МИР ИЛЛЮЗИЙ | Леся Браун

Три тысячи рублей за абонемент в бассейн. Две тысячи пятьсот – за таблетки от спины. Я думала, что бассейн заменит таблетки: проплыву километр три раза в неделю, спина отпустит, и две с половиной тысячи останутся в кармане. Бухгалтерия простая. Настолько простая, что я не учла главного: абонемент – три тысячи, а таблетки никуда не делись, потому что спина на пенсии не спрашивает разрешения. Итого: минус пять с половиной тысяч из двадцати трёх. На лекарства и на воду. Семнадцать с половиной – на всё остальное: квартплату, еду, проезд. Пенсия тренера ДЮСШ после двадцати восьми лет на бортике. Новосибирск, однушка тридцать три метра на Затулинке. Сын Денис в Красноярске, звонит раз в месяц, «мам, всё нормально?» – и трубку. Ошибка в расчёте. Глупая, бухгалтерская. Но именно из-за неё я каждый вторник и четверг надевала купальник и шла в «Нептун» – потому что раз уже заплатила, надо ходить. А там – вода. А вода для меня – как для других людей воздух. Я – Вера Ильинична Кошелева, шестьдесят

Крючок мелькал между пальцами, нить бежала ровно, ажур рос веером – и я не сразу заметила, что квитанция за квартплату торчит из кармана халата. Семь тысяч шестьсот. Из двадцати одной с половиной – пенсии за тридцать четыре года в бухгалтерии автобусного парка. Минус лекарство от давления, минус хлеб-молоко-крупа, минус мужу Сергею на сигареты, которые он «бросает» третий год, – и до конца месяца остаётся столько, что в аптеку за витаминами уже не зайдёшь. Я сидела на скамейке во дворе, под сиренью. Июнь, вечер тёплый, кошка Маруся дремала на асфальте, свернувшись рыжим бубликом. Клубок мерсеризованного хлопка лежал в сумке – белый, с шелковистым блеском. Последний из старых запасов. Новый такой стоит сто рублей за моток, а на косынку надо два – двести рублей удовольствия, которое я себе позволяю, потому что вязать – это дышать. Без этого мне плохо, как без воздуха. Вязала я всю жизнь. Маме – шаль на юбилей, дочери Кате – жилетку на выпускной, соседке Анне Семёновне – салфетку на тумбо

Рулетка лежала на подоконнике – жёлтая, с обломанным зажимом, привычная, как собственная рука. Тридцать два года я носила такую в кармане халата на «Тулаточмаше», и вот она снова тут, только завод давно без меня, а я – без завода. Двадцать две тысячи рублей – моя пенсия после тридцати двух лет инженером-проектировщиком. Хватает на квартплату, на гречку, на лекарство от давления и на чай без сахара, потому что сахар тоже подорожал. Когда стоишь в аптеке и перекладываешь с полки обратно пачку витаминов, потому что восемьсот рублей – это три дня до пенсии, начинаешь считать не рублями, а днями. Стиральная машина загудела в четверг, а в пятницу встала. Мастер почесал затылок, назвал пятнадцать тысяч и ушёл. Пятнадцать тысяч – это почти моя пенсия целиком. Я села на табуретку в ванной, посмотрела на мокрое бельё в барабане. Потом достала, отжала руками и развесила на балконе. Дочь Ирина приехала в субботу. Тридцать восемь лет, менеджер в строительной компании, вся в телефоне. – Мам, хватит

Зонт сложился пополам в первый же порыв, прямо у автобусной остановки, и две спицы пробили купол насквозь, а новый автомат в переходе стоил девятьсот рублей, которых у меня в кошельке было ровно семьсот сорок. Я стояла под козырьком, держала эту мокрую тряпку на сломанном каркасе и считала. Девятьсот за зонт. Минус семьсот сорок, что есть. Плюс лекарство Лёве в среду, рублей на четыреста. И до пенсии ещё девять дней. Девять дней, девятнадцать тысяч двести в месяц, и вот стою я, Римма Захаровна Бортник, шестьдесят семь лет, тридцать восемь из них за верстаком в галантерейном ателье, стою и не могу позволить себе зонтик. Смешно даже. Стою и смеюсь сама над собой, тихо, чтоб люди на остановке не оборачивались. Дождь по козырьку барабанит, мимо машины шуршат, а я держу сломанный зонт и не знаю, плакать или хохотать. Я ведь эти зонты чинила тысячами. Спицы меняла с закрытыми глазами, коронки паяла, тросики перетягивала, заклёпки сажала так, что мастер из соседнего ателье приходил смотреть,

Каждую ночь я засыпала под стук капли в тазик. Зелёный, эмалированный, с отколотым краем – он стоял в прихожей под самой протечкой с апреля. Я думала, просохнет к лету. Не просохло. Капало теперь чаще, и на потолке вокруг пятна начала отслаиваться побелка. Ночью лежишь в темноте и слушаешь: кап, кап, кап. И каждая капля – напоминание: ты не можешь починить собственную крышу. Дом, в котором мы прожили сорок лет. Шифер треснул в двух местах. Мастер Юра с соседней улицы пришёл, потыкал пальцем, назвал сумму и ушёл. Сорок пять тысяч. Пенсия у меня – девятнадцать тысяч пятьсот. Тридцать четыре года в школе, география, контурные карты, два шкафа наглядных пособий, которые я сама клеила из вырезок. Девятнадцать пятьсот. Из них четыре с лишним – коммуналка, лекарства от давления – ещё тысяча. Остальное – на еду, на мыло, на корм коту. Сорок пять тысяч – это больше двух моих пенсий. Где их взять, я не представляла. Муж Геннадий, ему шестьдесят восемь, бывший электрик, сидел на кухне и чистил ры

