. Мать не отвечала на письма уже полтора года. Муж — Лёня-участковый — ни разу не приехал на свидание. Из туалета донёсся звук. Сначала — стон, низкий, утробный. Потом — крик. Захлёбывающийся, женский, такой, какой Татьян

Дубовая дверь вылетела с третьего удара. Щепки брызнули на белый ворс ковра, латунная ручка отлетела к камину и со звоном легла на мрамор. Виктор стоял на коленях у кровати, сжимая в кулаке край атласного одеяла, и не сразу понял, что грохот идёт не из его головы. На пороге стоял человек в чёрной лагерной куртке с обмёрзшим воротником. На рукаве — белая полоска инея, на бровях — иней мельче, как соль. Лицо обветренное, скулы острые, губы синие по краям. Глаза серые и пустые, как зимнее небо за окном. — Отойди от неё. Я хирург. Виктор не двинулся. Он смотрел на чужого мужика в своём доме, в своей спальне, и не мог соединить картинку. Час назад этот мужик сидел в гараже на кожаном диване рядом с «Мерседесом» и пил чай из железной кружки. Виктор сам вынес ему этот чай — снисходительно, с лёгкой брезгливостью, как выносят миску бездомной собаке. Бомж с трассы. Замерзал у ворот. Жалко стало — пусти, Маша сказала, пусть переночует в гараже, утром выгонишь. И вот теперь этот бомж стоял в его

— Куда прёшь, образина? Фартук надень, дед, я сказал! Стас швырнул серый резиновый фартук в лицо мужчине у мусорных контейнеров. Фартук был мокрый, с присохшими ошмётками салата и пятном от кетчупа на животе. Мужчина поймал его, не моргнув. — Слышишь меня, посудомой? Туалет на втором этаже забит вторые сутки. Иди ныряй. Перчатки в каптёрке, если не побрезгуешь. Хотя ты, наверное, и без них привыкший. За спиной Стаса хохотнули. Молодой повар Артур с татуировкой осьминога на шее курил, прислонясь к кирпичной стене. Рядом стояла Лера, хостес, в коротком чёрном платье, и листала телефон, не поднимая глаз. — Откуда такого выписали? — спросил Артур, выпуская дым в небо. — С трассы подобрали? — Из деревни какой-то, — Стас сплюнул под ноги. — По объявлению пришёл. 40 лет, без опыта, без документов толком. Куда его ещё, кроме как унитазы драить? — Документы у меня есть, — спокойно сказал Игорь. — Молчи, когда не спрашивают! — рявкнул Стас. — Тут я спрашиваю. Запомнил? — Запомнил. Игорь молча на

Визг тормозов разорвал метель пополам. «КамАЗ-бычок» Андрея Лагуна занесло на обледенелой колее, шипованная резина вгрызлась в ледяную кашу, и грузовичок встал поперек моста в двух метрах от пробоины в ограждении. Чёрные обломки крашеного железа торчали наружу, как сломанные рёбра. Внизу, под мостом, в свинцовой воде Усмани медленно гасли два жёлтых пятна — фары тонущей «Оки». Андрей выскочил из кабины, не заглушив двигатель. Снег резал лицо. Он подбежал к пробоине и глянул вниз. До воды было метров шесть. Сзади, по трассе, шли машины — фуры, легковушки, кто-то даже притормозил, моргнул аварийкой и поехал дальше. Никто не остановился. Он сбросил с себя ватник, скинул сапоги. Под ватником была только тонкая фланелевая рубаха. Прыгнул. Вода ударила в грудь так, что воздух выбило из лёгких разом, будто кулаком. Чёрная муть обожгла глаза. Андрей нащупал крышу машины ногой, нырнул вдоль водительской двери. Дверь не открывалась — заклинило от удара. Он вынырнул, хватанул воздуха, снова ушёл

