Быть может | Рассказы

Дмитрий забыл телефон на кухонном столе. Это случалось редко, потому что обычно он не выпускал его из рук даже в ванной. Света протирала столешницу, когда экран вспыхнул. Короткое уведомление от контакта, записанного как «Сервис авто». «Скучаю. Вчера было прекрасно. Когда снова?» Пальцы замерли на влажной тряпке. Автосервис не пишет такие сообщения. Света перечитала ещё раз, медленно, по слогам, будто русский язык вдруг стал ей незнакомым. В коридоре зашумела вода. Дмитрий принимал душ и напевал что-то из старого русского рока. Семнадцать лет она слушала это пение по утрам, знала каждую фальшивую ноту, каждый момент, где он забывает слова и начинает мычать мелодию. Она поставила телефон ровно так, как он лежал. Экраном вниз, слегка наискосок. И продолжила протирать стол. Завтрак прошёл как обычно. Яичница, два тоста, чёрный кофе без сахара для него, чай с лимоном для неё. Дмитрий жевал, листал новости на планшете и бросал фразы в пустоту: «Опять доллар растёт», «Соседи снизу ремонт зат

Связка ключей лежала на ладони, тёплая от пальцев. Два ключа от верхнего замка, один от нижнего, брелок с буквой «Н», который Нина купила когда-то на блошином рынке за сорок рублей. Мелочь, ерунда. Но сейчас эта связка весила больше, чем всё, что Нина держала в руках за последние двадцать лет. Геннадий стоял в дверях и смотрел на неё тем самым взглядом, к которому она привыкла за годы. Тяжёлый, давящий, как ладонь на затылке. Раньше от такого взгляда Нина отступала. Опускала глаза. Говорила «ладно» или «хорошо, как скажешь». Но сегодня не отступила. – Нина, отдай ключи. Не дури. Голос спокойный, чуть снисходительный. Так разговаривают с ребёнком, который капризничает из-за игрушки. – Можешь кричать и топать ногами, но квартиру я не отдам, - сказала Нина и убрала ключи в карман. А начиналось всё красиво. Как у всех. Они познакомились двадцать два года назад в очереди в паспортный стол. Нине было двадцать пять, Геннадию тридцать. Он шутил, она смеялась. Он позвонил через день, потом чере

Геннадий ел борщ громко, с причмокиванием, откусывая хлеб крупными кусками. Крошки сыпались на растянутую футболку, но он не замечал. Таня стояла у раковины спиной к нему и считала. Не тарелки. Дни. Шесть тысяч пятьсот семьдесят. Именно столько набежало за восемнадцать лет брака, если округлить. Таня знала точную цифру, потому что работала бухгалтером в управляющей компании. А бухгалтеры считают всё. Даже то, что считать давно не хочется. Гена стукнул ложкой по столу: – Оглохла? Подлей. Она вытерла руки о полотенце. Взяла половник, подлила. Гена даже не поднял глаз. За восемнадцать лет он разучился смотреть на жену как на живого человека. На подоконнике стояла бабушкина шкатулка с перламутровой крышкой. Старая, с потёртыми углами. Таня получила её от бабушки Зои, которая умерла, когда Вере было несколько месяцев. Внутри лежали серёжки с мутными камушками, брошь со сломанной застёжкой и квитанция. Жёлтая, потрёпанная на сгибах квитанция о банковском переводе. Гена про квитанцию забыл. З

Гости ещё доедали горячее, когда Павел встал из-за стола. Постучал ножом по бокалу. Театрально, с паузой, как видел в каком-нибудь кино. Двенадцать человек подняли головы. И Галина тоже подняла, хотя уже знала, что сейчас будет. Знала за две недели до этого вечера. – Друзья, я хочу сказать, – Павел обвёл глазами комнату. Улыбнулся своей «деловой» улыбкой: зубы, ямочки на щеках, прищур. Двадцать лет Галина считала эту улыбку обаятельной. Потом перестала. – У нас с Галей юбилей. Двадцать лет. Красивая дата. Кто-то потянулся чокнуться. Свекровь Зоя Ивановна кивнула одобрительно. Подруга Лена улыбнулась Галине через стол. – Но, – Павел поднял палец, – давайте будем честными. Двадцать лет не означают, что нужно тянуть ещё двадцать. Мы с Галей приняли решение. Мы. Галина отметила это «мы». Никакого «мы» не было. Было его решение, принятое без неё, как все важные решения в их браке. – Мы расходимся. Цивилизованно, по-взрослому. Без сцен и истерик. Тишина. Тяжёлая, как чугунная крышка на каст