Огород Своими Руками

Назвал обузой

— Ты серьезно? Соня, мы еле сводим концы с концами. Я один впахиваю, а ты предлагаешь мне добровольно засунуть голову в петлю на тридцать лет?
— Даня, тише, Коля только уснул, — Соня устало вздохнула. — Нам тесно в этой однушке. Коля растет…
— Тесно? — Данил усмехнулся, стягивая ботинки. — Раньше тебе было не тесно, когда мы по два раза в год в Турцию летали и каждые выходные в «стейк-хаусе» ужинали, тебя все устраивало. А теперь что изменилось?
— Изменилось то, что я не работаю, Дань. И то, что у нас ребенок.
— Вот именно! Ты не работаешь! — он почти закричал, но вовремя вспомнил про спящего сына. — Ты сидишь дома. Ты получаешь право сидеть на моей шее только потому, что родила?
Соня, у нас был договор: мы копим спокойно. А теперь ты хочешь, чтобы я один тащил и твое лечение, и памперсы, и еще отдавал кучу денег банку каждый месяц?
Соня прикусила губу. Опять появилась пульсирующая боль в десне — та самая, что не давала ей спать последние три ночи.
— Я не сижу на шее, Дань. Я в декрете. И я вернусь на работу, как только...
— Как только — что? Твое место там не вечное. Ты сама говорила, что отдел сокращают.
Если ты сейчас потеряешь свою «высокооплачиваемую» должность, мы вообще на паперть пойдем.
Так что закрой тему с ипотекой. Раз и навсегда. Пока ты не начнешь приносить деньги в этот дом, решения принимаю я!
Муж прошел мимо нее в комнату, задев плечом, а Соня еще несколько минут стояла в коридоре, не решаясь последовать за ним.
На самом деле семейная жизнь Данилу уже поднадоела — не так он ее себе представлял.
Он помнил, как они с Соней, когда встречались, проводили время. Она была яркой, уверенной в себе, в идеально отглаженных костюмах, и он гордился ею.
Они вместе откладывали, вместе что-то планировали.
Она была не только его любимой женщиной, но и полноправным партнером, который вкладывался в их отношения наравне с ним.
А теперь все поменялось…
Утром, после ссоры, Данил сидел на кухне и на калькуляторе сводил "дебит с кредитом".
Зарплата через неделю, денег в портмоне осталось не так много, а купить нужно уйму всего: подгузники, продукты, лекарства, благодаря которым она могла бы ночью спать.
Еще квитанция за электроэнергию пришла, оплатить нужно в течение нескольких дней.
И где на это все денег взять?
Он вчера снял последние девяносто тысяч с накопительного счета, и деньги эти, видимо, уйдут на лечение чужих зубов…
Как вошла жена, он не услышал.
— Даня, кофе будешь? — тихо спросила она.
— Нет, — буркнул он. — Слушай, Сонь. Я посмотрел твои счета из стоматологии. Это что, шутка? Восемьдесят тысяч за три зуба?
Соня опустилась на стул напротив. Она выглядела так, будто сейчас расплачется.
— Это имплантация и лечение каналов. Там воспаление, Дань. Врач сказал, если сейчас не сделать, пойдет заражение.
Ты же понимаешь, что это вопрос здоровья? Если не лечить, проблем будет еще больше…
— Здоровье, — Данил потер виски. — А попроще нельзя? Подешевле? Коронки там, или что-нибудь временное? Почему сразу самое дорогое?
— Потому что я хочу сохранить зубы, Даня! Мне тридцать лет! Я не хочу ходить с дырками во рту! Ты же сам говорил, что любишь мою улыбку…
— Я любил, когда мы могли себе это позволить, — он вытащил из кошелька деньги и швырнул их на стол. — Вот. Забирай. Это все, что у нас осталось до зарплаты.
Но учти: на следующей неделе за коммуналку платить нечем. Будешь сама объяснять в управляющей компании, что деньги ушли на твои красивые импланты.
Соня посмотрела на деньги, как на что-то отвратительное, и резко возразила:
— Знаешь что? Забери их. Мне не нужны твои одолжения.
— В смысле — не нужны? У тебя же зуб болит! Ты же сама вчера ныла полночи!
— Болит. Но я лучше буду терпеть боль, чем выслушивать, какая я обуза. Ты ведешь себя так, будто я специально заболела, чтобы тебя позлить.
— Я нервничаю, Соня! — Данил вскочил, стул с грохотом отлетел назад. — Я один за всех отвечаю! Ты хоть представляешь, какой это груз?
Если меня завтра уволят, мы что есть будем? Твои амбиции? Твои планы на ипотеку?
— Мы бы справились, если бы ты меня хоть немного жалел, — тихо сказала Соня. — Но ты решил, что ты — царь и бог, а я так, приживалка.
— Да потому что так оно и есть сейчас! — выкрикнул он и тут же осекся.
В соседней комнате раздался пронзительный плач Коли.
Сын, напуганный громким голосом отца, зашелся в истерике. Соня вскочила и, не глядя на мужа, выбежала из кухни.
***
Весь день Данила прошел как попало. Начальник пару раз заходил, спрашивал отчет, а Данил только мычал что-то невнятное.....ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Тест ДНК за 4 000 ₽: почему колени дрожали, когда распечатывал конверт

