МИР ИСТОРИИ и КУЛЬТУРЫ

— Выйду только в танковое, — отрезала она. И это говорила девушка, которая не могла ходить. Весной 1942 года, пока одни женщины шли в медсёстры и регулировщики, Нина Ширяева садилась за рычаги Т-34. С ранеными ногами. С выгоревшей мечтой о небе. И с упрямством, которое военком, судя по всему, запомнил навсегда. История Нины — это история о том, как человек не вписывается ни в одну клетку, которую для него приготовили. Она родилась 15 августа 1922 года во Владивостоке в семье военного. После гибели отца в железнодорожной катастрофе мать увезла детей в Бийск. Там Нина окончила школу и — что важнее — аэроклуб. Она летала на По-2 с той страстью, которую не объяснишь и не оправдываешь. Когда началась война, выбор был очевиден: части Московской противовоздушной обороны, разведывательные вылеты. Небо — её. Но небо не удержало. Во время одного из вылетов она была тяжело ранена в ноги. Летать — больше нельзя. Военком предложил медицину. Потом регулировщиком. Нина слушала, молчала и смотрела куд

Он выжил в четырёх ранениях, в двадцати осколках и пулях в теле, в горящем танке на перевале Кавказа. Его чуть не расстреляли. Не немцы. Свои. И случилось это из-за двух вёдер патоки. Осень 1942 года. Перевал Главного Кавказского хребта. Из сводного отряда молодого бойца Иона Дегена в живых осталось девятнадцать человек. Они держали перевал против горно-стрелковой дивизии "Эдельвейс" — элиты вермахта, обученной воевать в горах. Удержали. Взяли в плен целую роту. Потом их сменили, отправили на переформирование в Беслан. Там и случилось то, что могло стоить им жизни. Деген и его боевой товарищ Лагутин решили купить патоку у местной женщины рядом с паточным комбинатом. Не для себя — для всего отряда. Обычная солдатская хитрость: сладкое в войну ценилось как золото. Но из-за угла вырос офицер. Тыловой, кавказского вида, в чужой войне нашедший тёплое место. Он закричал, что они спекулянты. Выхватил пистолет. И получил кулаком по лицу — от парня, который только что вышел живым с перевала, гд

Лето 1941 года. Украина горит. Немецкие колонны идут вперёд — уверенно, методично, почти без сопротивления. И вдруг — лай. Сотни голосов разом. Это не тактика из учебника. Не предусмотрено никаким уставом. Просто горстка пограничников у украинского села Легедзино сделала единственное, что им оставалось: отстегнула поводки. То, что произошло дальше, вошло в историю как один из самых необычных эпизодов Великой Отечественной. В конце июля 1941 года сводный отряд пограничников Коломыйского погранотряда оборонял штаб 8-го стрелкового корпуса в селе Легедзино Черкасской области. Красная армия отступала по всей линии фронта. Штаб нужно было вывезти — и прикрыть отход. На пограничников шла немецкая колонна: около 30 танков, 60 мотоциклистов и два пехотных батальона. По самым скромным подсчётам — больше двух тысяч человек против нескольких сотен уставших, уже обескровленных бойцов. Соотношение сил, при котором любой здравомыслящий командир начинает думать об отступлении. Пограничники думали о д

Осень 1941 года. Киевский котёл только что схлопнулся — одна из крупнейших военных катастроф в истории. Сотни тысяч советских бойцов оказались в окружении. Большинство попали в плен. Некоторые прорвались к своим. А один двадцатилетний лейтенант три раза стоял в шаге от расстрела — и каждый раз уходил. Не потому что был везучим. Потому что был живым. Звали его Леонид Ефимович Беренштейн. Он родился в 1921 году в местечке Шпиков на Подолье, в семье часового мастера. Рано потерял отца. Мать работала на табачной артели, потом вышла замуж за ткача, и семья переехала в Киев. Ничего особенного — обычная история советского мальчишки из провинции. Но у Лёни была одна черта, которая потом не раз спасёт ему жизнь: он умел действовать в тот момент, когда другие замирали. В военно-артиллерийской спецшколе он занялся боксом. Стал чемпионом Украины. Параллельно окончил курсы механиков-телеграфистов и успел поработать на Киевском центральном телеграфе. В 1939 году поступил в Киевское пехотное училище.

Осень 1943 года. Псковская земля, деревня Турки-Перевоз. В оптическом прицеле — долговязый немецкий солдат. Повязка на правом глазу. Шрам на щеке. Он только что увидел своих убитых товарищей и застыл — оторопевший, нелепый, совершенно один. Палец лежит на спусковом крючке. До 170-й цели — один выстрел. Иван Терентьевич Ткачёв палец убирает. Этот момент не укладывается в привычную логику войны. Снайпер с 169 подтверждёнными целями, человек, о котором армейская газета «Фронтовик» писала, что за один день боя он поразил 28 противников, — не нажимает на курок. Не из страха. Не из слабости. По какой-то причине, которую он сам долгие годы будет объяснять неубедительно даже себе. Иван Терентьевич Ткачёв родился на Сумщине. Ещё в школе, в тридцатые, увлёкся движением «Ворошиловский стрелок» — советской программой подготовки метких стрелков, которая в итоге дала фронту тысячи обученных бойцов. К восемнадцати годам он был перворазрядником. На фронт попал в разведку, но всё изменил один выстрел —

