В гостях у белки

ЗАКОН ВОЛКА — Принимай постоялицу, Илья. Барышня благородная, из столицы прислана, так что смотри мне, головой за нее отвечаешь. — Тайга всех принимает, Прохор, — глухо отозвался старый охотник, неспешно поправляя тяжелый овчинный тулуп. — Места хватит. Проходи в избу, дочка, не стой на пронизывающем ветру, совсем застынешь. — Я не просила меня опекать, — тихо, но твердо произнесла Вера Аркадьевна, плотнее кутаясь в тонкую городскую шинель, совершенно не спасающую от сибирской стужи. — Здесь не просят, здесь просто живут, — ответил старик, открывая массивную дубовую дверь, из-за которой пахнуло теплом, сухими травами и топленым деревом. Вера шагнула через высокий порог, оставляя позади бесконечные недели изнурительного пути, лязг телег и холодные взгляды конвоиров. Внутри изба оказалась просторной и удивительно чистой. В углу жарко пылала огромная русская печь, бросая уютные золотистые отблески на бревенчатые стены. У окна, старательно выстругивая что-то из небольшого полена, сидел мальчик лет семи. Увидев гостью, он отложил свой ножик и внимательно посмотрел на нее светлыми, ясными глазами. — Это внук мой, Миша, — пояснил Илья, сметая снег с валенок припасенным веником. — Родители его давно покинули этот мир, вот мы и векуем вдвоем на краю леса. Раздевайся, Вера Аркадьевна. Чай сейчас будем пить. Вера опустилась на широкую деревянную лавку, чувствуя, как тепло печи начинает медленно отогревать ее замерзшие плечи. Вся ее прежняя жизнь осталась там, за тысячи верст от этой заснеженной глуши. Светские вечера, шелест шелковых платьев, бесконечные разговоры об искусстве — все это растаяло, как утренний туман. Вина за участие в революционном кружке, которую она приняла на себя, полностью принадлежала ее старшему брату. Он был молод, горяч и неосторожен, и Вера, желая спасти его от тяжелой участи, сама подписала признание. Брат остался на свободе, а ее отправили в бессрочную ссылку в этот отдаленный острог, затерянный среди бескрайних лесов. Конвойный офицер, не желая возиться с благородной особой в общих бараках, решил определить ее на постой к местному охотнику, жившему на самом отшибе. — Пей, барышня, это сбор особый, таежный, — Илья поставил перед ней дымящуюся глиняную кружку. — Силы возвращает, дурные мысли прогоняет. Вера сделала глоток. Напиток отдавал хвоей, смородиновым листом и чем-то неуловимо сладким. Тишина в избе нарушалась лишь потрескиванием поленьев да мерным дыханием спящего в углу крупного лохматого пса. Но стоило Вере присмотреться, как она поняла, что это вовсе не собака. Возле печи, свернувшись калачиком, лежал настоящий волчонок. — Не бойся, — заметив ее испуганный взгляд, произнес Миша. — Это Серый. Он с нами живет. Он добрый. Мальчик подошел к зверю и ласково зарылся руками в его густую шерсть. Волчонок приоткрыл один желтый глаз, лениво зевнул и снова погрузился в сон. Вера не могла поверить своим глазам. В ее столичном мире дикие звери представляли собой лишь пугающие картинки из книг, а здесь ребенок спокойно обнимал лесного хищника. Потянулись долгие, однообразные зимние дни. Природа вокруг избы была суровой, но невероятно прекрасной. Высокие сосны, укрытые тяжелыми снежными шапками, стояли как молчаливые стражи. Воздух был настолько чистым и морозным, что каждый вдох казался глотком ключевой воды. Вера постепенно привыкала к новому быту. Она научилась носить воду из проруби, помогала Илье печь хлеб, колола мелкие дрова для растопки. Ее руки, некогда нежные и белые, огрубели, но в душе поселилось странное, доселе незнакомое спокойствие. Однажды, выйдя вечером на крыльцо, чтобы вытряхнуть половики, Вера замерла. На краю леса, там, где сугробы сливались с темнотой деревьев, стояли три огромных волка. Они не рычали, не проявляли агрессии. Звери просто смотрели на нее своими внимательными, светящимися в лунном свете глазами. Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок, но страха не было. Было лишь глубокое, почти мистическое чувство сопричастности. Один из волков сделал несколько шагов навстречу, остановился у самой изгороди и, склонив голову, долго изучал лицо женщины. Казалось, он пытался запомнить каждую ее черту. Затем, так же бесшумно, стая растворилась в лесной чаще. — Они тебя признали, — раздался за спиной тихий голос Ильи. Старик стоял на пороге, покуривая трубку. — Зверь всегда чувствует, с чем человек к нему приходит. У тебя душа чистая, Вера Аркадьевна. Вот они и подходят близко. Спустя несколько недель, когда зима начала сдавать свои позиции, Вере разрешили сходить в главное поселение за припасами. Острог представлял собой унылое скопление серых бараков, окруженных высоким частоколом. Местные ссыльные, изможденные тяжелой работой и суровым климатом, смотрели на нее с любопытством и нескрываемым подозрением. Когда Вера подошла к колодцу, к ней приблизилась пожилая женщина в выцветшем платке. — Ты, говорят, у старика Ильи живешь? — шепотом спросила она, пугливо озираясь по сторонам. — Да, меня к нему определили, — ответила Вера, наполняя ведро ледяной водой. — Ой, беги оттуда, девка, — зашептала женщина, хватая Веру за рукав. — Люди разное болтают. Говорят, колдун он. Сговорился со зверем лесным, душу ему отдал. Потому волки его избу стороной обходят, а кто из ссыльных бежать пытался через ту часть тайги, ни один не вернулся. Илья их всех зверю скармливает, чтобы свою жизнь продлить. Вера отшатнулась, расплескав воду. Слова женщины оставили неприятный осадок. Возвращаясь обратно к лесной избе, она не могла выбросить из головы этот разговор. Сомнения начали разъедать ее спокойствие. Кто на самом деле этот старик? Почему он живет так далеко от других людей? Внезапно в ее памяти всплыли шрамы на руках Ильи, его скрытность, его умение бесшумно передвигаться по лесу. Ложная мысль пронзила ее сознание: а что, если Илья — беглый каторжник, скрывающий свое истинное лицо под личиной мудрого знахаря? Что, если он действительно держит волков как свою личную стражу, не позволяя никому покинуть этот край? Вечером, когда Миша уже спал, а за окном выла мартовская вьюга, Вера не выдержала. Она села напротив Ильи, который чинил старую рыболовную сеть, и прямо посмотрела ему в глаза. — Илья, люди в поселении говорят странные вещи. — Люди всегда говорят, когда не понимают, — спокойно отозвался старик, не отрываясь от работы. — Что же они тебе наплели? — Говорят, что вы с лесом в сговоре. Что волки служат вам, не пуская никого за пределы острога. Кто вы на самом деле? Почему вы живете здесь, в таком одиночестве, и почему дикие звери вас не трогают? Старик отложил сеть, тяжело вздохнул и подошел к окну. За стеклом кружился густой снег, заметая следы на тропинках. — Я не колдун, Вера, и не каторжник, как ты, возможно, подумала, — медленно начал Илья. — Вся тайна кроется в далеком прошлом, задолго до твоего и моего рождения. Мой дед был великим охотником. Он знал каждую тропу, каждую травинку в этой тайге. В те времена сюда повадился ходить один богатый купец. Он не просто охотился, он ставил железные капканы по всему лесу, губил зверя без разбора ради пушнины. Лес тогда стонал от боли. Илья замолчал, словно заново переживая те давние события, а затем продолжил свой рассказ. — Однажды дед шел по своим угодьям и услышал жалобный, полный отчаяния вой. Он пошел на звук и увидел в овраге крупную волчицу. Она попала в купеческий капкан. Рядом с ней сидели трое слепых волчат, прижимаясь к материнскому теплу. Любой другой добил бы зверя, забрал шкуру, а дед поступил иначе. Он разжал железные зубья, освободил волчицу. Она не бросилась на него, только смотрела с бесконечной благодарностью. Дед принес ее в свою избу, долго лечил целебными травами, выхаживал волчат. А когда они окрепли, отпустил обратно в лес. С тех пор наша семья для них — своя. Они помнят добро. Зверь, Вера, в отличие от человека, никогда не забывает того, кто проявил к нему милосердие. Мы для них — часть стаи. Поэтому они приходят к нашему дому, поэтому охраняют Мишу, когда он гуляет у кромки леса. А ссыльные... ссыльные сами губят себя в тайге, не зная дороги и замерзая в снегах. Волки здесь ни при чем. Вера слушала старика, затаив дыхание. Все ее подозрения и страхи рассыпались в прах. Она поняла, насколько слепы и жестоки бывают людские предрассудки. В этом суровом крае, где каждый день требовал огромных усилий для сохранения жизни, Илья и его внук создали удивительный мир, полный гармонии и взаимного доверия с дикой природой. С того вечера отношение Веры к лесу полностью изменилось. Она перестала бояться тайги, начала чувствовать ее ритм, ее дыхание. Волки стали для нее не просто хищниками, а молчаливыми соседями. Миша часто брал ее за руку и уводил на опушку, где они часами сидели на поваленном дереве, наблюдая, как среди стволов мелькают серые тени. Доверие между женщиной и дикими животными развивалось медленно, шаг за шагом. Сначала волки просто наблюдали издалека, затем стали подходить ближе, позволяя рассмотреть свои умные морды и серебристую шерсть. Однажды крупная волчица подошла к Вере вплотную и уткнулась влажным носом в ее ладонь. Это был момент невероятной, пронзительной нежности, который навсегда изменил душу молодой дворянки. Она поняла, что дикий зверь может стать настоящим членом семьи, если подойти к нему с открытым сердцем. Весна вступала в свои права бурно и стремительно. Снег таял, превращаясь в шумные ручьи, на деревьях набухали почки, воздух наполнялся птичьими голосами. Но вместе с теплом в лесную избу пришла новая тревога. В один из ясных майских дней во двор въехал отряд жандармов. Во главе отряда на высоком вороном коне сидел исправник Степан — человек с цепким, холодным взглядом и надменной осанкой. Лошади нервно всхрапывали, чувствуя близость дикого леса. Степан спешился и властным шагом подошел к крыльцу, где его встретил Илья. — Здравствуй, старик, — громко произнес исправник, оглядывая двор. — Прибыл я сюда по приказу начальства. Будем ужесточать надзор за ссыльными. А то распустились тут, ходят где вздумается. И с вашими зверскими суевериями тоже пора заканчивать. Говорят, ты тут волков разводишь, порядок нарушаешь. — Мы законов не нарушаем, ваше благородие, — спокойно ответил Илья. — Зверь живет в лесу, мы — в доме. Никто никому не мешает. — Это мы еще проверим, — усмехнулся Степан, похлопывая нагайкой по голенищу сапога. — И барышня эта городская пусть в острог возвращается. Нечего ей тут прохлаждаться. Вера, стоявшая в дверях, почувствовала, как внутри все сжимается от протеста. Возвращаться в грязные бараки, под постоянный надзор, в атмосферу страха и доносов — теперь это казалось ей совершенно невыносимым. Однако вскоре выяснилось, что настоящая цель исправника заключалась вовсе не в наведении порядка. Вечером, когда жандармы