ИРОНИЯ СУДЬБЫ

Рассказ.Глава 4. Лето в городе наступило внезапно, как всегда бывает в северных широтах, — после короткой, но звонкой весны вдруг ударил зной, и воздух стал тягучим, как мёд, а пыль на мостовой поднималась столбом от каждого проезжающего экипажа. Дни стояли долгие, светлые, и солнце не уходило за горизонт до позднего вечера, окрашивая небо в густые персиковые тона, от которых кружилась голова. Таисия сидела у открытого окна в своей маленькой комнатке, и ветер, пахнущий липой и нагретой черепицей, касался её лица, но не приносил облегчения. Она уже несколько месяцев знала, что носит под сердцем ребёнка. Это открытие пришло к ней в конце зимы, когда она ещё не привыкла к городской жизни, когда тоска по Трофиму была острой, как лезвие ножа. Она заподозрила неладное, когда у неё пропал аппетит, а по утрам её мучила тошнота. Тогда она тихонько, чтобы не беспокоить тётю Агафью, сходила к знахарке, что жила на другом конце улицы, и та, посмотрев на неё внимательными, тёмными глазами

Рассказ.Глава 3. Зима пришла внезапно — не постепенно, как обычно, а в одну ночь, когда ветер переменился, и с севера потянуло таким холодом, что даже река, ещё не успевшая замерзнуть до дна, покрылась тонким, хрупким ледком, который трещал под ногами, как стекло. К утру всё было белым: крыши, поля, дороги, кусты вдоль заборов — всё укуталось в пушистое, искрящееся одеяло, и воздух стал таким прозрачным и звонким, что каждый звук — скрип снега, лай собаки, далёкий удар колокола — разносился на версты, будто мир сделался огромным колоколом. Трофим проснулся от света. Солнце, ещё низкое, зимнее, било прямо в окно, отражаясь от снега, и в избе стало нестерпимо ярко, даже больно глазам. Он лежал на лавке, накрытый тулупом, и смотрел на морозные узоры, что распустились по стёклам за ночь — причудливые, как папоротники, как ветви неведомых деревьев. В доме было холодно: печь прогорела ещё затемно, и дыхание вырывалось изо рта белым паром. Трофим нехотя поднялся, накинул армя

Рассказ.Глава 2 День разгорался медленно, как уголёк, в который долго дуют, прежде чем он вспыхнет. К полудню солнце поднялось в зенит, и небо над деревней стало белым, выгоревшим, без единого облачка, — будто кто-то выстирал его в ледяной воде и развесил сушиться над самыми головами. Зной стоял такой, что даже листья на деревьях поникли, свернувшись в трубочки, и лишь кузнечики заливались в траве с неослабевающей яростью, разрывая тишину на тысячи мелких осколков. Трофим вернулся домой к обеду, но в избе было пусто. Устинья куда-то ушла — он нашёл на столе чистую рубаху, выглаженную до хруста, и рядом — кружку парного молока, прикрытую марлей от мух. Простыня на кровати была перестелена, пол подметён до скрипа, а на подоконнике стоял букет полевых цветов — ромашек и синего колокольчика, — которые Устинья всегда собирала по утрам. Трофим провёл пальцами по лепесткам, чувствуя, как внутри что-то мучительно сжимается. Она так старалась для него, она всё делала для него,

Рассказ. Глава 1. Глава первая Трава стояла по пояс — густая, сочная, с тонким пряным запахом, который смешивался с горячим дыханием земли. Трофим молча поправил косу, провёл большим мозолистым пальцем по лезвию, проверяя остроту, и снова глянул вдаль. Там, за полем, за рекой, за тёмной полосой леса, небо уже начинало сереть, будто кто-то осторожно подмешивал в синь первую, робкую тушь вечера. Солнце клонилось к закату, и косые лучи его пронизывали воздух золотистой пыльцой, оседая на плечах, на бороде, на траве, превращая обыденное поле в нечто почти священное. Рыжая борода Трофима — густая, непокорная, с редкой проседью у самого подбородка — горела в этом свете огненно, словно у самого лешего, что, по деревенским байкам, водился в старом ельнике. Широкие, мощные плечи его привычно разворачивались в такт движению, но сейчас он стоял неподвижно, только ветер теребил выбившуюся из-под рубахи прядь волос. Синие глаза, обычно ясные и весёлые, сегодня смотрели хмуро, исподлобь