— Согласно документам, мои предки — чистокровные арийцы, — заявил немец. Стоял прямо. Смотрел с достоинством. Ждал, что это что-то изменит. Не изменило. На советской земле его родословная не стоила ровным счётом ничего. И это, пожалуй, и есть главная история — не о войне, не о самолётах, а о том, как громко рассыпаются иллюзии, когда сталкиваются с реальностью. Нацистская Германия выстраивала целую архитектуру расового превосходства. Годами. Тщательно. С документами, учётами, родословными. Солдатам внушали: вы — высшая раса, другие народы это понимают и примут. Те, кто пришёл на чужую землю с этой верой, были искренни. В этом-то и была их проблема. Пока в берлинских кабинетах составляли таблицы расовой иерархии, над северо-западным фронтом летал майор Георгий Николаевич Конев. Бортовой номер 33. Этот номер он получил ещё в Китае — в боях против японцев, где заработал первый орден Красного Знамени. К началу Великой Отечественной на его груди уже красовались три таких ордена — в полку ни

Немцы были уверены: танк брошен. Никто не проверил. Просто прицепили тягач и потащили трофей к себе в тыл. А внутри сидел живой экипаж. История Гавриила Половчени — одна из тех, которые при любой другой эпохе стали бы сюжетом для голливудского кино. Но советские герои в Голливуд не попадают. Зато попадают в историю — тихо, без красной дорожки, иногда даже без памятника. Начиналось всё вполне обычно — по меркам января сорок второго. Половченя командовал батальоном в районе Торопецко-Холмской операции. Его Т-34 шёл впереди медлительных КВ — те не поспевали. Одиннадцатого января 1942 года танк в одиночку влетел в село Луги, где стояли немецкие части. Эффект внезапности сработал полностью: противник не ждал бронетехники, паника распространилась мгновенно. По разным оценкам, в том бою было уничтожено от нескольких сотен до двух тысяч солдат противника — цифра, в которую сложно поверить, пока не понимаешь, что такое паника в замкнутом пространстве деревни. Но вот что интересно: этот рейд ста

Пленные немцы попросили об одном: просто посмотреть на него. Не переговоры, не обмен. Они пришли к конвоиру и через переводчика объяснили: узнали, что этот человек находится в соседнем селе. Хотят увидеть. Вживую. Того, кто вселял в них ужас месяцами. Конвоир привёл. Трое пленных остановились. Перед ними стоял мужчина среднего роста, ничем не примечательный, в потрёпанной форме — и раздавал сахар деревенским детям. Они не поверили, что это он. Василий Голосов не выглядел как легенда. Пять классов образования, работа завхозом в школе до войны, никакого военного прошлого, кроме обычной срочной службы. Когда в 1941 году его призвали, он был таким же, как миллионы других — обычным советским мужчиной, которого война вытащила из мирной жизни и бросила в окоп. Но у него было кое-что, что не преподают ни в каком военном училище. Он умел ждать. И умел думать за противника. Большинство снайперов работали от обороны: замирали, ждали, когда враг обнаружит себя, стреляли. Голосов делал иначе. Он и

Он вылез из люка танка прямо в прицелы чужих автоматов. Безоружный. Без каски. Под прицелом двух десятков людей, которые минуту назад стреляли в его сторону из миномёта. И никто не нажал на курок. 1984 год. Афганская война шла уже пятый год. Официально советские войска оказывали «интернациональную братскую помощь народу Афганистана». На деле — воевали в горах с хорошо вооружёнными партизанами, которых снабжали через Пакистан при поддержке ЦРУ. Война не объявленная, не признанная, без чёткой линии фронта и без понятного противника. Кишлак Калайи-Биби. Около двадцати укреплённых дворов-крепостей. Бой шёл уже несколько часов. Сергей Погадаев, 27-летний командир, наблюдал в прибор наблюдения. Дистанция — около трёхсот метров. Где-то среди этих глинобитных стен работал миномёт. И вдруг — фигура на открытом месте. Женщина шла без чадры. В афганской деревне. Навстречу «неверным». С открытым лицом. Это было настолько невозможно в рамках местных законов шариата, что Погадаев мгновенно понял: ч

Геринг сказал это однажды — и все поняли, что правила больше не работают. «Кто здесь еврей — в люфтваффе решаю я». Это была не шутка. Это было признание того, что идеология разбивалась о реальность каждый раз, когда на кону стояла победа. История Третьего рейха принято читать как историю последовательного уничтожения. Нюрнбергские законы, звёзды Давида, концентрационные лагеря. Но у этой истории есть изнанка, которую не очень удобно вписывать ни в одну из привычных версий прошлого. По данным американского историка Брайана Ригга, задокументировавшего более 1200 подтверждённых случаев, в рядах вермахта и люфтваффе служили солдаты и офицеры с еврейскими корнями. Среди них — генералы. Двое из них были русскими. Нацистская расовая система имела для таких людей отдельное слово — «мишлинге». Так называли тех, в чьих венах текла и арийская, и еврейская кровь. Нюрнбергские законы 1935 года делили их на две степени: первая — один из родителей еврей, вторая — бабушка или дедушка. Формально мишлин