расположились у костра на краю двора, Вера случайно услышала разговор Степана с его помощником. — Завтра с утра выступаем вглубь тайги, — вполголоса говорил исправник, разворачивая какую-то старую карту. — Доносчик не соврал. Где-то здесь, за Черным оврагом, спрятан старинный клад старообрядцев. Они много ценностей в землю зарыли, когда от властей уходили. Если найдем — озолотимся, уедем из этой глуши навсегда. А старика с его волками припугнем, чтоб под ногами не путались. Вера тихо отступила в тень. Алчность и жажда наживы привели этих людей в девственный лес. Они были готовы разрушить хрупкий покой тайги ради старинных ценностей. Она рассказала обо всем Илье. Старик лишь покачал головой, глядя в темное небо. — Тайга сама решит, кого пускать, а кого нет, — тихо произнес он. — Чужое богатство счастья не приносит. Лес хранит свои тайны надежно. На следующее утро отряд Степана в полной экипировке выдвинулся в сторону Черного оврага. Лошади шли неохотно, постоянно спотыкаясь и прижимая уши. Вера и Илья стояли на крыльце, с тревогой наблюдая за удаляющимися всадниками. Лес встретил непрошеных гостей гнетущей тишиной. Птицы перестали петь, ветер стих. Казалось, сама природа затаила дыхание. Когда отряд приблизился к узкой просеке, ведущей к оврагу, произошло невероятное. Из густых зарослей папоротника, из-за массивных стволов вековых елей начали бесшумно появляться волки. Их было много — несколько десятков крупных, сильных зверей. Они не издавали ни звука. Не было ни рычания, ни оскаленных пастей. Волки просто выходили на тропу и садились, образуя плотную, живую стену на пути жандармов. Лошади в панике начали пятиться, вставать на дыбы, едва не сбрасывая седоков. Степан, побледнев от неожиданности, выхватил револьвер. — Пошли вон! — закричал он, пытаясь направить коня вперед, но животное наотрез отказывалось двигаться в сторону стаи. Волки сидели неподвижно. В их глазах читалась древняя, непреодолимая сила, спокойная уверенность хозяев этого леса. Они не собирались нападать, они просто закрыли границу, показывая, что дальше пути нет. Эта молчаливая преграда, полное отсутствие страха со стороны хищников оказали на людей парализующее действие. Жандармы, привыкшие иметь дело с человеческим сопротивлением, оказались совершенно беспомощны перед лицом первозданной природы. — Ваше благородие, уходить надо, — дрожащим голосом произнес один из конвоиров, с трудом удерживая бьющуюся лошадь. — Дурной это знак. Пропадем мы здесь. Не пускает нас лес. Степан еще несколько минут смотрел на живую стену из волков, понимая, что прорваться сквозь нее невозможно. Его алчность столкнулась с непреодолимой силой, не подвластной ни оружию, ни приказам. Скрипнув зубами от досады, он резко развернул коня. — Возвращаемся! — бросил он своим людям. — Проклятое место. Отряд в спешке покинул опушку, оставив попытки отыскать спрятанные ценности. Волки провожали их долгими взглядами, пока последний всадник не скрылся за поворотом дороги. Лишь после этого стая неспешно растворилась в лесной чаще, словно утренний туман. Степан и его люди в тот же день покинули острог, поспешив убраться как можно дальше от таежных тайн и необъяснимых явлений. Приказ о возвращении Веры в поселение был забыт в суматохе отъезда. Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона, Вера вышла на крыльцо. Воздух был наполнен ароматами цветущих трав и свежести. Навстречу ей выбежал Миша в сопровождении верного Серого. Мальчик радостно смеялся, бросая волчонку деревянную палку. Илья сидел на скамейке, мастеря новую дудочку из ивового прута. Вера смотрела на эту картину, и ее сердце наполнялось невыразимым теплом и светом. Она осознала нечто очень важное. По закону она все еще считалась ссыльной, лишенной прав и прежней жизни. Но здесь, среди бескрайней тайги, в обществе мудрого старика, искреннего ребенка и благородных лесных зверей, она обрела нечто гораздо большее. Она нашла настоящую семью и истинный смысл существования. Впервые в жизни Вера почувствовала себя абсолютно свободной. Эта свобода не зависела от указов, расстояний или статуса. Это была свобода выбора — выбора остаться здесь добровольно, любить этот суровый, но прекрасный край, заботиться о тех, кто стал ей дорог. Старинный клад старообрядцев так и остался тайной тайги, покоясь в глубокой земле, и это было к лучшему. Истинное сокровище находилось не в сундуках с золотом, а в человеческих сердцах, способных на сострадание, прощение и любовь ко всему живому. Вера спустилась по ступенькам, подошла к Илье и Мише, глубоко вдохнула чистый таежный воздух и улыбнулась. Завтра будет новый день, полный простых хлопот, солнечного света и тихой, спокойной радости. И она была готова прожить каждую его минуту с открытым, счастливым сердцем. Волки на краю леса затянули свою вечернюю, мелодичную песню, и в этой песне больше не было тоски — в ней звучало лишь утверждение жизни во всей ее невероятной красоте. Автор: Кот Баюн. Истории для всех.

— Простите, вы меня на постой не пустите? Я проживание отработаю, — постучал Сергей в первый же попавшийся дом. Выглянул стaрый дед. — Иди ужо отсюдова, прoходимец. Лазиют тут всякие, - и захлопнул дверь. Во второй, в третьей ему тоже отказали. В четвёртой послали мaтом и спустили огромного пса. Тот оторвал у его куртки рукав наполовину. И так холод собачий, что зуб на зуб не попадает. Ещё и дыра новая появилась. — Видно судьба такая, пoмирать от мороза в незнакомой местности. Главное название деревни гостеприимное »Добрянка». А на самом деле »Грубиянка», — засмеялся вслух Сергей и укутавшись в тонкую куртенку, закрыл глаза. Он где-то слышал, что на морозе можно уснуть и не проснуться. Может это и к лучшему. Надоело, как собаке бездомной жить. Если бы его бывшие коллеги и друзья увидели сейчас Сергея, ужаснулись. Талантливый инженер с высшим образованием. Прекрасный семьянин. Любимая жена и лапочка дочка. Всё это было восемь лет назад. И квартира и семья. И родители. И Сергея и Лены. Но все это рухнуло в один миг. Одна банка грибов, купленная на рынке, погубила всю семью. Кроме него. Потому что он грибы с детства не любил. Может все бы и обошлось,если при первых же симптомах обратились к врачам, но все подумали, что подцепили, какой-то вирус. Неотложку вызвали только тогда, когда дочка вдруг упала в обморок. Бригада приехала хорошая, все расспросили досконально. Что пили, что если? Как про грибы услышали, увезли срочно в больницу. А Сергея, как назло дома не было. У них корпоратив за городом был. Он и ехать не хотел, но это было обязательно. Вроде тренинга для сплочения коллектива. Банька, бассейн, шашлыки, и многое другое. Сергей, как будто чувствовал, мало пил. В биллиард на интерес играл. Когда ему позвонили, он вызвал такси, которое ехало год, так ему показалось. Когда доехал, дочь, жена и тёща, были уже там где тихо и холодно. Остальные ушли в одну ночь, с разницей в несколько часов. Так Сергей остался совсем один. Друзья ему помогли. Собрали деньги, на услуги ритуальных услуг. Сергей почти ни на что не реагировал. Он пил. Много. Постепенно друзей заменили случайные собутыльники. Квартира превратилась в бомжатник. Всех разогнал новый знакомый Иван. Заставил его привести себя в порядок. Вызвал клининговую службу и предложил. — Серёга, хватит тебе уже. Здесь все о семье напоминает. Продавай эту квартиру и купи себе поменьше. Зато может и жизнь нормализуется. Сергей согласился. Иван привёл двух человек. Нотариуса и свидетеля сделки. При них показал всю сумму и даже сфотографировал, как Сергей берет эти деньги. Когда все ушли, Иван поставил бутылку на стол. — Что обмоем нашу сделку? Сергей сказал: — Да ты же сам мне говорил, что надо в завязку идти. А сам предлагаешь. Иван натянуто засмеялся. — Это святое дело. Сделку для успеха обязательно хоть глотком надо отметить. А то счастья не видать. А потом. Сергей помнил, что выпил рюмку, другую. Опьянел быстро. Иван пил или нет, он не помнил. Но тех двоих он запомнил, они ему два ребра и копчик сломали. — Такова жизнь, Серёжа, — с усмешкой сказал Иван, собирая деньги в свою сумку. - Если бы не такие как ты лохи, пришлось бы в конторе штаны протирать. А, забыл. На тебе, пятихатку, завтра на похмел. Выкидывайте его отсюда ребята, — и наклонился к Сергею, — Судиться не советую. У меня там все слажено и улажено. Пока, лошок, - и пропел, — Пока на свете есть лошки, мы будем жить в достатке. Ну а потом увольнение с работы. Кто будет держать грязного, вонючего человека с вечным перегаром. Потом началась кочевая жизнь. Мусорные бачки, теплотрассы. А как-то услышал он одну историю. О том, как один мужик смог подняться со дна этого вечного болота. Как будто уехал в деревню дальнюю. Попросился на постой к старикам одиноким, помогал им. Работу нашёл. Жену среди местных. Сейчас свиней держит и мясо продаёт. Быль это была или сказка, но Сергей решил попробовать. Вышел на трассу. Долго стоял, никто не останавливался. Видок то у него ещё тот был. Пока старичок на старом Запорожце не довёз. Сергей сам попросил его остановится, когда увидел название деревни. Думал, что судьба, а оказалось, что ты на этом свете никому не нужен. — Эй мужик, просыпайся. Господи, замёрз уже что-ли? Немудренно в такой одежонке, — тряс его кто-то за плечо. Он застонал и попробовал открыть залепленные инеем глаза. Перед ним на корточках сидела женщина в тулупе и шали. — Слава Богу, живой. А ну вставай? Не можешь? Ноги не гнутся? Сейчас подожди. Только не засыпай больше, — и она быстро пошла, скрипя валенками. Сергей старался, правда. Но сон снова стал наползать на него как тёплое одеяло. — Да помоги ты мне, Господи. Хоть чуток шевелись, — услышал он и как будто потерял связь с реальностью. Только тряску саней помнил и запах водки, которой его растирали. Понемногу становилось все теплее, потом вообще жарко и он уснул. Проснулся утром, лежит в незнакомом доме, на диване, накрытый двумя одеялами. В комнату зашла пухленькая женщина. — Проснулся? Вот хорошо. Ещё бы немного и замёрз бы до cмерти. Хорошо, что баба Люба в магазин зашла и стала говорить, что мужик по деревне ходит и на постой просится. Я сразу магазин на замок, продавцом работаю, и тебя искать пошла. Еле нашла. Как сугроб уже был, по воротнику только и заметила. — Вот ведь люди стали. Видят же, что человеку деваться некуда, так хоть бы кружку чая дали, — приговаривала она, поя его с ложки бульоном. — А с другой стороны, вдруг ты вoр или ещё хуже. Повезло тебе, я бесстрашная. Ну ничего, встанешь на ноги, все расскажешь, а сейчас спи. Тебе силы нужны. Через месяц затяжной простуды, Сергей встал с постели. Даша обрадовалась. — Ну слава Богу, оклемался. Что дальше делать думаешь? Он беспомощно развёл руками. — Не знаю, Даш. Я никому не нужен в этой жизни. Меня никто не ищет, не ждёт. Если бы не ты, давно на том свете был. Спасибо тебе огромное, — и поцеловал ей руку. Даша зарделась, как маков цвет. — Ну вы прямо совсем. Руки целовать. Не я бы, другой помог. Сергей покачал головой. — Нет, это ты мой ангел — хранитель, — сказал Сергей. — Ну раз я твой ангел, живи у меня. Помогать мне будешь. И дома по хозяйству и на работе. Согласен? Сергей кивнул, ему было комфортно в этом небольшом домике, но смущённо сказал: — Я согласен. Но признаюсь честно, ничего не умею. Даже дров поколоть. Даша залихватски тряхнула косой. — Научим всему. Главное, чтобы руки и ноги на месте были. Ты кто по специальности? Сергей сел и жестом попросил её присесть рядом — Я инженер. Чтобы не было между нами недомолвок, я тебе расскажу, как попал сюда и почему. Даша заплакала, когда он закончил рассказ. — Боже мой, сколько же на тебя навалилось. Но ничего, время лeчит и расставляет все на свои места. Сергей прожил у Даши полтора года, прежде чем сделал ей предложение. А после скромной свадьбы, она подарила ему дочь. Сергею иногда казалось, что она похожа на всех сразу. И на его маму, его дочь Юленьку. Но характер явно Дашин. Сколько живности подбитой она приносила в дом, не сосчитать. Лeчили всем семейством и отпускали на волю. А однажды, глядя, как подбитый мальчишками воробей взмыл в небо, Даша шепнула Сергею: — А вот тебя я бы в жизнь никуда бы не отпустила. Он поцеловал её в макушку. — А я бы никуда бы и не ушёл. Разве от ангелов уходят? Наташкины истории