Она вернулась поздно, пахла чужими духами и, будто невзначай, погладила по плечу:
— Не жди, ужинала у подруг.
Я кивнул, хотя внутри всё сжалось: подруги, ага. С тех пор как Люба стала прятать телефон экраном вниз, я больше верил счётчику на стройке, чем её объяснениям. Но делал вид, что верю, — мир казался крепче, пока не трогаешь хрупкие места.
Я — Игорь, сорок семь, плечи как доски, пальцы вечно пахнут цементом. С шестнадцати таскаю бетон, строил чужие дома, пока свой толком не обжил. До Любы жил просто: работа — баня — рыбалка, из напитков главным был чай, иногда мог расслабиться бутылкой кваса с соседями во дворе. Когда встретил Любу, подумал: вот она, занавеска на чердачное окно, которой не хватало моему холостяцкому быту. Она смеялась даже глазами, втолковывала мне, как стирать белое отдельно, и укладывала свой плед так, будто в квартире поселялась осень — уютная и рыжая, без сквозняков.
Мы быстро расписались, без свадебной мишуры — в двух кольцах, купленных на зарплату за декабрь. Гости из нашего вагончика на стройплощадке поаплодировали, начальник дал три выходных. Я думал, жизнь наконец стала круглой, как кольцо на пальце. Но через год круг треснул: Люба начала ночевать у «подруг», а сообщение «я задержусь» стало заклинанием, от которого у меня сводило скулы.
— Ты мне не доверяешь? — спросила она однажды, натягивая красное пальто.
— Доверяю, — соврал я, — просто интересно, что за подруга такая, что целую ночь с ней есть о чём шептаться.
Она усмехнулась: ...ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Сказала

— Пап, а почему мама целовалась с дядей в машине? — спросила Катя. Мы шли из школы. Я нёс её рюкзак с учебниками.
Я остановился. Прямо посреди тротуара, у лужи, в которой плавал окурок. Посмотрел на дочь. Девять лет. Серьёзные глаза. Ждёт ответа.
— Когда? — спросил я. Голос был чужой, как из бочки.
— Вчера. Я из окна видела. Она приехала, а из машины вышел дядя и открыл ей дверь. И они целовались. А потом мама зашла домой и сказала, что была в магазине. Я не стала спрашивать. Решила у тебя узнать.
Я поставил рюкзак на асфальт. Присел перед дочкой на корточки. В коленях хрустнуло. Возраст. Она смотрела на меня и ждала. А я не знал, что сказать. Врать? Правду? Как объяснить девятилетней девочке, что её мать — чужая женщина?
— Кать, я разберусь. Это, наверное, какой-то знакомый. Просто поздоровались.
— Пап, они целовались в губы. Я видела. Я не маленькая.
Я встал. Взял рюкзак. Мы пошли дальше. Она молчала. Я молчал. Внутри всё горело. Не от боли. От ярости. Она целовалась с ним у нашего дома. На глазах у дочери. Не спряталась. Не уехала в «Мегу». Прямо здесь, где Катя могла увидеть. И увидела.
Я отвёл дочь домой. Включил ей мультики. Сказал, что мне надо по делам. Вышел во двор. Сел в машину. Закурил. Руки тряслись. Я смотрел на лобовое стекло и видел не двор, а картинку: моя жена целует чужого мужика, а дочь смотрит на это из окна.
Я ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Костяшки заныли. Стало легче. Немного. Потом завёл машину и поехал к Серёге. ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

