Душевные истории

Москва. Лето. Жара такая, что собаки прячутся в тень заборов, а торговцы на Красной площади обливают себя водой из вёдер. По улице идёт старик. Голый. Босой. На теле – ни клочка ткани, только тяжёлые железные вериги на шее и запястьях. Люди расступаются. Кто-то кланяется. Кто-то крестится. Никто не смеётся. Это Василий. Блаженный. Юродивый. Человек, перед которым вставал сам Иван Грозный. Он родился около 1469 года – в годы, когда Москва только-только начинала осознавать себя столицей. Отец отдал его в ученики сапожнику, когда мальчику исполнилось шестнадцать. И вот тут случилось первое странное. Пришёл купец, заказал сапоги. Попросил, чтобы 'покрепче, на года'. Василий рассмеялся. Громко, навзрыд. Мастер не понял. А Василий сказал: зачем ему сапоги на года, если он и дня не проносит? Купец ушёл. Умер на следующий день. После этого Василий снял одежду. Всю. Навсегда. И вышел на московские улицы. Ему было шестнадцать лет. Юродство продлится семьдесят два года – до самой смерти. Москва с

Она была молода, красива и чужая. Литовская кровь, католические корни, дерзкий нрав. Бояре возненавидели её задолго до того, как она получила настоящую власть. А когда получила – стали бояться. Елена Глинская. Мать Ивана Грозного. Женщина, которая правила Русью всего пять лет – но запомнилась так, будто правила вечность. Василий III женился на ней в 1526 году. Ему было сорок семь лет. Ей – около восемнадцати. Разница почти в три десятилетия. Ради этого брака великий князь совершил немыслимое: отправил первую жену, Соломонию Сабурову, в монастырь. Двадцать лет брака – и ни одного наследника. Московский государь не мог позволить себе остаться без сына. Бояре роптали. Соломонию любили. Она была своя – из старинного русского рода. А Елена? Племянница литовского авантюриста Михаила Глинского, перебежавшего из Великого княжества Литовского. Род не московский, повадки не русские. Говорят, Василий III ради молодой жены даже сбрил бороду. Для правителя того времени – поступок неслыханный. Бояр

Весной 1917 года по Петрограду ходила упорная молва: бывший царь вот-вот уедет в Англию. Говорили, что пароход уже готов, что кузен Георг прислал приглашение, что дни ожидания сочтены. А Николай сидел в Александровском дворце и записывал в дневник: погода, прогулка по парку, чтение вслух. Никакого парохода не было. Отречение случилось 2 марта 1917 года – в вагоне поезда, на станции Псков. Николаю было сорок восемь лет. Он отрёкся за себя и за сына Алексея – тринадцатилетнего мальчика с гемофилией, которого он не мог оставить одного на троне. Через шесть дней бывшего государя арестовали в Могилёве и под конвоем отправили в Царское Село. – Я хочу только одного, – сказал он генералу Алексееву перед отъездом. – Доехать до семьи. Его пустили. Но это был последний раз, когда кто-то выполнил его просьбу. Почему не бежал до ареста? Эти шесть дней – со 2 по 8 марта – единственное окно, когда Николай формально оставался свободным человеком. Но он провёл их в Ставке, в Могилёве, прощаясь с арми

В советское время об этом человеке не принято было говорить. Его имя вымарывали из документов, а происхождение тщательно скрывали. И тем не менее – именно он, сын еврейского мещанина из Житомира, сумел подняться до потомственного дворянства и дать начало семье, из которой вышел будущий вождь мирового пролетариата. Речь об Александре Дмитриевиче Бланке – деде Владимира Ильича Ленина по материнской линии. А до крещения его отца звали Израиль Мошевич Бланк. В некоторых документах – Сруль. Но как сын черты оседлости пробился в российское дворянство? И почему эту историю так упорно прятали? Израиль Мошевич Бланк был мещанином из Житомира. Жил небогато, занимался мелкой торговлей, растил двоих сыновей. Ничего выдающегося – обычная жизнь еврейской семьи в Российской империи начала XIX века. Но Израиль Мошевич понимал одно: для его детей в черте оседлости будущего нет. Ограничения давили со всех сторон – в образовании, в праве на передвижение, в выборе профессии. И тогда он принял решение, ко

В Оружейной палате Московского Кремля, среди сабель, кольчуг и парадных доспехов, хранится один из самых загадочных экспонатов русской истории – шлем, который на протяжении столетий называли шлемом Александра Невского. Он украшал герб Российской империи. Его изображение чеканили на монетах. Им гордились как символом русской воинской славы. Но стоит подойти ближе и присмотреться к золотой насечке на стальном куполе – и глаза натыкаются на строки, которые меньше всего ожидаешь увидеть на русском боевом шлеме. Арабская вязь. Цитата из Корана. Как слова из священной книги мусульман оказались на шлеме православного святого? И принадлежал ли этот шлем Александру Невскому на самом деле? Начнём с того, что сам шлем – предмет необыкновенной красоты. Стальной купол, покрытый золотой насечкой с растительным орнаментом. Наносник в виде стрелки, украшенный самоцветами. Навершие с маленьким шпилем. А по ободу – та самая надпись на арабском языке. Тринадцатый аят шестидесятой суры Корана: 'Обрадуй