ШАПОКЛЯК В девяностые в Москве по Госпитальному валу ходил странный трамвай. Точнее, сам трамвай был обычным, однорогий пучеглазый брюзга, похожий на постаревший паровозик из Ромашково. Странным его делал один пассажир, садившийся на второй остановке после метро, ежедневно в районе 8:30 утра. Это была старушка, городская сумасшедшая. Она носила фуражку с кокардой, очки для плавания, белый медицинский халат, армейский ремень, тренировочные штаны с пузырями, резиновые сапоги. Если смотреть сверху вниз. По нынешним временам ничего особенного, обычный модный показ на неделе в Милане. Но в девяностые такой лук коробил, даже несмотря на то, что мы все вышли из Черкизовского рынка. При этом старушка сверкала, особенно в солнечные дни. Невооруженному глазу издалека могло показаться, что старушка орденоносец. На это частично намекала фуражка. Но на самом деле так блестели знаменитые советские фольгированные крышки от молока, кефира и ряженки, развешенные на шнурках по периметру у нее на груди. Бабулька была четырежды героем ряженки, как Брежнев — Союза. Трамвай ходил по своему расписанию, сумасшедшая старушка — по своему. Почему она выбрала именно 8:30 утра, и было ли это точное время, когда остановилась ее нормальная жизнь, неизвестно. В тот отрезок своей жизни я, вменяемый с виду, исправно тащился на работу к девяти, поэтому мы с ней регулярно встречались. Старушка неизменно производила фурор. Дело в том, что локации по ходу следования трамвая попадались сплошь сакральные: Введенское, бывшее немецкое, кладбище, госпиталь Бурденко. То есть люди и так ехали напряженные в раздумьях о тлене всего сущего, а тут такое. Да и утро в мегаполисе само по себе уже приговор, столько кофе просто не выпить. Старушка заходила через переднюю дверь и, едва вскарабкавшись по ступенькам, на весь салон кричала: — Ахтунг! «Ахтунг» в районе Введенского, бывшего немецкого, кладбища звучало особенно колоритно. На этом месте ее выступления обычно уже случались первые обмороки. В те годы в общественном транспорте еще компостировали билеты. Старушка подходила к каждому и, глядя сквозь плавательные очки, говорила: — Ваш билетик. Находились самоубийцы или же просто энтузиасты с тремя лишними кармами, которые принимались ей перечить — перечить человеку в плавательных очках. — А у нас уже проверяли, — говорили они, имея в виду настоящих контролеров, шатавшихся в девяностые толпами. — А мы не проверяли, — резонно парировала старушка. Интересно, что она говорила именно так: «мы». На фоне этого мистического советского «мы» блестящие крышки от ряженки на ее груди уже не выглядели столь безобидно. После того, как ей в конце концов протягивали билет, старушка доставала из кармана своего халата здоровенный дырокол и компостировала им официальную бумажку. Удаляясь, она изящно салютовала пассажиру, прикладывая ладонь к козырьку фуражки, и направлялась к следующей жертве. Покидала трамвай старушка в одном и том же месте — у госпиталя Бурденко, словно надеясь однажды вылечиться. Бывало, что контролеры появлялись в трамвае уже после нее. Они мрачно ходили по салону, разглядывая гигантские дырки в билетах. — Твою мать, тут уже эта Шапокляк поработала, пойдем отсюда, — матерились они и выходили, не солоно хлебавши. Как-то раз старушка вдруг остановилась на середине трамвая и запела "ландыши, ландыши". За окном стояла лютая зима, стекла лопались от мороза. Так я проездил с этой безумной шляпницей почти целый год. И в один из особенно грустных понедельников поздней осени (поздняя осень и понедельники вообще не должны встречаться на просторах мироздания) в 8:30 утра старушка в трамвае не появилась. Мы проехали уже и Бурденко, где она всегда выходила, и Солдатскую улицу, и кинотеатр. Народу оставалось все меньше, появились свободные места. Я присел рядом с каким-то дядечкой и грустно уставился перед собой. Видимо, старушка сошла, наконец, на остановке у Введенского, бывшего немецкого, кладбища, сошла навсегда. Трамвай, обычно ворчливый, в тот раз, кажется, всхлипывал. — Ахтунг! — пронеслось над головами. Старушка стояла в начале салона во всем блеске своих ряженок. — Вот и хорошо, вот и слава Богу, — пробормотал дядечка рядом со мной. Он привстал со своего места и вытянул вперед руку с билетом, в ожидании заветного дырокола. Олег Батлук

Мама в приданое Валентина Семеновна, Записки сельского фельдшера Ох, и денек вчера выдался... Вроде и декабрь на дворе, а зима-то нынче сиротская какая-то, неприкаянная. Снежку - кот наплакал, мороз невелик. Гляжу я в окно на дорогу, ледяной коркой схваченную, по которой автолавка только что протряслась, и вспомнилась мне одна история... Давняя она, уж лет десять прошло, а сердце до сих пор сжимается, как вспомню. Про приданое это история. Да не про то, что в сундуках лежит - полотенца вышитые да перины пуховые. А про живое приданое. Тяжкое. Случилось это, когда Любаша наша, дочка покойного кузнеца, замуж собралась. Любе тогда уж к пятидесяти подбиралось. Хорошая она баба, справная, лицом светлая, только глаза у нее всегда были грустные, будто виноватые. Всю жизнь она при матери прожила. Мать ее, Мария Ильинична, женщина была крутого нрава. Всю деревню в страхе держала, когда бригадиром была, и дочь свою в ежовых рукавицах воспитывала. Женихов отваживала, учиться в город не пустила: «Куда тебе, дурехе, одной? Пропадешь, опозоришься, а мне стакан воды кто подаст?» Так Люба и осталась. Красота ее, тихая, полевая, с годами поблекла, спряталась за ранними морщинками да сединой в тугой косе. Работала она на почте, письма разносила. И вот, нате вам - чудо. Приехал к нам в Заречье новый лесник, Виктор. Мужик серьезный, вдовец, молчаливый, с руками золотыми. Как уж они с Любой разглядели друг друга - Бог весть. Может, когда на почту заходил, а может, когда он забор ей поправлял. Только стали их видеть вместе. То он ее с тяжелой сумкой встретит, то она ему пирогов занесет. Вся деревня, конечно, загудела. Зинаида, соседка моя, первая прибежала: - Семёновна, слыхала? Любка-то наша, старая дева, жениха отхватила! Да какого! Только вот куда она его приведет? У нее ж Ильинична дома, зверь, а не бабка. И правда. Мария Ильинична к тому времени совсем сдала. Ноги отказали, слегла. Да если б только ноги... Голова у нее стала путаться. То всех узнает и бранится так, что уши вянут, то лежит и в потолок смотрит, никого не помнит, ложкой по тарелке стучит. Тяжелая стала, капризная. Деменция - слово-то какое научное, холодное. А по-нашему, по-деревенски - впала в детство старушка. Только детство это злое, обиженное. Свадьбу сыграли тихую. Расписались в районе, да посидели вечером у Любы в доме. Я заходила поздравить, давление Ильиничне померить заодно. Захожу, а в доме дух стоит... Знаете, этот запах старости, болезни, лекарств и нестираного белья, который, кажется, в стены въедается. Люба старалась, мыла, проветривала, но куда там. Сидят они за столом, Люба в новом платье синем, Виктор в рубашке белой, а в углу, за занавеской, на кровати мать стонет. - Любка! - кричит. - Любка, воды дай! Отравить меня хотите, ироды! Кто там чавкает? Гони чужака, гони, он вор! Люба красная вся, пятнами пошла, руки трясутся, вилку уронила. Вскочила, побежала за занавеску: - Мама, тише, это Витя, муж мой... Попей, мамочка. - Какой муж? Отродясь у тебя мужа не было! - орет так, что стекла дребезжат. Виктор сидит, желваки ходят, кулак на столе сжал. Я тогда подумала: «Не выдержит мужик. Ох, не выдержит. Сбежит через месяц. Кому охота в аду жить?» И потекли их будни. Виктор к Любе переехал. Дом подлатал, крыльцо перебрал, баню новую срубил. Хозяин. А вот счастья в глазах у Любы не прибавилось. Почернела она, осунулась. Как-то прибегает ко мне в медпункт, дождь льет, а она в одной кофте, галоши на босу ногу. - Семёновна, дай чего-нибудь... Сил моих больше нет. Усадила я ее, чаю налила с мятой да пустырником. А ее трясет, зубы о стакан стучат. - Что случилось, дочка? Обижает Виктор? - Нет! - выдохнула она, и слезы градом. - Что ты, Семёновна! Он золотой. Он терпит. А она... Она его изводит. Специально, понимаешь? То суп на пол выльет, когда он заходит. То ночью орать начнет, песни петь матерные. То под себя сходит, пока мы едим, и смеется... Люба закрыла лицо руками, и пальцы у нее, шершавые, натруженные, побелели от напряжения. - Я, Семёновна, грех на душу беру... Я иногда смотрю на нее и думаю: «Господи, когда же ты приберешь ее?» А потом сама себя боюсь. Это же мама... Она же меня растила... Но она мне и жизни не дает! Я вижу, как Витя на нее смотрит. Молчит. Уходит курить на крыльцо и сидит там часами. Он уйдет, Семёновна. Уйдет он от нас. Кто такое "приданое" вытерпит? Зачем ему баба с таким горбом на шее? Я ее по голове глажу, как маленькую, а самой сказать нечего. Потому что правда это. Горькая, как полынь. Мужики - они ведь часто слабые на быт, им покой нужен, уют. А тут - война каждый день. - Терпи, Любаша, - говорю. - Крест такой твой. А с Виктором поговори. Не молчи. - Боюсь я говорить, - шепчет она. - Боюсь услышать, что он вещи собирает. Зима в тот год пришла ранняя, лютая. Снегу навалило по самые окна, морозы трещали такие, что птицы на лету мерзли. В один из вечеров, под самый Новый год, случилась беда. Виктора дома не было, уехал в район за запчастями для пилорамы, да метель его