Рассказ.Глава 4. Прошла осень. За ней пришла зима — лютая, снежная, с метелями, которые заносили окопы по самую бровку. Фрол почти не выходил из мастерской . Он работал дни и ночи, сменяя других мастеровых, когда те падали от усталости. Его руки покрылись новыми шрамами — ожоги от раскалённого металла, порезы от осколков, которые он доставал из чужих тел, когда помогал санитарам. Он не считал себя героем. Он просто делал то, что умел, и делал это так, будто от каждого удара молота зависела чья-то жизнь. За окном ревели моторы, взрывались снаряды, где-то кричали раненые. Но Фрол уже не обращал на это внимания. Он научился отключать страх, как отключают свет в комнате. Внутри него осталась только пустота и работа — бесконечная, монотонная, спасительная. Однажды вечером, когда снег за окном валил густыми хлопьями, в мастерскую зашёл связист. Он был весь в белом, с отмороженными щеками, и протянул Фролу запечатанный треугольник. — Тебе письмо, — сказал он. — С тыла. Из како

Рассказ.Глава 3. Тот день начался как все. Фрол встал в четыре утра , умылся ледяной водой из рукомойника, перекрестился на икону и вышел в кузницу. Утро было тихим, даже слишком тихим — птицы не пели, ветер не шевелил листву на берёзах, и небо затянуло плотной серой пеленой, которая висела низко, почти касаясь крыш. Прокофий уже раздул горн. Он стоял спиной к двери, и Фрол сразу заметил, что старик сегодня молчаливее обычного. Обычно он бурчал что-то себе под нос, покрикивал на мехи, ругал уголь. А сегодня он просто ковал, размеренно и тяжело, будто пытался выбить из железа что-то, что сидело у него внутри. — Доброе утро, — сказал Фрол, беря клещи. Прокофий не ответил . Он ударил молотом ещё раз, потом опустил его и вытер лицо рукавом. Только тогда Фрол увидел, что глаза у него красные, будто он не спал всю ночь. — Ты чего, Прокофий Петрович? — спросил Фрол встревоженно. Кузнец тяжело вздохнул, положил молот на наковальню и повернулся к нему. В его взгляде было что-т

Рассказ.Глава 2. Прошёл месяц. Фрол перестал считать дни — они слились в один длинный, тягучий день, который начинался с петухов и заканчивался, когда на небе зажигались первые звёзды. Он уже не просыпался от холода — тело привыкло, поднялось в четыре само, как старый будильник. Он научился раздувать мехи так, что огонь в горне ревел ровно и мощно, научился подавать Прокофию клещи, не глядя, научился не морщиться от искр, которые впивались в руки. Руки его стали другими. Ладони покрылись мозолями, жёсткими, как подошва. Пальцы научились держать молоток, не дрожа . Прокофий иногда кивал ему, когда тот делал что-то правильно, и этого кивка Фролу было достаточно. Но дома, за ужином, он по-прежнему чувствовал себя чужим. Прокофий молчал, Аксинья суетилась, ставя на стол, а Ульяна — эта рыжая девочка с цепкими глазами — смотрела на него так, будто он сидел на её месте. — Ты сегодня опять углём весь стол измазал, — сказала она в один из вечеров, когда Фрол протянул руку за

Рассказ.Глава 1. Фрол никогда не видел такой грязи. В городе, на мостовой, грязь была серой и жидкой, её смывали дожди и разгоняли трамваи. Здесь, на просёлочной дороге, она была чёрной, маслянистой, она чавкала под колёсами телеги и брызгала на сапоги мелкими комьями, которые приходилось счищать палкой.

Рассказ. Глава 5. БЕЗДНА Апрель ворвался в степь стремительно и шумно. В одну ночь лопнул лёд на реке, и она пошла, взламывая берега, унося за собой остатки зимней спячки. Анка проснулась от этого гула — далёкого, мощного, похожего на канонаду, но не страшного.

Рассказ. Глава 4. БЕЗДНА Октябрь выстудил землю. Ночами стояли такие морозы, что вода в ведре замерзала до утра, и Анка просыпалась от холода, который пробирался даже сквозь ватник. Она вставала затемно, растапливала печку, ставила кастрюлю с картошкой. Дети спали вповалку, прижавшись друг к другу — как щенки, как телята в том вагоне, где всё началось. Анка смотрела на них и считала: двадцать три. Столько осталось из тех, кто был весной. Некоторые уехали в другие детдома, некоторых забрали родственники, выжившие в эвакуации. Но двадцать три всё ещё были здесь, и она чувствовала ответственность за каждого. Особенно за Зину, Олю и Илью. Илья понемногу оттаивал. Он перестал сидеть в углу, начал есть, начал говорить. Оказалось, что он из-под Ржева, где был страшный бой, где его мать погибла у него на глазах — осколком, прямо в грудь. Он не плакал, рассказывая это, просто смотрел в одну точку и перебирал пальцами край рубашки. Анка не настаивала, не пыталась утешить слова