Колбасу я положила обратно на полку. Подержала в руке, посмотрела на ценник – четыреста с лишним за палку – и положила. Взяла вместо неё пачку маргарина за полтинник и кости на бульон, мясник Семёныч мне их по-соседски отбирает. Девочка-кассирша смотрит, ждёт. А у меня в кошельке после аптеки – пара сотен мятых до самой пенсии, и пенсии той ждать ещё десять дней. – Всё? – спрашивает кассирша. – Всё, дочка. Хватит с меня. Вышла из магазина, прижала пакет к груди и иду себе, не оглядываюсь. Стыдно мне не было – привыкла за столько лет. Когда пенсия восемнадцать с половиной, а из неё половина уходит на отопление да на таблетки от давления, тут не до колбасы. Картошка, крупа, хлеб – и живи. Последние дней десять до пенсии я всегда так, на постном, не впервой. Зовут меня Раиса Фёдоровна Кологривова. Тридцать восемь лет я отстояла у плиты – сперва в заводской столовой, на горячем цеху, потом в кафешке при автовокзале. Котлеты крутила вёдрами, супы варила на сотню человек разом, тесто месила

Девятнадцать тысяч двести рублей. Я двигала косточки по счётам туда-сюда и смотрела, как они упираются в самый край рамки. Дальше двигать некуда, а месяц ещё длинный, как зимняя ночь. Считала вслух, чтоб не сбиться. На лекарства Михаилу – две с половиной, без них он не он, давление скачет. За свет с перерасчётом – тысяча восемьсот, бумажка вчера в ящике лежала, я её три раза перечитала, всё думала, не ошиблись ли. Квартплата набегает. Хлеб, крупа, молоко – что подешевле. И выходило по косточкам, что последнюю неделю до пенсии нам с дедом жить на воздухе да на старых запасах. – Нин, ты опять со своими дровами сидишь, – Михаил заглянул на кухню, в трусах и майке, чесался спросонья. – Калькулятор тебе купил, лежит без дела. Кнопки нажми, и всё. – На калькуляторе не думается. На счётах – видно. Видно было плохо. Совсем плохо было видно. Холодильник наш, «Бирюса», которому годков поболе, чем нашей Ленке, всю ночь подвывал, скулил на одной ноте, а к утру замолчал совсем. Я открыла дверцу – а

Слуховой аппарат стоил сорок две тысячи пятьсот. Я записал это число на обороте направления, в очереди к сурдологу, огрызком карандаша, и вышло так криво, будто рука сама не верила. Пенсия у меня девятнадцать тысяч четыреста. Я отнял в уме, сел на скамейку в коридоре поликлиники и сидел. Получалось, что слышать снова я смогу года через два. Если ничего не сломается. А у меня всё ломалось по очереди, аккуратно, как по записи: сперва холодильник, потом зубы, теперь вот уши. – Аркадий Тимофеевич, вам бесплатно положено, через комиссию, – сказала врач. – Но это очередь. Полтора года, может, два. Я кивнул. Правым ухом я её почти не слышал, читал по губам. Левое ещё держалось, но и оно уставало к вечеру, как старая лампа – сперва моргнёт, потом гаснет. Я научился жить вполуха. Поворачивался к людям левым боком, садился в гостях так, чтоб говорящий был слева. Со стороны, наверно, казалось, что я гордый или глуховатый на голову, а я просто ловил остатки звука тем ухом, что ещё работало. Дома Р

В тот день, когда меня сократили, я пришла домой и впервые в жизни не знала, чем занять руки, привыкшие к клавишам. Руки у меня всю жизнь были при деле. С пяти лет за инструментом – музыкальная школа, училище, институт, потом сама стала учить. Пальцы мои помнят больше нот, чем я слов. И вот эти руки оказались никому не нужны. Я сидела на кухне, клала их на стол ладонями вниз и смотрела – длинные, сильные ещё пальцы, с короткими ногтями, как положено пианистке. Подняла глаза к тёмному окну, а там моё отражение: маленькая прямая старуха, тёмные волосы с серебром у висков гладко зачёсаны, очки на цепочке, глаза серо-зелёные, цепкие, какими я тридцать шесть лет учеников насквозь видела. Стою, гляжу – учительница. Бывшая, выходит. Куда вас теперь? Музыкальную школу нашу не закрыли, нет. Её, как теперь говорят, оптимизировали. Слили с соседней, ставки урезали. А меня, проработавшую за инструментом тридцать шесть лет, пригласили в кабинет и объяснили молодым уверенным голосом, что преподавате

Оркестр наш расформировали в среду, а уже в четверг я сидел дома с баяном на коленях и не знал, кому он теперь нужен, этот баян, и кому теперь нужен я. Сорок лет я отыграл при Доме культуры. Сорок. Свадьбы, юбилеи, проводы в армию, встречи ветеранов, отчётные концерты – всё через мои руки, через эти вот мехи прошло. А пришла новая директорша, молодая, деловая, посмотрела сметы и сказала: оркестр – это нерентабельно. Нерентабельно, вот какое слово. Распустили нас всех, ставки убрали. Кому пенсия, кому на улицу. Мне – пенсия. Двадцать одна тысяча. Я в этом оркестре с молодости. Нас семеро было: я на баяне, Палыч на трубе, Семёныч на барабане, девчата на домрах. Мы весь город озвучивали – ни одно событие без нас. Первомай – мы играем на площади. Проводы зимы – мы у горки. Свадьба у директора завода – нас зовут. Помер кто заслуженный – мы за гробом, марш играем. Сорок лет город под нашу музыку женился, хоронил, плясал. А теперь, значит, нерентабельно. Палыч-то, трубач, как узнал, что распу