в дороге застала, застрял где-то. Люба одна с матерью осталась. У Ильиничны приступ случился. Буйство. Ей показалось, что дом горит. Она как-то умудрилась с кровати сползти - парализованная-то! - и поползла к печке. Люба вбегает из сеней с дровами, а мать у печи заслонку открыла и угли выгребает на деревянный пол. - Туши! - кричит. - Горим! Люба дрова бросила, кинулась к ней, стала оттаскивать. А старушка сильная стала, как бесноватая. Вцепилась Любе в волосы, клок выдрала, кусается, царапается. - Пусти, ведьма! Сжечь меня хочешь! Угли на полу тлеют, дым пошел. Люба плачет, кричит, мать за руки хватает, а та ей в лицо плюет. Кое-как оттащила, водой залила угли, сама вся в саже, руки обожженные. Повалила мать на кровать, привязала простыней, чтоб та не встала. Сидит Люба на полу, посреди разгрома, и воет. Тихо так, по-волчьи. Сил нет подняться. В доме холодно - дверь-то нараспашку осталась, выстудило все. И темнота, только лампадка в углу теплится. И тут дверь скрипнула. Виктор входит. Весь в снегу, брови инеем покрыты, усы замерзли. Встал он на пороге, смотрит. Запах гари, перевернутый стул, вода на полу черная. Люба на полу сидит, растрепанная, лицо в саже и крови (мать щеку расцарапала), а на кровати старуха привязанная хрипит и проклятия шепчет. Вот он, момент истины. Я бы сама, грешным делом, развернулась и ушла. Невыносимо это видеть. Люба голову подняла, смотрит на него обреченно. - Уходи, Витя, - говорит она тихо, безжизненно так. - Уходи. Не могу я больше. И тебя мучить не хочу. Это мой крест, мне его и нести. Оставь нас. Найди себе нормальную, без довеска. Тишина в доме повисла такая, что слышно, как мышь под полом скребется. Только ветер в трубе завывает: "Ууу-ходи, ууу-ходи…" Виктор молча снял тулуп, стряхнул снег. Повесил на гвоздь. Снял валенки. Прошел в комнату. Люба глаза зажмурила, ждет приговора. А он подошел к ней, наклонился и... взял её на руки. Легко так, как пушинку. Понес к дивану, положил, пледом укрыл. - Лежи, - говорит. - Ты замерзла совсем. Потом пошел к ведру с водой, намочил полотенце. Подошел к кровати тещи. Ильинична притихла, смотрит на него исподлобья, глазами вращает. - Ну что, мать, - говорит Виктор спокойно, голосом ровным, густым. - Воевали? Он начал вытирать ей лицо. Осторожно, бережно, как ребенку. Сажу смывает, слюну. Старуха дернулась: - Ты кто? Уйди, антихрист! - Я Витя, - говорит. - Зять твой. А ты чего буянишь? Дочку обидела? Он развязал простыню. Ильинична хотела было рукой его ударить, а он перехватил ее руку, сухую, узловатую, и... поцеловал. Прямо в тыльную сторону ладони. Я когда об этом узнала, у меня самой слезы брызнули. - Руки-то у тебя ледяные, Мария Ильинична, - говорит Виктор. - Замерзла? Сейчас чаю согреем. С малиной. Любишь с малиной? Ильинична замерла. Рот открыла, смотрит на него. И вдруг, впервые за много лет, у нее из глаз, мутных, выцветших, потекли слезы. Не злобные, а настоящие, человеческие. - Витенька... - прошамкала она. - А я думала, это немцы пришли… - Нет немцев, мать. Свои мы. Все свои. Люба лежит под пледом, смотрит на это и поверить не может. А Виктор прибрал в комнате, пол подтер, печку затопил заново. Тепло пошло, живое, печное. Сел он потом на стул между ними - между женой и тещей. - Знаешь, Люба, - сказал он тогда, глядя на огонь. - У меня ведь мать тоже тяжело уходила. Рак ее съел. Я тогда молодой был, дурной. Все бежал куда-то, все мне казалось - успею, успею... А она лежала одна, пока я на танцы бегал. Умерла она, когда меня дома не было. Я пришел - а она уже холодная. Всю жизнь себе простить не могу, что воды ей не подал в последний час, что за руку не подержал. Он помолчал, вздохнул тяжело, так, что грудь ходуном заходила. - Так что ты меня не гони, Люба. Это мне в наказание... нет, не в наказание. В искупление мне это. Мать твоя - она теперь и моя. Будем дохаживать. Вместе. Это и есть семья. А легкого счастья я не ищу. Пустое оно, легкое-то. В ту ночь Люба впервые за полгода спала спокойно. Прошло три месяца. Весна наступила. Да такая дружная, ранняя! Снег сошел, ручьи зазвенели так весело, будто смеются над зимой. Грачи прилетели, галдят на березах у церкви. Воздух - пить можно, пахнет мокрой землей, почками тополиными и дымком. Иду я как-то мимо их дома. Гляжу - картина маслом. На крылечке, на солнышке, сидит Мария Ильинична. Виктор ей кресло старое переделал, колесики приладил, подушек наложил. Сидит старушка, укутанная в пуховую шаль, лицо чистое, спокойное, на коленях кот рыжий дремлет. Она ему что-то шепчет, пальцем за ухом чешет. А в палисаднике Виктор с Любой яблони белят. Люба расцвела, помолодела лет на десять. Платок яркий повязала, смеется, подает Виктору кисть. А он на нее смотрит с такой нежностью, что сердце радуется. Ильинична увидела меня, рукой машет. Я подхожу к калитке. - Здравствуй, Семёновна! - кричит. Голос слабый, дребезжащий, но ясный. - Заходи, чай пить будем! Зятек мой, Витенька, пряников привез городских, мягких! Люба подошла к забору, руки в извести, глаза сияют. - Знаешь, Семёновна, - говорит тихонько. - Мама ведь сундук свой открыла на днях. Тот самый, заветный, который никому трогать не давала, даже мне. Говорит: «Доставай, Любка, приданое». - И что там? - спрашиваю. - Золото-бриллианты? Люба улыбнулась, а в уголках глаз слезинки блеснули. - Письма там, Семёновна. От отца. И платье мое крестильное, крохотное такое, кружевное. И рисунки мои детские, которые я ей на 8 марта рисовала, еще в первом классе. Она всё хранила. Каждый клочок. Я думала, она суровая, любить не умеет... А она любила. Просто боялась, что я одна останусь, как она когда-то. А теперь, говорит, не боюсь. Теперь ты за мужем. Вечером того же дня я к ним все-таки зашла. Сидели мы на веранде. Солнце садилось, заливая всё вокруг малиновым светом. Самовар шумел, настоящий, угольный. Виктор разливал чай по блюдцам. Ильинична макала пряник в чай и жмурилась от удовольствия, как тот рыжий кот. - А хорошо-то как, Господи, - вдруг сказала она. - Жить-то как хорошо. Смотрю я на них и думаю: вот ведь как бывает, милые мои. Думали - обуза, думали - горе горькое, камень на шее. Мама в приданое... Тяжкое приданое, не спорю. Но кто его примет, кто не бросит, тот и получит самую главную награду - душу живую, совесть чистую и любовь, которой ни бури, ни годы не страшны. Возвращалась я домой уже в сумерках. В деревне тихо, только собаки иногда лают, да где-то гармошка играет. Дымок из труб столбами в небо уходит - к морозу ночному, значит. И так мне тепло стало на душе, так покойно. И вам того же желаю. Вот и скажите мне теперь, дорогие мои: а смогли бы вы так? Взять чужую боль в свои руки и согреть? Или правду говорят нынче, что каждый сам за себя? Я-то верю, что нет. Верю, что жива еще душа в людях. А вы? Ваша Валентина Семёновна.

"РОДНАЯ КРОВЬ" Таня вышла с сыном из роддома. Чуда не случилось. Родители её не встретили. Светило весеннее солнце, она запахнулась в ставшую свободной куртку, подхватила пакет с вещами и документами одной рукой, другой взяла удобней ребёнка и пошла. Куда идти, не знала. Родители наотрез отказались, чтобы она забирала ребёнка домой, мама требовала написать отказную. Но Таня сама была детдомовская, от неё отказалась её мама и девушка дала себе слово, что никогда так не поступит со своим ребёнком, чего бы ей это не стоило. Она выросла в приёмной семье, папа и мама к ней неплохо относились, как к родной. Немного даже баловали, не приучили к самостоятельности. Да и жили не очень богато, болели часто. Конечно, она сама виновата в том, что у её сына нет отца, это она сейчас понимает. Вроде бы и серьезный он был, обещал со своими родителями познакомить, а когда Таня сообщила о своей беременности, сказал, что не готов сейчас к пелёнкам. Встал и ушёл, телефон не отвечал, наверное, заблокировал её номер. Таня вздохнула: - Никто не готов, ни папа ребёнка, ни родители. Вот она готова взять на себя ответственность за сына. Посидела на скамейке, подставив лицо солнышку. Куда ей идти? Говорили, что есть центры для таких матерей, как она, но Таня постеснялась спрашивать их адрес, надеялась, что родители поймут и приедут за ней. За ними…не приехали. Таня решила, что сделает так, как планировала – поедет в какое-то село к бабульке, та её приютит, Таня будет ей помогать в огороде, пока будут платить детские, а потом устроится куда-то работать. Ведь ей обязательно повезёт, вот она так и сделает, только посмотрит сейчас в телефоне, откуда отправляются автобусы на сёла. Ведь бабульки обычно добрые и ей повезёт. Она перехватила поудобней спящего сынишку, достала из кармана старенький смартфон и чуть не столкнулась на переходе с машиной. Водитель, седой высокий мужчина, выскочил из машины и начал кричать на Таню, что она не смотрит, куда идет, погубит и себя и ребёнка, а ему сидеть в тюрьме на старость. Таня испугалась, на глаза набежали слёзы, это почувствовал ребёнок, проснулся, заплакал. Мужчина посмотрел на них и спросил, куда она идёт с малышом. Таня ответила, всхлипывая, что сама ещё не знает. Мужчина сказал: - А ну садись в кабину. Поедешь ко мне, там успокоишься и решим, что тебе делать. Давай, не стой, вон ребёнок заходится. Меня, кстати, Константином Григорьевичем зовут, тебя-то как? - Я Таня. - Садись Таня, давай помогу сесть. Он привёз молодую маму с ребёнком в свою квартиру. Дома он выделил ей комнату, чтобы она покормила ребёнка. У него была большая 3-комнатная квартира. Перепеленать было не во что. Таня попросила Константина Григорьевича купить памперсы и дала ему свой кошелёк с тем небольшим запасом, что у неё оставался. Но мужчина наотрез отказался брать у неё деньги, сказав, что тратить всё равно не на кого. Сам он быстро поднялся к соседке, которая работала врачом, надеясь, что она окажется дома. Соседка как раз была выходная, перезвонив куда-то и обсудив все, она составила внушительный список необходимого и вручила Константину Григорьевичу. Когда он принёс покупки в квартиру, увидел, что Таня уснула, прямо полусидя, склонив голову на подушку, а ребёнок размотался и не спит. Помыв руки, он взял его на руки, чтобы молодая мама поспала. Только он прикрыл дверь в комнату, как Таня проснулась и не увидев ребёнка, начала кричать, где мой ребёнок. Константин Григорьевич внёс ребёнка с улыбкой, мол чего всполошилась, хотел, чтобы поспала. Показав, все что купил для малыша и мамы, он предложил перепеленать его. Мужчина сказал, что попозже придёт его хорошая соседка врач и расскажет, что и как нужно делать с малышом. Она и вызовет сюда участкового врача на завтра. Далее он завел с ней разговор. - Никакого села и никакой бабки тебе не нужно искать. Живи у меня, места хватит. Я вдовец, ни детей, ни внуков у меня нет. Я получаю пенсию плюс ещё работаю. Одиночество меня очень угнетает и я буду