Лана Лёсина | Рассказы

В свои пятьдесят четыре года Игорь выглядел человеком, у которого жизнь не просто сложилась, а зацементировалась в идеальной, дорогой форме. Зеркальные стекла его загородного отельного комплекса отражали вековые сосны, ухоженные газоны и безупречно спроектированные альпийские горки. Этот бизнес он строил больше двадцати лет, выверяя каждый шаг, каждый вложенный рубль. Он был крепок телом, подтянут, обладал авторитетом человека, чье слово в городе приравнивалось к закону. Но сегодня, сидя в кресле своего просторного кабинета, Игорь смотрел на собственные руки и чувствовал, как под ногами расползается невидимый, но глубокий разлом. Мина, которую он сам заложил под фундамент своего семейного благополучия несколько месяцев назад, была готова взорваться. И самое страшное — он не мог сделать ни одного движения, чтобы предотвратить катастрофу. Дверь кабинета мягко приоткрылась, и вошла Вероника. В свои пятьдесят она сохранила ту изящную, хрупкую осанку, которая когда-то пленила Игоря. Вероник

Запах прибитой дождем, пыли и приторно-сладкий аромат палой листвы всегда возвращали Наталью в тот сентябрь. Школьный стадион на окраине их небольшого провинциального городка казался бесконечным, а круги на осеннем кроссе — изнурительными. Кира всегда бежала первой. Ее светлый хвост мелькал впереди, задавая ритм всей группе, увлекая за собой остальных. Они дружили с начальной школы, деля на двоих секреты, учебники и одну большую мечту на будущее. Но на третьем круге Кира вдруг резко сбилась с шага. — Ты чего? — Наталья поравнялась с ней, тяжело дыша и пытаясь удержать темп. — Сдаешь позиции, чемпионка? Кира не ответила. Ее лицо серого, почти воскового оттенка пугало. Она ловила ртом воздух, прижав ладонь к правому боку, и губы ее быстро синели. — Нормально, — выдавила она сквозь зубы, пытаясь улыбнуться. — Просто... дыхалка сбилась. Погода дурацкая, воздух тяжелый. — Давай шагом, ну его, этот зачет, — Наталья перепугалась и схватила ее за локоть, чувствуя, какая Кира ледяная, несмотря

Андрей Степанович совершенно не умел жить без расписания. Сорок лет его день был размечен по минутам: планерки в строительном тресте, выезды на объекты, бесконечные согласования чертежей, споры с поставщиками до хрипоты. Его волевого напора хватало, чтобы выбить дефицитный кирпич или согласовать перенос кабельной линии в обход министерских запретов. Именно тогда, на пике своей номенклатурной силы, он сумел отхватить огромный участок в элитном пригородном поселке и возвести там монументальный двухэтажный дом — с толстыми стенами, подвалом и огромной верандой. Дома же Андрей Степанович превращался в абсолютно беспомощное существо. Он искренне не знал, где лежат его чистые носки, как функционирует стиральная машина и с какой стороны подходить к газовой плите. Всем этим бесшумно заведовала Мария. Мягкая, тихая женщина, она жила исключительно ради мужа. Детей Бог им не дал, и всю нерастраченную нежность Мария вложила в дом и мужа. Тем более, муж вышел на пенсию и требовал постоянного вниман

— Эй, Чучело! Опять отцовский парус донашиваешь? Свистать всех наверх, а то утонешь в собственных обносках! — выкрикнул кто-то из матросов с причаленной баржи, со смехом сплевывая в воду. Родион подтянул тяжелые брезентовые рукава, которые упрямо сползали на ладони, мешая двигаться. Огромный отцовский штормовой плащ-дождевик висел на его худощавом теле серой промасленной палаткой, волочась по грязным доскам настила. Этот плащ достался ему от массивного отца и насквозь пропитался запахами старой олифы, мазута и тяжелой портовой работы. В жестком коконе подросток выглядел нелепым пугалом, но денег в семье не водилось. Свою внешнюю невзрачность он компенсировал знаниями из книг по навигации и черчению, которые читал допоздна при блеклом свете коптилки. На самом краю бетонного пирса сидела Калерия. Дочь мелкого местного судовладельца носила чистые синие туфли и белоснежную ленту в волосах, которая казалась Родиону самым чистым предметом во всем их запущенном портовом поселке. Он целый день

Залитый светом зал Академии художеств гудел. Выпускная серия Эвелины — монументальные силуэты городов в акварельной дымке — собрала плотное кольцо критиков. Профессор Валерий Николаевич долго разглядывал центральное полотно, где сквозь бетонные тучи пробивался пронзительный луч солнца. — Ты видишь воздух, Эля, — тихо произнес учитель. — У тебя редчайший дар — заставлять камень дышать. Храни это. Твое будущее огромно, не смей разменивать чистый огонь на сухие коммерческие кирпичи. Эвелина смущенно улыбалась. Ей казалось, что весь мир лежит перед ней. Но в первом ряду зрителей стоял Владислав. Его безупречный дорогой костюм и холодный, оценивающий взгляд выбивались из общей атмосферы. Он не смотрел на картины. Он смотрел на Эвелину с прагматичным торжеством человека, знающего цену всему. *** Спустя полгода от этого триумфа не осталось и следа. Эвелина сидела на кухне, перед ней лежали таблицы сметного планирования. Она забросила подрамники в кладовку и устроилась аналитиком в строительну