— Это просто терапия женственности, — сказала жена. После этого я собрал вещи

Творог лип к пальцам. Я скатывал шарики, обваливал их в муке и выкладывал на разделочную доску. Воскресное утро две тысячи двадцатого шестого года пахло ванилином и крепким кофе. Елена спала в спальне — она всегда отсыпалась после тяжелой рабочей недели, а я привык вставать в семь утра без будильника.
На кухонном столе, прислоненный к сахарнице, стоял старый планшет. Мы держали его на кухне исключительно ради рецептов и сериалов во время готовки. Экран погас минут десять назад.
Я потянулся за полотенцем, чтобы вытереть руки, и в этот момент дисплей засветился.
Планшет был привязан к старому Apple ID Лены, который мы давно не обновляли. Обычно туда падал только спам из магазинов косметики. Но сейчас на экране висело уведомление от мессенджера Telegram, точнее, превью сообщения из скрытого чата. Система сработала криво, выдав текст поверх заблокированного экрана.
Антон (Ауди): Жду фото в том самом комплекте, как договаривались. И когда твой сухарь уже свалит в командировку?
Я замер с полотенцем в руках. Вода из крана продолжала течь, разбиваясь о нержавейку раковины.
Четырнадцать лет я думал, что мы просто переживаем кризис. Четырнадцать лет брака, из которых последние три года Лена жаловалась на усталость, отворачивалась к стенке по вечерам и говорила, что быт убивает в ней женщину. Я верил. Покупал путевки на Алтай, оплачивал ей курсы по дизайну интерьеров, брал на себя готовку по выходным.
Я провел влажным пальцем по экрану, разблокировав планшет старым паролем — датой нашей свадьбы. Telegram открылся на общей странице. Чата с Антоном там не было. Зато в самом низу списка контактов висел архив. Я нажал на него.
Внутри лежал десяток диалогов. Мужские имена, марки машин в скобках. Фотографии профилей, где мужчины стояли на фоне рулей, спортзалов или гор.
Но тогда я ещё не знал, насколько глубоко проросли эти корни в нашу идеальную, как казалось всем друзьям, семью.
Квартира на двенадцатом этаже в спальном районе была не нашей. Формально.
Она принадлежала Галине Васильевне, моей теще. Когда мы поженились, Галина Васильевна пустила нас в бетонную коробку без ремонта, купленную в ипотеку. Живите, дети, делайте ремонт, платите банку, всё равно Ленке достанется, — сказала она тогда, нарезая оливье на нашей скромной свадьбе.
Я пахал как проклятый. Брал подработки на выходных, чертил проекты вентиляционных систем по ночам. Три миллиона двести тысяч рублей. Именно столько я вложил в эту квартиру за пять лет, закрыв ипотеку тещи досрочно, чтобы мы перестали переплачивать проценты. Плюс ремонт: ламинат, итальянская плитка в ванной, теплые полы, которые Лена так хотела.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Рассказ про дочку