Представьте: вам звонят из Кремля. Голос на том конце провода сообщает, что президент Российской Федерации решил наградить вас высшим орденом страны. Для большинства людей такой звонок стал бы событием всей жизни. Но в девяностые нашлись те, кто ответил на него отказом. Причём отказом громким, публичным и демонстративным. Кто эти люди и почему они отвергли награды из рук Бориса Ельцина? Давайте разбираться. Первым в этом списке стоит человек, чьё имя знал весь мир. Александр Солженицын вернулся в Россию в 1994 году после двадцати лет эмиграции. Вернулся не тихо, через Шереметьево, а громко – проехал всю страну поездом, от Владивостока до Москвы, встречаясь с людьми в городах и посёлках. Он видел, во что превратилась страна. Закрытые заводы. Нищие пенсионеры. Разгул криминала. В 1998 году Ельцин подписал указ о награждении Солженицына орденом Святого апостола Андрея Первозванного – высшей государственной наградой России. Писателю было 79 лет, и он к тому моменту уже не скрывал своего

Сентябрь 1789 года. Молдавия. Пыльная дорога, жара, солдаты валятся с ног. Впереди колонны скачет невысокий сухощавый человек в простом мундире. Ни золота, ни перьев. На вид – старик. Но глаза горят так, что молодые офицеры отводят взгляд. Это Суворов. И он торопится. Сто вёрст. Примерно столько отделяло его корпус от австрийских союзников, которых вот-вот раздавит турецкая армия у реки Рымник. У любого другого генерала Европы этот марш занял бы неделю. Минимум шесть дней. Таков стандарт: десять-пятнадцать вёрст в сутки, с обозами, с привалами, с построениями на каждом перекрёстке. Суворов прошёл это расстояние за двое с половиной суток. Его солдаты появились у Рымника, когда турки их не ждали. И разгромили противника наголову. Как? Почему русская армия двигалась в два-три раза быстрее любой другой армии в Европе? Ответ начинается не с карты и не с приказа. Он начинается с сапог. Европейские армии XVIII века маршировали красиво. Прусская пехота Фридриха II считалась образцом: ровные ше

Камера стояла напротив. Свет бил в лицо – мягко, но настойчиво. Маршал сидел прямо, как привык за десятилетия военной службы. Но руки выдавали волнение – пальцы чуть подрагивали на подлокотнике кресла. Шёл август 1966 года. Георгию Константиновичу Жукову было шестьдесят девять лет. Девять из них он провёл в опале – без должности, без трибуны, почти без права голоса. И вот ему наконец дали говорить. Перед камерой. На плёнку. Но то, что он скажет, не покажут ни через месяц, ни через год, ни через десять лет. Плёнки спрячут так надёжно, словно на них записана государственная тайна. Почему? Идея принадлежала Константину Симонову – писателю-фронтовику, военному корреспонденту, человеку, который сам прошёл войну и знал ей цену. Симонов задумал масштабный документальный проект о Великой Отечественной. Не парадный, не юбилейный – настоящий. С живыми голосами тех, кто принимал решения. И первым в списке стоял Жуков. К тому моменту маршал уже восемь лет жил в стороне от большой политики. В октяб

Во дворце его боялись больше, чем самого царя. Когда он входил в приёмную, разговоры стихали. Вельможи опускали глаза. Иностранные послы отмечали: даже люди, стоявшие выше по рождению, предпочитали уступить ему дорогу. Не из уважения. Из страха. Александр Данилович Меншиков – человек без родословной, без образования, без единого права на власть – три десятилетия держал в кулаке полстраны. И никто не смел ему перечить. Почти никто. Откуда он взялся – вопрос, на который историки спорят до сих пор. Одни считают его сыном придворного конюха. Другие утверждают, что в детстве он торговал пирожками на московских улицах. Сам Меншиков о своём происхождении говорить не любил. А когда получил титул светлейшего князя, и вовсе запретил упоминать прошлое. Достоверно известно одно: в середине 1680-х годов мальчишка оказался в окружении юного царевича Петра. И прилепился к нему намертво. Он был ровесником будущего императора. Бойкий, ловкий, готовый на всё. Пётр ценил таких. Не знатных, не заслуженных

Стол ломился. Двадцать, а то и тридцать блюд – и это в стране, где миллионы людей получали продукты по карточкам. Сталин садился во главе стола, оглядывал гостей и произносил что-нибудь вроде: 'Ну, кушайте. Зачем голодными сидите?' И попробуй откажись. Иосиф Джугашвили вырос в бедной семье в грузинском городе Гори. В детстве он знал цену куску хлеба – отец, сапожник, пил, а мать брала подработки, чтобы прокормить единственного выжившего сына. Лобио, мчади, простой сыр – вот и вся кухня его детства. Но прошли десятилетия. И тот самый мальчик из Гори стал хозяином самых необычных ужинов в мировой политике. В 1930-е годы сложилась традиция, которую хорошо знали все члены Политбюро. Поздно вечером, около десяти–одиннадцати часов, раздавался звонок. Это означало одно – Сталин приглашает на ужин. На Ближнюю дачу в Кунцево. Отказаться было невозможно. Хрущёв позже вспоминал, что эти приглашения воспринимались скорее как приказ. Ты ехал, даже если валился с ног от усталости. Гости – пять, семь