Кудрявый хвост | Жизнь с той-пуделем

Лосёнок появился на детской площадке в половине третьего. В это время двор обычно жил своей шумной жизнью: малыши копались в песочнице, бабушки обсуждали цены на лекарства, подростки сидели на качелях с телефонами, а мамы кричали издалека: Маша, не лезь на горку задом наперёд! Артём, не ешь песок! Кто взял самокат? И вдруг всё это оборвалось. Сначала послышался треск кустов за трансформаторной будкой. Потом из-за сирени вышло что-то длинноногое, мокрое, растерянное. Лосёнок. Не взрослый лось, конечно. Маленький ещё, хотя "маленький" здесь звучит странно: ростом почти с подростка, на тонких дрожащих ногах, с большими ушами и длинной смешной мордой. Шерсть на боках клочьями, на ногах грязь, глаза огромные, чёрные, испуганные. Он остановился возле качелей. И весь двор замер. Господи, это что? - прошептала женщина с коляской. Олень! - закричал мальчик из песочницы. Не олень, лось, - сказал кто-то из взрослых. А потом началось. Кто-то схватил ребёнка на руки. Кто-то достал телефон. Кто-то п

Ослика звали Кеша. Хотя, если честно, имя ему совсем не подходило. Кеша звучало легко, почти смешно. А он был старый, серый, угрюмый, с длинными ушами, потёртой спиной и таким взглядом, будто за свою жизнь видел слишком много детских ладоней, морковок, верёвок и взрослых решений, которые за него принимали без спроса. Он жил в маленьком контактном зоопарке при городском парке. Когда-то туда водили детей: погладить коз, покормить кроликов, посмотреть на пони, потрогать ослика за мягкий нос. На входе висела яркая вывеска, но краска давно выцвела, будка кассира стояла пустая, клетки перекосились, а зимой от всего этого места веяло такой заброшенностью, что хотелось пройти быстрее. Я работала рядом, в Доме детского творчества. И часто видела, как школьники после занятий задерживаются у забора. Кто-то смеялся над козами, кто-то кидал кроликам капусту, кто-то просто смотрел. А один мальчик приходил к Кеше каждый день. Его звали Рома. Десять лет, коротко стриженные волосы, куртка вечно расстёг

Старую корову звали Зорька. Хотя никакой "зорьки" в ней, честно говоря, уже почти не осталось. Когда я впервые увидела её на ферме, она стояла у дальней стены, низко опустив голову, и медленно жевала сено так, будто делала это не потому, что голодна, а просто по привычке. Большая, костлявая, с провисшей спиной и тёплыми коричневыми глазами. На лбу у неё было белое пятно, похожее на неровную звезду. Рога давно подпилены, бок впалый, хвост тонкий, шерсть местами вытерлась. Старуха, - сказал кто-то из работников. - Толку уже никакого. Я тогда приехала к сестре в деревню на неделю. Сестра работала фельдшером, а я помогала ей по дому и иногда ходила с ней на ферму, если нужно было кому-то измерить давление, перевязать палец или просто посидеть рядом с женщиной, которая "ничего не болит, но сердце как-то не так". Ферма была маленькая, почти семейная, но уже доживала последние годы. Крыша текла, техника ломалась, молодёжь уезжала. В коровнике пахло сеном, молоком, сыростью и усталостью. Зорьк

Стрижа Вика нашла после грозы. Не в лесу, не на берегу, не где-то далеко, куда дети обычно не должны ходить без взрослых. А прямо во дворе нашей школы, возле старой липы, под которой первоклашки обычно собирали жёлтые листья для поделок. Гроза ночью была такая, что утром двор выглядел уставшим. Лужи стояли у крыльца, песок с дорожек смыло к забору, ветки валялись по всей площадке. Небо ещё висело низко, серое, будто не решило, кончился дождь или нет. Я работала в группе продлённого дня. После уроков мы с детьми вышли во двор ненадолго - проветриться, как говорила завуч, хотя на самом деле всем просто нужно было перестать сидеть в душных классах. И тут Вика остановилась. Там кто-то лежит. Я сначала подумала - лист. Или комок мокрой грязи. Но Вика уже присела на корточки. На асфальте лежала птица. Маленькая, тёмная, с длинными острыми крыльями. Она была похожа на кусочек ночи, который гроза случайно уронила на землю и забыла забрать. Глазки блестели, клюв почти незаметный, лапки такие кр

Летучая мышь появилась в нашем подъезде в самый холодный вечер января. Сначала её никто не разглядел. На первом этаже перегорела лампочка, дверь в тамбур плохо закрывалась, и в подъезде стоял тот неприятный зимний полумрак, когда вроде ещё не ночь, но уже всё кажется чужим. Я возвращалась из магазина, поднималась по лестнице с пакетом картошки и услышала сверху визг. Не крик. Именно визг. Детский, резкий, испуганный. Вампир! Вампир! Я бросила пакет у стены и побежала наверх. На площадке между вторым и третьим этажом стояли трое ребят из нашего дома. Два мальчишки и девочка в розовой шапке. Все прижались к перилам и смотрели на стену возле почтовых ящиков. Там, на облупленной штукатурке, висела летучая мышь. Маленькая. Темнее самой тени. Сложенная почти треугольником, с крошечными лапками, вцепившимися в стену. Если бы не дети, я бы, наверное, прошла мимо и решила, что это кусок грязной тряпки или отвалившаяся изоляция. Но она была живая. Чуть шевелилась. И от этого всем становилось ещё