Ржавая щеколда не поддавалась. Игорь дернул сильнее, и калитка скрипнула, повернувшись на петлях, которые, как он помнил, должны были давно отвалиться. Помнил он и другое: бурьян по пояс, провалившуюся крышу сеней, выбитое окно, заколоченное фанерой. Картину эту он вёз с собой 8 часов в плацкартном вагоне, потом ещё 40 километров на попутке по разбитой грунтовке, потом 3 километра пешком от поворота, где водитель не захотел заезжать в раскисшую колею. Картина не сходилась. Двор был вычищен. Под окнами — ровные грядки, обложенные побеленным кирпичом. У сарая аккуратно сложены дрова, поленница в человеческий рост, накрытая шифером. Дорожка от калитки до крыльца выложена битой плиткой, между плитками выдран мох. Сам дом стоял ровно, словно его подняли на новый фундамент. Наличники были выкрашены тёмно-синим, рамы — белым. На подоконниках, за чистыми стёклами, виднелись горшки с геранью. У крыльца стояли резиновые сапоги, аккуратно перевёрнутые подошвой кверху, чтобы не набралась вода. Ряд

Звон хрусталя под куполом белого шатра ещё висел в воздухе, когда Лиза подняла бокал и улыбнулась жениху. Струнный квартет вёл свою партию — что-то из Вивальди, лёгкое, прозрачное. На длинных столах горели свечи в серебряных подсвечниках, лилии в высоких вазах источали плотный сладкий запах, от которого у самой дальней двери шатра першило в горле. — Я, Елизавета Карелина, беру тебя, Артём… Голос невесты сорвался на середине фразы. Бокал выскользнул из её пальцев и медленно, как во сне, пошёл к мраморному полу. Звук разбившегося хрусталя совпал с глухим ударом — Лиза рухнула рядом со своим бокалом, и белое кружево платья растеклось вокруг неё, как пролитое молоко. Секунду в шатре стояла абсолютная тишина. Потом кто-то закричал. — Лиза! Лизонька! Жених стоял, не двигаясь. Лицо у него стало серым, рот приоткрылся, рука с обручальным кольцом застыла на весу. Гости вскочили, опрокидывая стулья. Мать невесты — высокая женщина в платье цвета слоновой кости — закричала так, что её голос прорез

— Врачом стать мечтаешь?! Иди мой цыганку-бомжиху в 12-й, — Регина швырнула грязную тряпку, и та шлёпнула Лену по щеке мокрой пощёчиной. В коридоре пахло хлоркой и подгоревшей кашей из столовой. Лампа под потолком моргала. Регина стояла, упёрев кулаки в широкие бока, белый халат натянут на груди, на пальце — золотой перстень с красным камнем. За её спиной, у поста, две санитарки прыснули в кулаки. Лена подняла тряпку с пола. Кафель был в разводах после ночной смены, под подошвой что-то хрустнуло — сухарь из чьей-то передачки. Она молча развернулась и пошла к ведру. — И ведро своё забери, отличница, — крикнула Регина в спину. — А то по запаху от тебя — будто ты сама с трассы. Санитарки опять засмеялись. Лена не обернулась. 19 лет. Сирота из деревни Калинино, что в 60 километрах по разбитой дороге. Общага при больнице, койка у окна, под подушкой — потрёпанный учебник анатомии. Год до подачи документов. Год отжимать эти тряпки. Она набрала в ведро горячей воды, плеснула из бутылки хлорки.

Каталка с грохотом влетела в приёмный покой. Колёса оставили грязный след по линолеуму — мокрая земля, кровь, что-то ещё, пахнущее придорожной канавой и бензином. Санитары отступили, как от прокажённого. Аркадий Белявский стоял у стойки, поправляя манжет халата. Он посмотрел на каталку, потом на часы, потом снова на каталку. Сморщился. — Это что? — С трассы. Дальнобойщик сбил, не остановился. Кто-то вызвал. — Документов нет? — Никаких. Белявский поджал губы. За окном выла сирена ещё одной скорой, ночь раскатывала по асфальту мокрый шум октября. На каталке лежал человек в чём-то, что когда-то было пальто. Седая щетина, серое лицо, разорванная штанина, под ней — кость, торчащая косо, не как должно. На груди — тёмное пятно, расползающееся. — Бродяга, — сказал Белявский. Не вопрос. В дальнем конце коридора стоял Алексей Корнев. Он только что снял маску после плановой грыжи и ещё не успел сесть. Белявский повернулся к нему всем корпусом, медленно, как поворачиваются, когда уже знают ответ.