Деньги и судьбы | РАССКАЗЫ

— Паша, у твоей мамы амнезия или у нас дома филиал бюро добрых услуг, о котором я забыла? — Полина сбросила туфли и уставилась на мужа, который увлеченно соскребал со сковороды остатки утренней яичницы. Паша замер с вилкой в руке, силясь придать лицу выражение крайней невинности, что при его комплекции крупного добряка всегда выглядело комично. — Поля, ты о чем? Мама просто заходила. И Алена с ней была. Они... ну, навещали. — Навещали они, судя по всему, мой холодильник, — Полина прошла на кухню, открыла белую дверцу и с грустной улыбкой осмотрела пустые полки. — Куда делся килограмм свиной шейки, которую я мариновала на ужин? И почему в банке с растворимым кофе сиротливо плещется одна чайная ложка? Паша, июнь на дворе, жара, люди на дачах должны спины гнуть, а твои родственницы совершают набеги на наши припасы, словно печенеги на Русь. На календаре плавилась середина июня, асфальт за окном пятиэтажки источал зной, а в квартире Полины и Паши назревал очередной раунд семейной дипломатии

— Куда это ты чемодан потащила? — Максим замер в дверях кухни, дергая плечом. — На дворе середина июня, жара, ты куда намылилась? — На дачу я собралась, дорогой, — Алла аккуратно уложила поверх летних вещей старый, но надежный фен. — Сорняки сами себя не выдернут, да и ягоды притенить надо. — Не надо тебе на дачу, — Максим как-то странно кашлянул и уставился на микроволновку. — Там теперь мама живет. Алла опустила крышку чемодана. В воздухе отчетливо пахло подгоревшим тостом, который три минуты назад пытался изобразить их двадцатилетний сын Рома. Рома в это время как раз шумно искал в коридоре чистые носки, создавая звуковой фон легкого погрома. — В каком смысле — мама живет? — Алла повернулась к мужу. — Марина Владимировна решила сменить городскую квартиру на лоно природы, не предупредив хозяйку этого лона? — Ну чего ты сразу начинаешь, — пробормотал Максим, пятясь к холодильнику. — Ей доктор сказал, что нужен свежий воздух и покой. Она взяла такси и поехала. Алла мысленно сосчитала д

— Толя, твоя мама перешла на новый уровень финансовой эволюции, — Ирина с глухим стуком опустила на кухонный стол увесистый конверт из банка. — Теперь она должна не соседке три тысячи до получки, а полноценный миллион с хвостиком под гордые проценты. — Ириша, ну зачем сразу с порога про плохие новости, — Толя даже отпрянул от своей глубокой тарелки с окрошкой. — Может, это просто рекламный буклет, завлекают пенсионеров выгодными вкладами. — Вклады, Толечка, это когда туда несут, а тут настоятельно просят вернуть обратно, причем в режиме «вчера», — Ирина устало опустилась на табурет и поправила фартук. — Причем адрес указан наш, потому что твоя предприимчивая родительница прописана здесь. На дворе стояла середина июня, удушливая и липкая. Окна квартиры были распахнуты настежь, но вместо прохлады с улицы тянуло разогретым асфальтом и ароматом тополиного пуха, который упрямо забивался под москитные сетки. На плите остывал чайник, а в раковине сиротливо дожидалась своей очереди сковорода и

— Юра, ты морилку забыл, — Оля выудила из-за хлебницы литровую бутылку с темной жидкостью и поставила ее на край стола, прямо рядом с тарелкой, где остывали три сиротливых блинчика. — Твоя мама вчера трижды звонила, напоминала, что комод в прихожей ждет третьего слоя. Без морилки, говорит, историческая ценность теряется. Юра, дожевывающий бутерброд с сыром, торопливо сглотнул и потянулся за пластиковой бутылкой. На его лице отразилась такая глубокая забота о государственном достоянии в лице маминого комода, что Оля на секунду залюбовалась. Двадцать пять лет совместной жизни учили ее многому, но эта способность мужа проникаться скорбью по поводу некрашеной мебели матери до сих пор восхищала. — Да, Олечка, спасибо, чуть не упустил, — Юра аккуратно упаковал бутылку в видавший виды рюкзак, где уже весело позвякивали пассатижи, набор отверток и моток изоленты. — Мама говорит, там еще на балконе рама рассохлась. Надо подлатать, пока дожди не пошли, а то зальет нижние этажи, судов потом не об

— Если мы не продадим её сейчас, Вера Михайловна просто ляжет на рельсы, а у нас в семье, слава богу, никто Анной Карениной быть не планировал. Екатерина медленно опустила половник в кастрюлю со свежим щавелевым супом. Июнь накрыл пригород удушливой волной, в открытое окно кухни тянуло ароматом цветущей сирени и соседского шашлыка, а Ян стоял посреди двенадцатиметровой кухни в семейных шортах в крупную ромашку и вещал так, словно выступал на съезде народных депутатов. — Ян, дорогой, твоя мама не ляжет на рельсы по одной простой причине — у неё абонемент в поликлинику расписан на три месяца вперёд, — Катя вытерла руки о фартук с изображением весёлых поварят. — И вообще, давай проясним. Эту дачу строил мой отец. Своими, между прочим, руками. Инженерными. Из кирпича, который он выбивал по профсоюзной линии три года. С какого перепугу мы должны её продавать ради того, чтобы у твоей сорокалетней сестрицы Ирочки появилась вторая квартира для сдачи в аренду? — Ира несчастна, Кать, — Ян сделал

— Если этот пушистый тунеядец еще раз прицелится своим хвостом в мою сахарницу, я устрою ему персональный Юрьев день прямо с третьего этажа, — Александра задумчиво постучала ложкой по ободку чашки с остывающим чаем. — Юра, ты меня слышишь? Твоя сестрица перепутала нашу жилплощадь со швейцарским санаторием. Юра, уткнувшись в газету четырехдневной давности, только неопределенно хмыкнул. Ему, как истинному философу с тридцатилетним стажем семейной жизни, казалось, что если проблему не замечать, она рассосется сама собой, как синяк от удара об угол комода. Комод, кстати, тоже требовал ремонта, но в середине июня заниматься мебелью было выше юриных сил. На улице плавился асфальт, а в трехкомнатной квартире Саши и Юры плавились последние остатки здравого смысла. Все началось в прошлое воскресенье, ровно в семь утра, когда приличные люди еще досматривают третьи сны про путевку в санаторий. Звонок в дверь протрещал так неистово, будто за порогом стоял как минимум отряд судебных приставов. На п

— Помидоры, Мариночка, это вам не фунт изюма, им уход нужен ежедневный, — Кира Олеговна монументально возвышалась посреди пятиметровой кухни Марины, аккуратно складывая в стопку чистые пластиковые контейнеры. — А у Романа Александровича спина. Ты же не хочешь, чтобы твоего свекра парализовало прямо над грядкой с «бычьим сердцем»? Марина, которой в марте стукнуло пятьдесят пять, молча домывала сковородку. На дворе стояла середина июля — то самое благословенное время, когда асфальт в городе плавился до состояния пластилина, а в кармане у Марины лежал честно заработанный двухнедельный отпуск и оплаченная путевка в тихий санаторий под Кисловодском. Точнее, путевка лежала в тумбочке, но свекровь транслировала такие флюиды, будто этот клочок бумаги — личное оскорбление всей династии. — Кира Олеговна, у Романа Александровича спина болит исключительно в районе прополки, — отозвалась Марина, вытирая руки полотенцем со слегка полинявшим олимпийским мишкой. — Когда нужно ехать на рыбалку, он скач