Гуся на нашей речке все недолюбливали. Большой, серый, с белым пятном на шее и таким важным видом, будто это не деревенская речка, а его личное имение. Он появился в ноябре, когда перелётные птицы уже давно ушли, а по ночам вода у берегов начинала схватываться тонким льдом. Кто-то говорил, что он отбился от стаи. Кто-то - что это домашний гусь, сбежал из соседней деревни. А дети прозвали его Генералом. Имя подходило. Генерал ходил по берегу, вытянув шею, шипел на собак, гонял уток от куска хлеба и мог так хлопнуть крыльями, что даже взрослый человек делал шаг назад. Бабушки на лавочке говорили: Злющий какой. Весной бы ему пару найти, может, подобрел бы. А мальчишки, конечно, дразнили. Бросали снежки рядом, изображали гусиное шипение, бегали вдоль берега, пока Генерал не срывался за ними, широко расставив крылья. Для детей это была игра. Для гуся, наверное, война. Только один мальчик его не дразнил. Кирилл. Ему было одиннадцать. Худенький, светловолосый, в очках, которые вечно сползали

После похорон отца Саша замолчал. Не стал тише. Не стал задумчивее. Не начал отвечать коротко, как иногда делают дети, когда обижаются на взрослых. Он именно замолчал. Совсем. Ему было девять лет. Худой мальчишка с тёмными глазами, вечно сбитой чёлкой и привычкой бегать по двору так быстро, будто за ним ветер не успевал. До той зимы он был шумным ребёнком. Кричал с балкона друзьям, спорил с мамой из-за шапки, смеялся так заразительно, что даже соседка Зоя Ивановна, которая не любила детей под окнами, однажды сказала: Этот хоть смеётся по-человечески, не визжит. А потом погиб его отец. Я не буду подробно писать, как именно. Такие подробности ничего не добавляют, только делают боль чужого человека развлечением. Скажу коротко: авария на трассе. Гололёд. Поздний вечер. Звонок, после которого в одной квартире свет горел всю ночь. Сашина мама, Оля, за неделю постарела лет на десять. Она ходила по подъезду тихо, будто боялась разбудить то горе, которое и так не спало. Благодарила соседей за с

Медвежонок вышел к лагерной столовой утром, когда над лесом ещё висел запах гари. Сначала дети подумали, что это большая собака. Он стоял у мусорных баков, грязный, лохматый, с обожжёнными кончиками шерсти на боках и такой растерянной мордой, что даже самые шумные мальчишки вдруг замолчали. Маленький, если сравнивать с настоящим медведем. Но всё равно не игрушка. Не плюшевый. Не сказочный. Живой дикий зверь. А вокруг - детский лагерь. Я тогда работала там воспитателем на летней смене. Лагерь стоял у соснового леса, за старой турбазой. Обычно по утрам там пахло кашей, мокрыми полотенцами и солнцем на деревянных верандах. Но в тот июль всё было иначе. За два дня до этого за рекой загорелся лес. Огонь до лагеря не дошёл, но ночью мы видели красное зарево за деревьями, слышали сирены, а детей будили и выводили на линейку с рюкзаками на случай эвакуации. Многие плакали. Даже те, кто днём строил из себя смелых. К утру пожар удалось остановить. Но лес за рекой стал чёрным. И вот оттуда, видим

Милу в нашей деревне называли "девочка с палочкой". Не зло. У нас вообще редко говорят зло прямо в лицо. Чаще жалеют так, что от этой жалости хочется закрыть дверь и не выходить. Мол, бедненькая, глазки слабые, вон как щурится, без мамкиной руки далеко не ходит. Миле было десять. Она видела плохо с рождения. Не так, чтобы совсем темнота, нет. Она различала свет, крупные предметы, силуэты. Но лица на расстоянии для неё расплывались, буквы плясали, а если день был пасмурный, она почти всё узнавала не глазами, а слухом. Зато слышала она так, как мы с вами, наверное, уже разучились. Птицу в кустах. Мышь в сухой траве. Машину за поворотом раньше, чем та появлялась на дороге. По шагам отличала мать от бабушки, по скрипу калитки - кто пришёл во двор. Я познакомилась с ней летом, когда приехала в деревню к тёте Клаве. Мила часто сидела на лавочке у их дома, перебирала пальцами шнурок от своей палочки и слушала. Не болтала без умолку, как многие дети. Именно слушала. Однажды я спросила: Мила, т

Лисёнок появился у школьной остановки в тот понедельник, когда за деревней начали валить старую лесополосу. Сначала дети решили, что это кот. Рыжий, маленький, мокрый после ночного дождя. Он сидел под покосившимся щитом с расписанием автобуса и смотрел на дорогу так испуганно, будто машины были для него не машинами, а огромными железными зверями. Смотрите, котёнок! - закричала девочка из пятого класса. Она уже потянулась к нему, но рыжий комок резко отскочил в траву. И тогда все увидели хвост. Пушистый, с тёмным кончиком. Слишком длинный для котёнка. Слишком лисий. Это лиса! - кто-то ахнул. Лисёнок, - тихо сказал Артём. Артёма в классе почти не замечали. Не потому, что он был плохой или странный. Просто тихий. Есть такие дети - они не лезут первыми, не спорят с учителями, не смеются громче всех. Сидят у окна, рисуют в тетради поля, деревья, птиц, а когда их спрашивают, отвечают коротко, будто каждое слово надо сначала достать из глубины. Я знала Артёма, потому что работала в школьной б