Стихи забытого поэта

📣 📣Поиграем!!!?Да-да в старую добрую игру... всем знакомая игра в города. Каждый последующий город начинается с последней буквы предыдущего, думаю все знают :) Ессентуки

Я нашла эту фотографию в телефоне мужа. И сначала не поняла, зачем он её сохранил. Обычная маршрутка. Зима. Девушка в чёрной куртке, колготки, юбка, держится за поручень. Пакеты, сумка. Ничего особенного. Лицо строгое, красивое, уставшее. Я бы прошла мимо. Но муж не прошёл. Мне тридцать девять. Игорю — сорок четыре. Женаты четырнадцать лет. Двое детей: Даня — двенадцать, Настя — восемь. Живём нормально. Ипотека, дача, «Шкода» в кредит. Отпуск раз в год — Турция, если повезёт. Не повезёт — Краснодарский край, палатка и комары. Я бухгалтер, он — менеджер в строительной фирме. Быт, рутина, ужин к семи, телевизор до десяти, спина к спине — спать. Любовь? Не знаю. Наверное, была. Я помню, как он целовал мне шею в подъезде, когда мне было двадцать пять, а ему тридцать, и от него пахло дешёвым одеколоном, и мне было всё равно. Сейчас от него пахнет усталостью. И от меня тоже. Телефон я взяла случайно. Свой разбила — уронила на кафель в ванной, экран в паутину. Дети делали уроки, надо было загуглить формулу по физике для Даньки. Взяла Игорев, он был в душе. Набрала запрос, и вместо клавиатуры — галерея. Задела пальцем. Бывает. Первые двадцать фото — стройка. Кирпич, бетон, бригада в касках. Потом — снова стройка. Потом — она. Девушка в маршрутке. Чёрная куртка, собранные волосы. Снято из-за спины соседнего пассажира. Будто украдкой. Будто он сидел напротив и не мог оторваться. Я увеличила. Руки ухоженные. Серёжки — маленькие, золотые. Помада — тёмная. Не молодая, не старая — ровесница, может, чуть младше. Одна фотография. Всего одна. Между снимками бетонных блоков и селфи с прорабом. Я закрыла галерею. Открыла мессенджер. Привычка — двенадцать лет в бухгалтерии учат проверять всё дважды. Последний диалог — «Витёк прораб». Над ним — «Мама». Над мамой — «Наташка жена» — это я. Всё чисто. Всё нормально. Но я умею считать. И я умею замечать. Игорь стал ездить на работу на маршрутке три месяца назад. Сказал — экономим бензин, пробки, проще на общественном. Я согласилась. Логично. Бензин дорогой, пробки адские, парковка у офиса платная. Три месяца. Каждое утро. Один и тот же маршрут. Он никогда раньше не ездил на маршрутках. Четырнадцать лет — только машина. Даже в гололёд. Даже с температурой. «Я мужик, я за рулём» — его слова. Всегда. А тут вдруг — маршрутка. Я положила телефон. Игорь вышел из душа. Полотенце на бёдрах, капли на плечах. Посмотрел на меня. Улыбнулся. — Данька уроки сделал? — Делает, — сказала я. — Слушай, ты завтра во сколько выходишь? — Как обычно. В семь двадцать. А что? — Ничего. Просто спросила. Он ушёл на кухню. Загремел чайник. Я сидела на кровати и смотрела в стену. Формулу по физике я так и не нашла. Утром я встала в шесть. Собрала детей. Накормила. Поцеловала. Вышла вместе с Игорем — сказала, что мне в налоговую к восьми. Он кивнул. Мы дошли до остановки вместе. Маршрутка подъехала. Он зашёл первым. Я — за ним. Народу было много. Игорь сел у окна, как садятся те, кто знает своё место. Я осталась стоять в конце, за спинами, за пакетами и куртками. Он не видел меня. На третьей остановке зашла она. Чёрная куртка. Собранные волосы. Серёжки. Та самая. Она прошла по салону. Остановилась рядом с ним. Он подвинулся. Она села. Не сказала ни слова. Он тоже. Они просто ехали рядом. А потом её рука — медленно, почти незаметно — легла поверх его руки. Муж отмахнулся, она посмотрела недовольно и отвернулась. Я подумала случайность, мало ли бывает, но потом увидела у нее на руке то, от чего потеряла дар речи..Продолжение → https://link.ok.ru/THtO1