рад таким жильцам. - А у вас были дети? - Был, Таня, сын у меня. Я работал на Севере вахтовым методом, полгода там, полгода здесь. Сын учился в институте, встречался с девушкой. На последнем курсе решили расписаться, так как невеста ждала ребёнка. Ждали с вахты меня, чтобы сыграть свадьбу. Но сын любил мотоциклы, не справился с управлением, разбился насмерть. Как раз перед моим приездом, так что я приехал сразу на похороны. Тяжело заболела жена, похоронив сына. За всем этим я потерял невесту сына из виду, хотя и фото её есть и знал, что ребёнка ждет от сына. Как не искал – не нашёл. Поэтому и прошу Таня, оставайся у меня. Хоть почувствую на старость, что такое семья. Кстати, как сына то назвала? - Не знаю, почему-то хотела назвать Савелием, имя мне нравится, хотя и не очень популярное. - Савелий???? Таня, это имя моего сына. Я же не называл тебе его имя. Ну, тут ты вот угадала, обрадовала старика. Ну, остаешься? - С удовольствием. А я вот детдомовская, меня удочерили, но вот сына моего принимать не захотели. Поэтому не забрали меня из роддома и мне идти некуда. Конечно, если бы не они, не знаю, что получилось из меня, а так я колледж закончила, у меня была сытая жизнь. Хотя после детдома я бы получила квартиру. Мама родная подбросила меня под ворота детдома, положив только цепочку с кулончиком мне на одеяло. - Ну ты иди переоденься, там я и тебе купил одежду и будем заниматься ребёнком и хозяйством. Вот, ванночку нужно хорошенько помыть, как купать соседка покажет. Ну и самим покушать, ведь мамочке нужно кушать хорошо, чтобы молоко было. Когда переодевшись в новую одежду она вышла к Константину Григорьевичу, он заметил на шее цепочку и спросил, та ли цепочка, которую мама оставила. Таня ответила, что да, та. При этом она достала кулон. Вот тогда-то перед мужчиной и поплыл пол и если бы не Таня, так бы и упал. Придя в себя, попросил посмотреть кулон. Взяв его в руки, он спросил, открывала ли она его. Но Таня ответила, что там нет никаких застёжек. Тогда Константин Григорьевич сказал, что он лично заказывал этот кулон для своего сына, он открывается по-особенному. И он показал, как. Кулон открылся на две половинки. Внутри была маленькая прядь волос. - Это волосы моего сына, сам вложил. Так получается, ты моя внучка? И судьба нас свела не зря! - А давайте сделаем ещё и тест! Что бы вы не сомневались, что вы мой дедушка. - И не подумаю. Ты моя внучка, это мой правнук и больше этот вопрос не подымаем. Да ты и похожа на сына, то-то смотрю, что-то знакомое в твоих чертах. А у меня фото твоей мамы есть. Могу показать твоих родителей! Автор : София Коралова

ВЕРА-ВЕРУНЯ – Ну и чего попрусь я с тобой на службу, Вера? – отнекивался Николай на уговоры жены. – Там в церкви у вас одни бабы стоят, и я с тобой явлюсь, как ребенок семилетний… Мужики засмеют в автопарке, скажут: или болен, или водки перепил… Чего ходить? – Так в грехах покаешься, за сорок-то годков накопил, поди, немало и таскаешь их за спиной, как мешок с кирпичами, – не унималась супруга. – Дык какие грехи мои?!.. С шестнадцати лет вкалываю, дом построил, деньги не пропиваю, не ворую и тебе не изменяю, между прочим! – Так вот за это Бога и поблагодари, что Он тебе жизнь дал, здоровье, детей… И жену не самую плохую, кстати… – Ну вот ты и поблагодари за нас обоих. А у меня дел невпроворот. Не пойду. – Ладно, оставайся. Только вот батюшка наш такое задание дал: сесть за столом с тетрадкой и вспомнить от раннего детства свою жизнь подробно, сколько раз Господь тебя спасал, сколько раз вывел из трудных ситуаций, сколько раз помог в жизни. А заодно – сколько раз мы споткнулись, родителей обидели, врали, не прощали, завидовали, мстили… Вот сядь дома один и подумай. Не хочешь записать, так хотя бы вспомни. И ушла Вера. Николай провожал ее взглядом через окно, смотрел на ее плавную походку, которую так любил, как отворяла неспешно калитку, смотрела на небо и, оглянувшись на окно, перекрестила его, ушла. – Чего вспоминать, копошиться в прошлом… В детстве тем более, – проговорил про себя. – Детство как детство. Отец на рыбалку брал. Ну да, был случай на Десне. Течение сильное там. А я плескался в воде у самого края, потом проплыл немного. Течение и понесло. Да как понесло! Прямо на стремнину. Я к берегу гребу, а меня несет вода со страшной силой. Фигурка отца на берегу уменьшается, он бежит вдоль реки, кричит: «Греби вдоль течения! Вниз плыви, к берегу!..» И сам в воду бросился. И другие рыбаки тоже. На руках вынес отец тогда, спас… Бог миловал: не утонул. А ведь спасти меня тогда не реально было, течение быстрее, чем бег отца, а вот он все же умудрился обогнать меня и вытащить… «А помнишь, как на соседствующем с домом подворье сельпо ты украл пустые бутылки со склада, где нашел прогнившую доску в стене? – будто прозвенел в голове Николая чей-то голос. – А потом эти же бутылки в сельпо и сдал?.. Помнишь, как дрожали руки, когда вынимал бутылки из сетки, ставил на прилавок, а тетя Лиза, продавец, еще и спросила: “Ты чего, Николай, такой перепуганный? Небось бутылки дома без спросу взял?..”» Сошло с рук тогда, хотя и переживал очень. А ведь если бы поймали, могли и посадить, запросто: воровство. Было дело… А как с ребятами на трассе киоск подломили, чтоб вино достать? Хотя взяли всего четыре бутылки, но ведь украли! А в армии, помнишь, как подбирали ключ к продуктовому складу, чтоб тушенку стырить и у местных выменять на самогон?.. А сколько бензина ты продал налево, когда на колхозном ЗИЛе работал? Сколько материала стащил и тайком ночью во дворе сгружал? Ты вор, Коля!!! Ночами теперь отгоняешь эти “невинные шалости”, а совесть-то в карман не спрячешь, хоть и не ловили тебя за руку!..» – Ладно, – проворчал Николай, – кто не воровал? Все воровали. Я, что ж, людей на большой дороге грабил? «Людей не грабил, а деньги тайком от жены все же пропивал, – не унимался правдолюбец внутри него. – Немного, но все же пропивал. А помнишь, когда жена Витьки с чердака свалилась и переломала кости и тот попросил взаймы на операцию, а ты не дал? А ведь деньги у тебя были!..» – Так я ж подумал, что пробухает он эти денежки! Витька еще тот алкаш! – оправдывался он неизвестно перед кем. «Алкаш не алкаш, а пришлось ему мотоцикл продать, чтоб операцию жене сделать. Чего ж ты после этого все избегал с ним здороваться? Совестно было?» – Да елки-палки! Чего ты прицепилась, как репей? Прокурорша, что ли? Вот пойду сейчас в буфет и врежу грамм 300, сразу и отстанешь! – скрежетал зубами. – Ну да, отстанет, – отвечал уже сам себе Николай. – Пока жена в храме молится, пойдешь совесть заливать?.. Подлец ты, вот кто ты! Вышел во двор, уселся на крыльцо, закурил. И сам не заметил, как поплыли воспоминания прожитых лет – одно другого пакостнее. Прямо ужас, наваждение какое-то! Вот надоумила женушка! В армии был эпизод. И не один. Память выбросила цветную картинку. Горы, Кавказ, жара. Служил на турецкой границе, шел в наряде дозором и прям над головой: з-з-з-зых! Свистнула пуля, невидимой бритвой срезала ветку с куста ежевики, а следом и звук выстрела долетел с турецкой стороны. Упал он тогда и перекрестился. А вечером, засыпая, сам себе пообещал: «Вернусь домой – первым делом свечу в храме поставлю». И не поставил, забыл!.. И тут на память пришел самый подлый поступок в его жизни, который он и вспоминать боялся. Премию получил он за год, приличную, а отец покойный хотел старый «Москвич» свой чинить, да денег у старика не было. А он премию-то и припрятал, себе на «тачку» копил! – Мама дорогая, этого не вынесу! – простонал он. – Прости, батя, прости, родной!.. И слезы показались на глазах. Он сидел еще какое-то время, морщась от воспоминаний, которые выныривали из прошлого, как маленькие палачи, жалили душу. Уж было направился знакомым переулком к сельской пивной, где в воскресенье с утра толклась подвыпившая братва. Но на полдороге остановился, будто кто за руку дернул. *** А Вера тем временем в храме смотрела на икону Богородицы, шептала: – Умудри его, Царица Небесная! Ты нам вон сколько помогла, детей на ноги поставила, от болезней спасла и от смерти меня, окаянную, когда врачи приговор мне вынесли!.. Не остави мужа моего в неведении, Скоропослушница наша благая, Матерь Божия! Кто-то тронул ее за плечо. Муж! Николай, переминаясь с ноги на ногу, горячо зашептал ей на ухо: – Ну, где тут исповедоваться? – Вон, гляди, батюшка у иконы исповедует. Видишь? – так же шепотом отвечала Вера. – Чего, так ему все и вывалить грехи мои на голову?.. – растерянно вопрошал он. – Да не батюшке на голову, бестолковый ты, – радостно шептала она. – Христу ты исповедуешь, Он и прощает, а батюшка лишь свидетель при этом и власть имеет от Бога принять твою исповедь и разрешить от грехов. Под епитрахилью священника простоял он долго. Так что и народ в храме стал недовольно поглядывать в его сторону: служба затягивалась. Из храма они возвращались вместе. Вера взяла Николая под руку. Давно они под руку не ходили, разве что когда жениться собирались, лет 20 назад. Она шла по селу и гордо поглядывала по сторонам. А Николай чувствовал ее родное плечо, и на душе у него было светло и ясно, как в далеком детстве. Даже воздух осенний казался ему каким-то необычным, вкусным, дышалось свежо, в полную грудь. И люди, идущие навстречу, виделись необыкновенно добрыми и красивыми. «Это ж надо, – думал он про себя. – Сколько радости в душе! Хоть летай…» И он с нежностью глянул на супругу. «Красивая она у меня, любимая… Вера-Веруня». Сергей Герук

Отпусти меня, дочка... - Любушка, доченька, отпусти ты меня старого домой, - умолял Тихон Савельевич дочку, которая из сострадания забрала его к себе в Москву. Тяжело старику одному в деревне, так решила она и уговорила переехать к ней в большую квартиру в Мытищах. Люба была единственной дочкой у мамы с папой, больше мама не смогла иметь деток, Люба далась ей нелегко, еле выжили обе. Зато растили, как розочку в саду. Все для нее. Выросла девочка в деревне, выучилась в школе, а потом в город подалась, в свой областной центр. Поступила в институт, стала экономистом, а преддипломную практику в столице проходила, на московском хладокомбинате. Там и познакомилась с технологом Алексеем Вагановым. Москвич из Мытищ, из хорошей семьи. Его родители приняли Любу с дорогой душой. Хоть и деревенская девушка, но до чего же ладненькая, и характер хороший. Понятно было сразу, что любовь у них. И о квадратных метрах и прописке московской, как это часто бывает, родители и не беспокоились. Нет, тут все по любви и обоюдному согласию. Рады были за сына. Как диплом получила, сразу же в Москву приехала, свадьбу сыграли. Родители прибыли из деревни с гостинцами да подарками. Нешумные, спокойные. К свадьбе их Люба приодела, маме прическу сделали в парикмахерской, папе костюм купили. А потом проводили обратно, молодые обещали в отпуск приехать. Замашки деревенские у невестки почти не проявлялись. Готовила, правда, плохо, не приучена к кухне. Но свекровь всему учила сама, Люба слушала, вникала. И все шло хорошо, без ссор и недовольства. Работала Люба с мужем, взяли ее в плановый отдел младшим экономистом. Летом, как и обещали, съездили в деревню. Алексею понравилось: лес, речка, грибы, рыбалка. Никаких морей не надо! Загорели оба, отоспались. А то в Москве каждый день на работу ни свет ни заря убегали, а возвращались вечером, уставшие. Такова она, столичная жизнь. Но ко всему привыкает человек, привыкли и они. А через два года сынок родился, только московский дедушка не дождался, умер, пока Люба ребеночка вынашивала. Пережили горе тяжело, но нужно жить дальше. Люба с Алексеем мать оберегали, а когда Сереженька родился, бабушка и воспряла духом. Всю себя отдавала внуку. Прошло двадцать лет с тех пор. Деток больше решили не заводить. Сережу бы вырастить да выучить по-хорошему, запросы росли, свекровь состарилась. Ей хороший уход нужен, лекарства, в санаторий отправляли пару раз, заботились. Сергей учился хорошо, а после школы поступил в институт. Обычная трудолюбивая семья. Но жизнь берет свое, и здоровье все же подвело свекровь. Ранним и холодным декабрьским утром ее не стало. Но беда не приходит одна, к лету и Любина мама умерла. Похоронили ее, Люба взяла отпуск и осталась с отцом. А когда у Сергея начались каникулы, и они с Алексеем приехали. Опять вся семья в сборе, поредевшая только. Грустное это было время, но еще тоскливее стало, когда молодые засобирались назад в Москву. Как отца одного оставить? Он ведь ни сварить толком не сможет, ни себя обиходить. Да еще хозяйство какое-никакое. Хоть и небольшое, но за ним тоже уход нужен. - Может, я с отцом останусь? – спросила Люба. Но муж с сыном ни в какую. Надо его с собой забрать, в Москву, решили мужчины. А что, квартира трехкомнатная. Будут с Сергеем в одной комнате. Внук не возражал. Только дед ехать отказался, а Любу назад отправил. - Негоже это мужа с сыном бросать. Езжай и не выдумывай! Справлюсь я сам, шестьдесят пять мне всего, не записывай в старики, - строго сказал он, и уехали Вагановы. Люба всю дорогу проплакала. Воронежская область вроде бы и не так далеко, но часто не наездишься. Телефон деду, правда, купили. Связь была плохая, но время от времени поговорить все же удавалось. Он не жаловался никогда, но голос все равно был грустный. Люба чувствовала это и поняла, что нелегко ему одному. - Нет, надо забирать его, - решила дочь и снова поехала, чтобы уговорить отца. И уговорила. Согласился Тихон Савельевич. Только с домом что делать, да с хозяйством своим? Люба все взяла в свои руки. Скотину раздали по дворам, а дом решили запереть, да оставить. Будут летом наезжать. А тут вдруг соседка приходит и говорит: - Тихон Савельевич, Любушка. Сдайте дом моей сестре Дуняше. Мается она в этом Воронеже. На пенсию вышла, сил никаких нет, невестка больно неуживчивая. А мужа похоронила. Я бы к себе забрала, да у нас у самих семеро по лавкам. А так будем жить соседями, и за домом она присмотрит, и за огородом. Платить только много не сможет. - Да о какой плате вы говорите, тетя Зина! – сказала Люба, и отец поддержал: не надо ничего платить, пусть живет. - А на лето, коли приедете, к себе ее заберем, - пообещала радостная тетя Зина, на том и порешили. Так Тихон Савельевич и перебрался в Москву в семью дочери. С тех пор прошло три года. Но в деревню за это время они так и не выбрались. В первое лето не поехали, пусть квартирантка обживется. Во второе лето сын учебу заканчивал, диплом получал, потом ему в подарок поездка на море. Дед только отказался, остался дома. А после этого и загрустил совсем. - Не могу я тут больше, Люба, - сказал он дочери. – Дело к зиме, вы опять с утра до ночи на работе, Сережке ни друзей, ни девчонку не привести, дед в его комнате ошивается. Да и мне не выйти никуда, кругом эти домищи каменные, машин прорва. Был приятель Константин Иваныч с третьего этажа, и тот помер. Отпусти меня домой, сердце изболелось, скучаю я по деревне… Люба спросила мужа: что делать? Он подумал серьезно и поговорил с тестем: - Значит так, отец. Зиму перезимуешь с нами, а к лету отвезем тебя. С соседями надо поговорить, чтобы дом освободили. Эта Дуня пока себе другое жилье подыщет. Согласен? Пришлось ему пойти на уступки, еще зиму переживет, а там домой, и никаких! На том разговор закончился. С соседкой Зиной поговорили заранее, та вошла в положение, сказала, что заберет сестру к себе. А в мае месяце сама в Москву приехала. - Давайте я Савельича с собой заберу, чтобы вам не таскаться туда сюда, - предложила она. - И чего меня забирать?! Я, чай, сам, на своих ногах, - возмутился было старик. - Вот и поедем вдвоем, раз на своих ногах. Собирайся, давай, через два дня в путь. Люба плакала, переживала. Как он там один будет? - Эх, мне бы так! – пошутил Сергей. – В свой дом, да одному. Отец цыкнул на него, а жену успокоил: - Люба, ты глянь на него! Дело к семидесяти, а он вон бодрый какой! Уж никак стариком не назовешь! Ни ноги не болят, ни руки. Что ты за него переживаешь? Навещать будем. Ну не хочет он тут, сам мне сказал, чувствует себя, как в клетке. - А я как же? Изведусь ведь вся! - Ну и зря. Об отце подумай, а не о себе. Раз душа его туда рвется, пусть едет. Так и отправили его с Зиной, вещи в дорогу собрали, продукты. Отвезли на вокзал. Сергей обнял деда крепко. - Невесту мне там подыщи, дедуль. И я к тебе переберусь. Так наполовину со смехом, наполовину со слезами проводили их и вслед помахали. Приезжает Тихон Савельевич с Зиной в родное село, и аж сердце зашлось от радости! Вот она, милая сторонка. Идут по улице, а народ повыбегал, все кланяются, здороваются: привет, Савельич! Заходи вечерком, поболтаем! Молодуху не привез из Москвы? Городской, гляньте-ка! Все радуются за него, а у самого тоже улыбка с лица не сходит и дышится легко. Далась ему эта Москва! Точно говорят, старые деревья не любят, когда их пересаживают. Пришли к дому наконец, заходят, а на табуретке у окна женщина стоит, занавеску вешает. - Ой, приехали уже! А я тут все перемыла, печку побелила, занавески постирала, повесить только не успела. Ну располагайтесь в своем дому, обед готов. Борщ в чугунке, картошка вареная, - бойко тараторила Дуня, женщина лет шестидесяти. Кровь с молоком! И в дому, и в огороде красота, все в цветах. Видать, что хорошо ухаживала, по-хозяйски. Познакомились, уселись обедать. Потом женщины посуду перемыли да ушли к Зинаиде, попрощавшись. А Тихон Савельевич улегся на кровать, руки под голову положил и подумал: «Как же хорошо-то, матерь божья! Больше из дома ни ногой. Тут родился, тут и помру». Дочь с зятем и внуком звонили часто, а он радостный такой, все у него хорошо, здоровье отменное, дома и стены помогают. На лето в гости позвал. Приезжают они, а их хозяйка новая встречает, Дуняша. Тихон Савельевич зарделся, не знает, куда глаза деть. - Не говорил я вам, уж не гневайтесь. Мы с Дуней расписались. Лучшей хозяйки в дому мне и найти. А уж характер золотой! Так и сели Вагановы на лавку, рты раскрывши. - Ну вот, а ты причитала, что старик тут один загибается! – весело сказал Алексей и обнял тестя. Люба стала помогать Дуняше на стол накрывать, а Сергей радовался за деда так, что не стал никого ждать и открыл привезенную бутылку шампанского. - Ну что, за молодых! – шутливо сказал он. – Молодец, дед! Внука обскакал. Респект и уважуха! Как же тепло стало у Любы на душе. Все радовались, смеялись, обсуждали дальнейшую жизнь. А Тихон Савельевич, помолодевший лет на пять, обнимал свою красавицу жену и говорил: - Не зря моя душа сюда так рвалась. Тут счастье ждало, оказывается. Автор : Лариса Джейкман

ПЕРЕДОЗ Вика, дочь моего питерского приятеля, как-то пошла потусить в ночной клуб и, конечно, попала в историю. Всё началось с того, что Вика мыла в туалете руки, отложила ридикюль рядом с раковиной и, будучи слегка под парами, просто забыла его там. Через минуту хватилась, прибежала, а ридикюля, конечно и след простыл. Бедная Вика даже все мусорки в туалете переворошила деревянной палочкой для суши, а вдруг воровка хоть паспорт, или права скинула. Ничего. Ничего не нашла. Походила по залу, вдруг там, что валяется. Тоже ничего кроме мусора. А спустя час после пропажи, когда Вика уже упрашивала гардеробщика выдать ей пальто без номерка, внезапно смолкла бронебойная музыка и диджей объявил: - Внимание! Виктория Наумова, потерявшая сумочку, подойдите к диджею. И музыка снова забумкала. Счастливая Вика, по головам пробилась к диджею и тот указал на очень сердитую девушку. Девушка взяла Вику за руку и потащила в дальний уголок, где было чуть потише. Тут же на полу в позе эмбриона страдал какой-то парень. По гримасам на лице, было видно, что страдал он очень сильно. Девушка протянула Виктории её ридикюль и крикнула в ухо: - Проверяй быстрее. Всё на месте? Вика стала перебирать содержимое: - Паспорт, хух, слава богу! Права! Ура! ? Банковская карточка. Ес! О, номерок в гардероб и даже в кошельке тысяча рублей сохранилась. Спасибо вам большое, всё на месте. Я уж думала, что забрала какая-то сука и с концами. Спасибо. А то… Девушка перебила её: - Только не делай из меня идиотку, Ведь мы обе знаем что это не всё из того что было в сумочке. Услуга за услугу. Я вернула тебе сумку с твоим барахлом и даже с деньгами, а ты мне быстро скажи – что у тебя там были за «колеса»? - Какие колёса, там не было никаких колёс. - Ну, дуру из меня не делай. Три таблетки, довольно большие, упакованы в отдельные розовые пакетики без всяких надписей. Ну? Шустрее соображай. - Да не было таблеток, клянусь вам, я вообще не по этим делам. Вы что-то перепутали. - Короче, считаю до трёх. Если что, он отмажется, скажет что не знал, а ты сядешь за хранение и распространение (при этом, сердитая девушка показала на корчившегося в муках мужика). Мой парень просто заглянул в твою сумочку, там было три таблетки. Ну, вспоминай. Он хотел только попробовать, подумал, что это витаминки. Проглотил одну, не вштырило, потом вторую и третью. И вот. Он умирает. Говори, сука, что это были за «колеса» и от чего его спасать? А то я вызываю «мусоров». А это не нужно ни нам, ни тебе. - Девушка, вы что-то путаете, у меня в сумочке вообще не было никаких таблеток. - Ну, всё, тогда будет по-плохому. «мусорам» будешь рассказывать. Стой на месте, я звоню в скорую. Девушка достала телефон, а Вика что-то вспомнила и вытащила из заднего кармана джинсов белую таблетку, упакованную в розовый целлофанчик: - Посмотрите, может такие были таблетки? - Да – это они! Что это за дурь? - Это не совсем дурь – это прессованные салфетки. Ещё раз спасибо, всего хорошего и берегите своего парня... Из сети.

Сарафан не по возрасту Раиса Петровна зашла в летний магазин у автостанции только потому, что автобус задерживался на сорок минут. На улице стояла жара, от которой люди начинали разговаривать короче и злее. У кассы в ларьке кто-то спорил из-за сдачи, водитель автобуса курил в тени и делал вид, что расписание его не касается. Подруга Раисы, Зина, купила мороженое и сказала, что надо зайти в магазин: там кондиционер и “тряпки”. Раиса ответила, что ей ничего не надо. Зина сказала: “Всем ничего не надо, а потом выходят с пакетом”. Это была одна из тех фраз, которые раздражают только потому, что часто оказываются правдой. Магазин был маленький, летний, с вывеской “Одежда. Новинки. Распродажа”. Внутри пахло тканью, пластиком вешалок и дешёвым ароматизатором “морской бриз”, который пах не морем, а ванной после уборки. Кондиционер действительно работал, но так старательно, будто хотел отомстить улице за всё человечество. Раиса Петровна ходила между рядами без интереса. Ей был шестьдесят один год. Одежду она покупала разумно: светлая блузка — в поликлинику, тёмные брюки — на рынок, домашний халат — чтобы не стыдно выйти к соседке, футболка — “на дачу”. Цвета выбирала спокойные: серый, синий, бежевый, иногда бордовый, если хотелось праздника, но без последствий. Вещи должны были служить. Не спорить. Не выделяться. Не задавать лишних вопросов. И вдруг она увидела сарафан. Жёлтый. С крупными лимонами. На тонких бретелях, с лёгкой юбкой, совершенно непрактичный. Не “немаркий”. Не “на каждый день”. Не “если похолодает, можно кофточку”. Сарафан висел на крайней вешалке и выглядел так, будто его привезли не в магазин у автостанции, а прямо из чужой смелой жизни. Раиса остановилась. Зина подошла сзади, облизнула мороженое и сказала: “Ого”. Раиса сразу сделала вид, что смотрит не на сарафан, а вообще в сторону. Но продавщица уже заметила. Продавщицы такие взгляды видят лучше врачей: женщина ещё не призналась себе, а продавщица уже несёт размер. — Примерьте, — сказала она. Раиса отступила на полшага. — Мне не надо. — Конечно не надо. Так всё красивое и покупают. Зина толкнула её плечом: “Примерь. Автобус всё равно опаздывает”. Раиса хотела возразить, что автобус может подойти внезапно, но все знали: этот автобус внезапно не делал ничего, кроме поломок. Примерочная была с занавеской, которая закрывалась не до конца. Раиса вошла туда с сарафаном так, будто совершала административное нарушение. Сняла свою бежевую блузку, аккуратно повесила на крючок. Потом посмотрела на себя в зеркало. Сначала увидела привычное: плечи чуть сутулые, руки уже не те, живот, который в молодости был талией, а теперь стал отдельным мнением. На шее складочки. На лице усталость. Всё это она знала и без зеркала. Зеркало просто работало без деликатности. Сарафан наделся легко. Слишком легко для вещи, которая могла испортить репутацию. Раиса поправила бретели, одёрнула юбку и замерла. Лимоны были везде. Крупные, наглые, солнечные. Они не скрывали её возраст, не делали стройнее, не обещали “минус десять лет”. Наоборот, они будто говорили: да, вот женщина шестьдесят один год, с руками, плечами, морщинами, и у неё на сарафане лимоны. Что дальше? Из-за занавески донёсся голос Зины: “Ну? Жива?” Раиса ответила, что пока да, но общество может не пережить. Продавщица тут же вмешалась и громко сказала на весь магазин, что лимоны её освежают. Раиса зашипела: “Тише вы!” — но было поздно. У кассы обернулась женщина с панамой, у стойки с футболками подняла голову девушка, а Зина вообще подошла к примерочной почти вплотную. — Показывай. — Не буду. — Тогда я сама зайду. — Ещё чего. Раиса отодвинула занавеску на ладонь. Зина заглянула, перестала жевать мороженое и вдруг сказала не насмешливо, а почти удивлённо: — Слушай. А хорошо. Вот это было хуже всего. Если бы Зина засмеялась, можно было бы обидеться и снять. Если бы продавщица стала нахваливать, можно было бы списать на торговлю. Но Зина сказала “хорошо” так, будто сама не ожидала. И в этом “хорошо” было что-то опасное. Раиса вышла из примерочной. В магазине стало тихо на те полсекунды, за которые женщина успевает пожалеть обо всём. Потом продавщица сказала, что надо брать. Девушка у футболок улыбнулась. Женщина с панамой кивнула, как член комиссии. Раиса стояла посреди магазина в сарафане с лимонами и чувствовала себя не красивой, нет. Видной. Это было непривычно почти до испуга. Всю жизнь она старалась быть удобной для взгляда. Не вызывающей. Не смешной. Не “молодящейся”. После пятидесяти это слово стало её пугать. Молодящаяся — так говорили о женщинах, которые красили губы ярче, смеялись громче, покупали юбки короче, чем полагалось чужому мнению. Раиса всегда делала вид, что ей такое не нужно. Удобные туфли, спокойные цвета, аккуратная стрижка, “мне уже не шестнадцать”. Про шестнадцать она повторяла так часто, будто кто-то прямо требовал от неё свидетельство о рождении. А правда была проще и обиднее: ей всё ещё хотелось иногда нравиться себе. Не мужчине, не соседкам, не продавщице. Себе. Только это желание казалось неприличным, как громко включённая музыка после десяти вечера. Зина обошла её кругом, вздохнула и сказала, что если бы на ней были не лимоны, а мелкий горошек, было бы скучнее. Раиса ответила, что скучнее — это иногда достоинство. Зина фыркнула: “Скучнее у нас в квитанциях, там и носи”. Ценник оказался не маленький. Раиса сразу ожила: цена — это территория, где она чувствовала себя увереннее, чем у зеркала. Она сказала продавщице, что за такие деньги лимоны должны быть настоящими и давать сок. Продавщица, не моргнув, ответила, что сарафан последний, размер её, ткань приятная, а автобус всё равно опаздывает, так что судьба уже всё решила. Раиса посмотрела на себя ещё раз. Хотела найти недостаток. Нашла десять. Руки. Плечи. Колени, если ветер поднимет юбку. Возраст. Смех соседок. Фразу сына: “Мам, ты куда в этом?” Взгляд какой-нибудь женщины в автобусе, которая сама бы не надела, но осудить — надела бы с удовольствием. Потом она заметила другое. В этом сарафане у неё были живые глаза. Не моложе. Не красивее по журналу. Просто живые, как будто их включили после долгой экономии электричества. — Снимайте, я пробью, — сказала продавщица. — Я не сказала, что беру. — Но вы уже спорите не со мной, а с собой. Это обычно дольше, но результат тот же. Раиса хотела возмутиться, но Зина прыснула так заразительно, что возмущение рассыпалось. Она ушла в примерочную, сняла сарафан, снова надела свою бежевую блузку и сразу почувствовала, будто вернулась в очередь, где давно стояла без номера. Покупку завернули в пакет. Раиса расплатилась, пересчитала сдачу, сунула чек в кошелёк и сказала, что теперь будет лежать. “Куда я в нём?” Продавщица ответила: “Для начала — из магазина”. Зина одобрила: “Логичный маршрут”. На улице жара ударила в лицо. Автобус всё ещё не пришёл. У остановки люди стояли в тени, злые и мягкие от жары. Раиса держала пакет с сарафаном и чувствовала, что несёт не вещь, а проблему. — Переоденься, — сказала Зина. — Где? — В магазине. — Зачем? — Чтобы не передумала дома. Раиса посмотрела на неё с подозрением. Подруга ела уже второе мороженое и выглядела человеком, которому легко советовать чужую смелость. Но в словах был смысл. Дома сарафан мог лечь на полку. Потом перекочевать в пакет “подарить кому-нибудь”. Потом стать историей: “Вот купила глупость”. Раиса знала себя. Она вернулась в магазин. Через пять минут вышла в лимонах. Автобус подошёл именно в этот момент, как будто всё утро ждал драматического выхода. Двери открылись, пахнуло горячим железом, пылью и людьми. Раиса поднялась первой, потому что Зина толкнула её в спину со словами: “Иди, цитрус”. В салоне было душно. Кондукторша прошла по проходу, собирая оплату. Раиса старалась смотреть в окно. На неё смотрели. Не все, но достаточно. Девочка лет пяти ткнула пальцем в лимоны и сказала маме, что у тёти платье как лимонад. Мама шикнула, но улыбнулась. Кондукторша, женщина мощная, с загорелыми руками и веером из билетов, остановилась рядом. — Женщина с лимонами, передайте за проезд. Пол-автобуса улыбнулось. Раиса вспыхнула так, что лимоны могли дозреть окончательно. Зина за её спиной захихикала. Раиса уже почти приготовилась провалиться сквозь пол, но кондукторша добавила: “Красиво, между прочим. Весело хоть смотреть”. И всё. Никто не умер. Автобус не остановился от позора. Небо не треснуло. Женщина у окна подвинула сумку, чтобы Раисе было удобнее держаться. Мужчина с газетой даже не посмотрел второй раз. Мир, оказывается, мог выдержать сарафан с лимонами. Раиса передала деньги за проезд, получила билет, потом ещё три билета для пассажиров с задних сидений. В какой-то момент она уже не прятала руки, не поправляла бретели, не тянула ткань вниз. Просто стояла в проходе, держалась за поручень и раскачивалась вместе с автобусом. На своей остановке они с Зиной вышли. До дома надо было пройти через двор, где сидели обычные зрители любой жизни: бабушки на лавке, мужчина с велосипедом, соседский мальчик с мячом. Раиса замедлилась. — Сейчас начнётся, — сказала она. — Что? — Модный приговор района. Зина посмотрела на лавку. — И что? У них там судьи без лицензии. Бабушки действительно посмотрели. Одна прищурилась, другая перестала чистить семечки. Раиса уже напряглась. Но первой сказала тётя Шура из второго подъезда, известная тем, что могла осудить даже погоду: — Раиса, ты что, с юга? Раиса остановилась. Можно было ответить: “Да нет, случайно купила”. Можно было оправдаться: “Автобус задержался”. Можно было сказать, что это для дома, просто не переоделась. Она вдруг устала оправдываться заранее. — Пока только из магазина, — сказала она. — Но планы расширяются. Тётя Шура посмотрела на лимоны, потом на свои тапки, потом снова на лимоны. — Я бы такое не надела. Раиса кивнула. — Я заметила. Зина прыснула. Мужчина с велосипедом закашлялся, пряча смех. Тётя Шура обиделась не сильно, больше из уважения к должности строгой соседки. Дома Раиса первым делом подошла к зеркалу в прихожей. В магазинном зеркале сарафан был покупкой. В автобусном стекле — испытанием. В домашнем зеркале он стал фактом. Она сняла с плеча сумку, поставила пакет с бежевой блузкой на тумбочку и долго смотрела. Потом открыла шкаф. Там висели её правильные вещи: спокойные, аккуратные, удобные, не спорящие. Сарафан среди них выглядел как человек, который пришёл на собрание с гармошкой. Раиса не стала его снимать. Вечером позвонил сын по видеосвязи. Она обычно не включала камеру, говорила, что “и так слышно”. В этот раз нажала кнопку. Сын появился на экране, что-то жевал и сразу спросил, почему она такая яркая. — Лето, — сказала Раиса. — Ты куда собралась? — В кухню. Потом, может, на балкон. Он рассмеялся. — Мам, тебе идёт. Она хотела сказать: “Да ладно”. Хотела. Уже почти сказала. Но остановилась. — Знаю, — ответила она и сама удивилась. После звонка она вышла на балкон. Внизу тянуло тёплым асфальтом, пылью, жареными кабачками от соседей. Где-то хлопнула дверь, кто-то поливал цветы из бутылки, мальчишки гоняли мяч. Раиса стояла в сарафане с лимонами и не делала ничего полезного. Потом с соседнего балкона высунулась Зина, уже в домашней майке. — Цитрус, ты там жива? — Жива. — Не скисла? Раиса посмотрела на свои лимоны, на двор, на вечернее небо, которое начинало розоветь над крышей пятиэтажки. — Не дождётесь, — сказала она. И осталась стоять ещё немного. Не для того, чтобы её увидели. И не для того, чтобы доказать кому-то смелость. Просто в квартире было душно, вечер был хороший, а сарафан оказался легче, чем все её прежние “куда я в этом”. Записки взрослой женщины

— Бабуль, — канючила Танюшка, — Ну, когда уже мы закончим? Сегодня с раннего утра внучка с бабушкой окучивали в огороде картошку. Вот уж и солнце поднялось довольно высоко, а впереди были ещё нескончаемые ряды картофельных джунглей. — Скоро, — ответила бабушка, — Погодь маненько. Вот рядок последний пройду и пойдём в избу, отдыхать. Солнце палило немилосердно, на небе ни облачка, Танюшке хотелось на речку, но бабушка говорила, что прежде всего работа, а уж потом удовольствия. — Уф, не могу больше, — сказала Танюшка и села прямо на ботву. — Ишшо чего, всю картоху помнёшь гузкой своею, — прикрикнула бабушка на девочку, — Иди уж в избу пока, чаю приготовь, а я сейчас приду. В избе было прохладно, ветер, задувавший в окошки, развевал белоснежные занавески и приятно освежал. Лениво жужжала муха где-то под потолком. Танюшка поставила чайник на плиту — бабуля всегда пила только горячий, даже в жару. Холодный чай она не признавала, называла его помоями. Приготовила на стол блюдца и чашки, достала со шкафа бублики с сахаром. В сенях послышалась возня. — Бабуля идёт, — подумалось девочке. Но в избу вдруг вошёл незнакомый мужчина. Танюшка оробела. — Здравствуйте, — сказала она негромко, — А бабуля в огороде. Сейчас я её позову. — А я к тебе приехал, Таня, — ответил мужчина. Девочка замерла с широко распахнутыми глазами и… проснулась. Проснулась в постели, в их с отцом квартире, посреди большого шумного города. — Снова бабушка снилась — подумала она, — Надо в храм зайти, записку подать о упокоении, свечи поставить. К чему бы это бабуля приснилась? Может предупредить нас с отцом хочет о чём-то? Девушка начала собираться на работу, а из головы не шёл увиденный сон, душу щемила тоска. Как хотелось бы вернуться сейчас туда - на двадцать лет назад, в бабушкину избу, пробежаться по лугу! Танюшкин луг - называла его бабуля. Он раскинулся прямо перед домом, бабушкина изба стояла на отшибе от остальных и как бы на пригорке. Широкий луг, который в детстве казался маленькой Танюшке и вовсе бескрайним, качался белыми пушистыми волнами под полуденным солнцем — это цвели одуванчики. Точнее уже отцвели. И сейчас стояли белыми волшебными шарами, покачиваясь от малейшего дуновения ветерка на своих тоненьких зелёных ножках. Таня разбегалась от самых ворот и с громкими криками неслась по лугу, пугая бабушкину козу Маньку, что паслась тут же, а в воздух летели-летели белые парашютики, и впереди было ещё целое лето. Как раз в одно такое лето и появился в её жизни отец. Совсем нежданно и негаданно. Мать Тани умерла при родах. А отца никто не знал. Так и не призналась она никому до самой смерти, даже родной матери. Училась она в городе на швею. Видимо, парень обманул её, бросил, тогда это был позор, да ещё в деревне. Но мудрая бабушка, потерявшая к тому времени мужа на фронте, к счастью, приняла дочь. Не выгнала, не отправила на аборт, а напротив, ещё и закрывала рты любопытным деревенским бабам, говоря, что муж у Надежды (дочери) есть, он военный, отправили его по службе в Забайкалье, а дочка на сносях, вот и осталась пока поближе к матери, чтоб было кому помочь с младенцем после родов. Деревенские сплетницы шушукались за спиной, конечно, но в глаза волевой и строгой бабушке сказать свои гадости не смели. А потом начались преждевременные роды, всё-таки из-за стыда и отчаяния не выдержало сердце Надежды, не доносила она до срока своё дитя. Пока довезли до города, пока то да сё, ребёнка-то успели достать, а вот сердце Надежды остановилось. Не спасли. Ещё глубже залегли морщины на бабушкином лице. Да не сломить её, крепко было дерево её жизни, закалённое горем. Взяла она внучку на воспитание. С первых дней жизни выходила и выкормила, козьим молоком выпаивала, и выросла Танюшка всем на зависть — ладненькая, округлая, глазки ясные, косички русые торчат в стороны, попрыгушка да хохотушка. Когда пришёл в их избу в жаркий летний полдень отец, ей уже исполнилось шесть лет. Отец с бабушкой долго сидели в тот день и о чём-то говорили. Бабушка сначала была строгая и даже злая, а потом долго плакала и достала из шкафа старые фотографии, где Танюшкина мама молодая была, и те, где сама Таня маленькая. Отец долго разглядывал фотографии, видно было, что ему тяжело и горько. Может это было позднее раскаяние?Таня сидела в углу и играла своими куклами, из разговора бабули с отцом она мало что поняла. Уже позже, когда она подросла, и было ей лет пятнадцать, отец усадил её однажды рядом с собой и поведал ей их с мамой историю. Банальную, как и тысячи других, и в то же время неповторимую, как каждая из них… Да что теперь осуждать и рассуждать? Что было, того не вернёшь, а дочка Танюшка вот она, перед ним стоит — отцова копия, и цвет глаз, и линия подбородка, и ямочки на щеках, даже выражение лица отцово. Долго думали они с бабушкой и решали, как с Танюшкой быть. — Одна я, Юра, осталась, нет у меня никого кроме внучки. Оставь ты её мне пока, тут и приволье и природа, а сам приезжай с городу, когда пожелаешь, мы тебе рады будем. Тут и школа ведь у нас есть и деревня немаленькая. Пусть растёт девчонка на свежем воздухе. А уж потом сама решит как ей быть, как взрослой станет. Так и сделали. Отец приезжал постоянно, на каждые выходные. Помогал бабушке по хозяйству, матерью её стал называть, сам-то он был детдомовский, квартиру ему дали в городе однокомнатную, на стройке работал сварщиком, деньги хорошие получал. А вот так и не женился всю жизнь. Бобылем и прожил. Отчего так, Танюшка никогда не спрашивала. Бывает в жизни и такое, все судьбы разные, нет двух одинаковых и сердце у каждого своё — одному через неделю милая надоест, а другой и мёртвой будет верность хранить. Не Тане отца с матерью судить. Приезжал отец всегда с подарками, с Таней крепко сдружился, вместе они и с горы зимой катались и снеговиков лепили, и поделки всякие делали. Деревенские приумолкли. То бабушка с Танюшкой к нему поедут в город, то он к ним. Как подросла Таня, стала на все каникулы к отцу уезжать, а после школы и совсем перебралась к отцу в город. Поступила в медицинский университет, захотела стать врачом, чтобы жизни спасать, в память о маме своей. Когда училась на третьем курсе, не стало бабушки. Похоронили её в родной деревне. А дом не стали продавать, на выходные туда ездили, ведь там в каждой досочке душа жила, живой дом-то. Отучилась Таня, работать пошла. Квартиру свою отец давно уже разменял на двухкомнатную, чтобы Таня могла жить в своей комнате. И завещание на дочь оформил. Танюшка, бывало, говорит ему: — Папа, да что ж ты! Ещё жить да жить. Вот поженимся мы с Толиком, внуков няньчить станешь. Однако не пришлось. Заболел отец. Татьяна его срочно к своим коллегам повела. А там рак лёгкого. До последнего момента скрывалась коварная болезнь, не давая о себе знать. А когда появились симптомы, поставили отцу четвертую стадию. Как же плакала Танюшка, как корила себя, что отца не уберегла. А ещё доктор! Хотела даже бросить она свою профессию, недостойной себя считала белого халата. Но отец вмешался : — Не дури, дочка, нет тут твоей вины. Это я по грехам своим ответ несу. — Папа, да какие грехи у тебя!, — плакала Танюшка, — Да ты за свою жизнь и мухи не обидел. — Значит, есть за что, дочка, Богу-то виднее. А ты позвала бы мне священника. В церковь-то я всю жизнь не ходил, поздно и начинать, наверное, а всё ж не хочется с собой тяжесть грехов-то уносить. Не осилю боюсь ноши. Чувствую мне недолго осталось, позови, Танюшка. Исповедоваться хочу. Отец и правда уже не вставал. Почти не ел. Ужасные боли выматывали его. И Таня, не откладывая в долгий ящик, привела домой батюшку. Он прошёл к отцу в комнату и в квартире сразу запахло ладаном и ещё чем-то непередаваемым и таинственным, словно батюшка в его облачении был частицей другого мира — неведомого, далёкого, того, где живёт любовь и свет, и где пребывают упокоенные души. Нет, Таня вовсе не собиралась подслушивать. Она была прекрасно воспитана и осознавала, что подобное поведение мерзко. Так произошло само собой. Отец говорил слишком громко, почему-то так ему было легче, не так больно. Таня подумала, что ей надо было уйти на время из квартиры, но теперь было уже поздно. Невольно она услышала нечто такое, что теперь уже не в силах была оторваться и замерла посреди комнаты, прижав пальцы к губам. Из-за стены шёл гулкий голос отца: — Не любил он её никогда, батюшка. Так, поиграться хотел. Надежда-то ведь была красавица! Мы в одной компании были, дружили. А где уж она с ним познакомилась, не знаю, он не наш брат был, из богатой семьи. А она, глупая, не поняла что он просто маменькин сынок, не разглядела… После того, как он узнал о её беременности, родители его сразу отправили куда-то к их дядьке на север, чтоб даже не нашла его Надежда. А ему что, и горя нет, и там девок портил. Да только долго-то не прогулял, убили его там, на севере, в пьяной драке. К жене чьей-то, говорят, начал ходить. А я что?… Я Надежду без ума любил. Но сердцу не прикажешь, не приглянулся я ей. А потом и вовсе она уехала на родину, в деревню. А я всё равно о ней узнавал, что да как у неё там, через знакомых. Потом и передали мне — умерла, мол, Надежда при родах. Отец замолчал и Татьяна слышала, как горько плачет взрослый мужчина. — Ну, а дальше что? Сам не знаю, как мне это в голову пришло, батюшка, не шла у меня Надежда из головы. Знал я, что дочь у неё осталась, что воспитывает её бабушка, легко ли ей? Одна. Старая уже. Да и девчонку небось безотцовщиной дразнят. И меня осенило. А я тогда на стройке работал уже, получал неплохо. Квартиру дало мне государство, спасибо. Приехал я к ним летом. Думал, если не прокатит, то хоть буду знать, что попытался. А как в избу-то вошёл, да Танюшку увидел — обомлел. Она копия моя! Как такое на свете бывает, а? Прости меня, Господи… Обманул я их, батюшка, обманул. Но ведь из любви я это сделал. И до сих пор я Надежду люблю. Не хочу я Танюшке открывать правду, даже сейчас, хоть и надо бы, наверное, грех на мне. Вырастил я её как родную. И бабушку, как мать родную любил. И жизнь я, батюшка, счастливую прожил. Прости ты меня, Господи, за мой грех, за обман мой… Отец плакал. Плакала и Танюшка за стеной. Не о вскрывшемся обмане. А о человеке с большим сердцем, о настоящем отце, который стал для неё ближе, чем родной по к.р.о.в.и. А вот сейчас он уходил, и уносил с собой свою любовь к ней, свою нескончаемую доброту и заботу. И никогда не услышит она больше его ласковое «Танюшка», не прибежит домой с работы, взахлёб рассказывая о том, как прошёл её день, ведь некому будет больше слушать её, подперев кулаком щеку, и улыбаться, глядя на то, как искренне она возмущается тому, что Иванова из пятой палаты совсем не слушается врачей. Нет, она ни за что на свете не выдаст отцу, что нечаянно подслушала его признание, он заслужил того, чтобы уйти спокойно и достойно, не тревожась о ней. После ухода священника отец заметно успокоился и лежал торжественный и тихий. Они немного поговорили с Танюшкой, вспоминая прошлое, а потом она долго сидела с ним рядом, держа его руку в своей и поглаживая твёрдую и сухую отцову ладонь, пока он не уснул. Ночью отца не стало. Он ушёл во сне мирно и неслышно, сделав последний вздох. После похорон Танюшка взяла отпуск и поехала в деревню, в бабушкин дом. На лугу цвели одуванчики, как и в то жаркое лето, когда в избу впервые вошёл отец. Автор: Елена Воздвиженская.