— Оленька, дочка, я прошу тебя, вернись домой. Мы без тебя одни не справляемся. Иришка в институте учится, у нее нет времени почти свободного. А за мной уход нужен. Я не проживу долго, если за мной присматривать никто не будет. Не бросай меня, пожалуйста, одну. Я очень тебя прошу, доченька.
Ирина не любила вспоминать свое детство и юность
Ничего хорошего в то время она не видела. Да, у Иры была крыша над головой, одежда и еда. Ее не били и очень редко наказывали. Ее просто не замечали.
Отца Ира никогда не знала. Женщина понятия не имела, от кого ее родила мать. На прямые вопросы об отце Ольга предпочитала не отвечать. А если и отвечала, то исключительно агрессивно, матом. Екатерина Сергеевна спросила дочь, когда та принесла внучку из роддома:
— И что теперь будем делать?
— Не знаю. Я бы оставила дочь в больнице, но ты же мне не разрешила, велела домой тащить. Вот теперь и разбирайся, - женщина небрежно положила грудничка на диван перед матерью.
— Давай, Оля, хотя бы на алименты подадим. Я одна работаю, не смогу тянуть вас двоих. Кто отец девочки?
— Это не твое дело. Считай, что отца у нее нет. Непорочное зачатие произошло, девчонка родилась от Святого Духа.
— Не богохульствуй. Что ты вообще городишь? Как ты дочь называть планируешь?
— Никак. Я даже не думала об этом. Называй, как тебе хочется.
***
Девочку назвали Ириной. Ольга о дочери совсем не заботилась. Когда Иришке исполнилось три месяца, женщина впервые явилась домой пьяной. С тех пор запои стали повторяться регулярно. Через два года Ольга практически потеряла человеческий облик: из стройной красавицы превратилась в неопрятную женщину. Дома появлялась не чаще двух-трех раз в год.
Дочка ее не знала. В редкие периоды просветления жила у матери по две-три недели. Ребенок только успевал привыкнуть, как мать снова исчезала.
Став постарше, малышка часто плакала. Забираясь на колени к бабушке, Ира прижималась к ее груди и шептала:
— Бабуля, почему у всех есть мама, а у меня нет?
— Как же, солнышко… Есть у тебя мама. Просто она с нами не живет.
— Бабуля, меня на дворе «беспризоркой» дразнят. Говорят, что мама у меня пьяница. Бабушка, а что такое «пьяница»?
— Не слушай их, золотце. Учись не обращать внимания на плохих людей. Их в твоей жизни будет много.
К восьми годам Иришка научилась защищаться. Когда главный хулиган двора, тринадцатилетний Гришка, в очередной раз попытался ее высмеять при других детях, девочка молча взяла палку и подошла к нему вплотную:
— Ой, вы посмотрите! Беспризорка напугать меня решила! Отойди, сейчас дам щелбан — рассыплешься.
Иришка с минуту безотрывно смотрела в Гришкины глаза, потом молча замахнулась и что есть силы ударила обидчика по бедру. Гришка взвыл от боли и завалился на бок.
— Еще раз ты меня назовешь «беспризоркой», эта палка полетит тебе в глаз.
Больше Иришку во дворе никто не задирал. Ребята девчонку из неблагополучной семьи зауважали. Высмеивать теперь все принялись Гришку.
В школе у Иры дела шли неплохо. Девочка знания впитывала, как губка. Учителя часто хвалили ее. Бабушка, выйдя на пенсию, работу не бросила, устроилась техничкой в магазин у дома. Ей с внучкой почти на все хватало.
Но Екатерина Сергеевна не могла позволить почти никаких развлечений для Иры, поэтому девочка не ездила на экскурсии, не ходила в цирк и на концерты.
С тринадцати лет Иришка начала подрабатывать.
Девочка сначала раздавала листовки на Центральной площади, а потом стала помогать одноклассникам с рефератами, лабораторными и домашними работами. Спрос на услуги был огромный, заказов у Иришки было много.
И учителя, и родители других детей знали, чем зарабатывает ребенок, но никто никуда не жаловался. Наоборот, девочку ставили в пример своим детям: и учится хорошо, и честно зарабатывает деньги. Пусть и небольшие.....ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