Все игнорировали старую нищенку… пока дочь миллиардера не сказала: «Папа… у неё такое же родимое пятно, как у тебя». «Папа… посмотри на её запястье». Сначала Алехандро перестал слышать шум города. Он не слышал гудки машин. Не слышал крики уличных торговцев, пробирающихся сквозь плотный поток на Пасео-де-ла-Реформа. Он даже не слышал музыку, доносившуюся из старого радиоприёмника в раскалённом воздухе послеполуденного Мехико. Всё, что он слышал… был голос Камилы — мягкий, напряжённый, настойчивый, словно каждое слово было заключено в одном единственном выдохе. «Папа, — повторила она, крепче сжимая его руку. — У неё такое же родимое пятно, как у тебя». Они стояли под эстакадой, заполненной людьми, недалеко от центра города — в месте, где поток никогда не останавливался. Уличные торговцы сновали между полосами, поднимая бутылки с холодной водой, словно трофеи. Мужчина толкал тележку, полную манго и гуайявы, выкрикивая цены, будто молитвы. Женщина несла на голове корзину с тамалями, её голос звучал постоянно, как знакомая песня. В воздухе висела пыль. Жара от асфальта поднималась удушающей волной. И прямо там — возле бетонной опоры, покрытой грязью, — маленькая, тихая, почти проглоченная шумом — сидела на земле старая нищенка. Большинство людей проходили мимо, словно её не существовало. Кто-то бросал на неё взгляд на секунду и шёл дальше. Другие обходили её, как досадную помеху. Старуха протягивала руку, ладонь была открыта. «Пожалуйста… дайте что-нибудь… я не ела…» — хрипло произнесла она. Никто не останавливался. Пока Камила её не увидела. Родимое пятно на запястье — маленькое, но невозможно было спутать. Тёмное пятно в форме изогнутого листа, прямо над пульсом под тонкой кожей. Камила затаила дыхание, пока не стало больно. Она видела это пятно много раз — на запястье своего отца. Когда он закатывал рукав дорогой рубашки. Когда мыл руки перед ужином в особняке в Поланко. Когда обнимал её каждую ночь. Алехандро проследил за взглядом дочери. И когда его глаза остановились на этом запястье… мир накренился. Потому что оно было там. Та же форма. То же место. Тот же цвет. Сердце заколотилось так сильно, словно хотело разорвать грудь. «Нет…» — прошептал он голосом, который уже не казался своим. Три женщины, стоявшие рядом, тоже заметили. Они остановились. Потом уставились. Одна толкнула другую локтем. «Неужели…?» «Посмотри на этого мужчину… разве это не предприниматель Алехандро Моралес?» «Подожди… что здесь происходит?» Камила сглотнула, но голос её остался твёрдым. «Папа… ты говорил, что у твоей мамы тоже было такое же пятно… Ты говорил, что это единственное, что ты помнишь о ней…» Алехандро не ответил. Не мог. Его взгляд был прикован к старухе — словно моргнув, он мог заставить её исчезнуть навсегда. Старуха подняла на них глаза. Её глаза были затуманены возрастом. Руки дрожали. Она не знала, кто такой Алехандро. Для неё он был просто ещё одним хорошо одетым мужчиной — одним из многих, кто проходил мимо, не останавливаясь. Но Алехандро не ушёл. Он сделал шаг вперёд — медленно, осторожно — словно входил в сон, в который не смел поверить. Камила шла рядом, наблюдая за лицом отца — полным страха и надежды. «Почему он подходит?» — прошептала одна женщина. «Разве он не видит, что это просто нищенка?» Алехандро остановился перед ней. Расстояние между ними… было всего в один шаг. Его голос слегка дрожал — но каждое слово прозвучало ясно, наполненное эмоциями: «Как вас зовут?» Старуха моргнула, растерянная от того, что такой человек, как он, задаёт ей вопрос. «Роса…» — тихо ответила она. «Роса Дельгадо…» Это имя… ударило, словно нож, прямо в воспоминание, похороненное десятилетиями. Алехандро отступил на шаг. Его лицо побледнело. «Не может быть…» — прошептал он. Камила сильнее сжала руку отца. «Папа…?» Алехандро опустился на колени — посреди пыльной улицы, под изумлёнными взглядами всех вокруг. Миллиардер… стоящий на коленях перед нищенкой. Его голос сорвался: «Вы… жили в Пуэбле… больше тридцати лет назад?» Старуха задрожала. Её глаза широко раскрылись — впервые в них вспыхнула искра. «Ты… ты знаешь об этом…?» Воздух вокруг словно замёрз. И впервые… после десятилетий… прошлое начало возвращаться. Продолжение