Не родись красивой 2 - 60 Начало В тот день Полина, как всегда, сидела возле кровати танкиста. Он лежал неподвижно, тяжело дышал, а она тихо говорила с ним, не надеясь услышать ответ. Ей казалось, что человеку легче, когда рядом звучит живой голос. — Сегодня к нам мальчишку привезли, — негромко рассказывала она, осторожно поглаживая его по здоровой руке. — Совсем ребёнок... Двенадцать лет. Сын полка. Без руки остался. Ему операцию делали. Я всё рядом стояла... Знаешь, он ведь ни разу не закричал. Только губы искусал до крови. Такой маленький, худенький, а терпел... Господи, сколько же силы должно быть в таком ребёнке... Она замолчала на мгновение, словно снова увидела перед собой бледное мальчишеское лицо. — Смотришь на таких и думаешь: откуда только берётся эта стойкость? Наверное, война быстро делает детей взрослыми. Жалко их... Очень жалко... Полина задумчиво посмотрела в окно, а потом снова перевела взгляд на неподвижного танкиста. — У меня ведь тоже есть племянник... Петя. Такой

Сон Евдокии Романовны разорвался внезапно. В глаза ударил слепящий, мертвенно-белый луч мощного фонаря. Старуха не успела даже вскрикнуть — тяжелая, пахнущая сыростью и чужим потом, ладонь жестко вжалась в ее лицо, вдавливая губы в беззубые десны. Сверху навалилось что-то массивное, лишая возможности вздохнуть. Романиха рванулась было всем своим иссохшим, восьмидесятилетним телом, но сила нападавшего легко подавила это скорбное сопротивление. В рот толкнули тугой, жесткий ком ткани — старое полотенце, пахнущее пылью. Следом затрещала веревка. Грубые узлы стянули запястья за спиной, до боли врезаясь в истончившуюся кожу, затем онемели лодыжки. Последним штрихом стала плотная повязка, намотанная поверх глаз в несколько слоев, погрузившая мир в абсолютную, удушливую тьму. Сердце Романихи колотилось где-то в самом горле, готовое вот-вот разорваться. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную», — беззвучно, одними мыслями зашептала она, утыкаясь лицом в подушку. Паника отступал

Не родись красивой 2 - 59 — Ты чего тут сидишь? — удивлённо спросила она. Полина быстро подняла голову и торопливо вытерла глаза. — Да так... ничего. Нина подошла ближе. — Что случилось, Полина? — Наверное... устала. Нина даже растерялась. Она слишком хорошо знала свою подругу. За всё время, что они работали вместе, Полина ни разу не пожаловалась на усталость. Даже тогда, когда сутками не выходила из операционной. Даже тогда, когда еле держалась на ногах после тяжёлых смен. Поэтому сейчас Нина сразу поняла: дело совсем не в усталости. Но расспрашивать не стала. Вместо этого она снова улыбнулась, положила руку Полине на плечо и слегка потрясла её. — А у меня есть средство от твоей усталости. Полина словно не услышала. Она всё так же сидела, глядя куда-то в пол. Нина тихонько наклонилась к ней. — Ну, Полина... Посмотри на меня. Полина медленно подняла глаза. Нина улыбалась так широко, что невозможно было не улыбнуться в ответ. — У меня для тебя сюрприз. — Какой сюрприз? — безразлично с

Не родись красивой 2 - 58 В памяти Полины всплыл Верхний Лог. Далёкий, мирный, довоенный. Вспомнился Митька Завиваев — худой, упрямый, вечно голодный мальчишка, который цеплялся за жизнь с таким же отчаянным упорством, как этот тяжелораненый человек в отдельной палате. Тогда казалось, что судьба сделала всё, чтобы его сломать. Никому не нужный, сирота, почти ребёнок, он выжил. Выстоял. Не пропал. Не озлобился. Учился, работал, пробивался вперёд и в конце концов добился того, о чём мечтал. Только всё это произошло уже без неё. От этой мысли внутри болезненно кольнуло. Давняя боль вдруг напомнила о себе так отчётливо, будто всё случилось вчера. Полина глубоко вздохнула и чуть качнула головой, словно старалась прогнать ненужные воспоминания. — Ну что ты задумалась? — спросила Нина. Полина подняла глаза. — Да так... Нина хитро улыбнулась. — Ну что, пойдём тогда навестим Фролова? Полина невольно усмехнулась. — Пойдём. Они взяли кружку с водой и пошли по длинному госпитальному коридору. Че

Запах ладана и старого воска въелся в тяжелые дубовые половицы пригородного дома так прочно, что не выветривался даже в самый жаркий июльский зной. Петр любил, чтобы всё в доме было по его строгому уставу: иконы в красном углу начищены до зеркального блеска, обед подан ровно в два часа дня, а любые разговоры велись только по делу и исключительно вполголоса. Ольга жила здесь одиннадцать лет, став второй женой Петра после того, как его первая супруга тихо угасла от болезни, оставив ему шестилетнюю Дашу. Все эти долгие годы Ольга училась быть незаметной, бесшумной и покорной, потому что гнев Петра, человека глубоко и истово верующего в свою религиозную непогрешимость, был по-настоящему страшен для домашних. Ольга зашла в комнату падчерицы без стука, неся в руках аккуратную стопку выглаженного постельного белья. Семнадцатилетняя Даша сидела прямо на полу в узком проходе между кроватью и платяным шкафом, уткнувшись лицом в колени. Её хрупкие плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыдани