Светлана Денисова

Тридцать лет терпела. Один миг — полюбила. Лидию Петровну выдавали замуж спокойно, без истерик. Родители сказали: «Витька Корешков — парень работящий, дом на нём держится. А характер… ну, у всех мужики с характером». Свадьбу гуляли всем селом, а наутро молодой муж припечатал: «Ты, Лида, за бабье своё отвечаешь. Я в кузнице горбачусь, ты в избе крутись. Вопросы не ко мне». Она тогда ещё попыталась улыбнуться, полезла обнять. Он руку отдёрнул, как от огня: «Рано заластилась. Дела есть?» Дальше была работа. Не жизнь — сплошная лямка. Витька с утра до ночи в кузне, она на подворье одна: корова Зорька, трое поросят, огород в три сотки да дом на ней. Руки, ещё недавно девчачьи, за первый год стали как тёрка: в трещинах, в лопнувших мозолях, которые кровили при каждом движении. Ласки она не помнила вовсе. Только пьяный муж ночью: молча, тяжело, а наутро — даже взгляда не бросит. «Ты чего? — спросила однажды. — Собака и та ласковей». Витька тогда встал из-за стола и, не говоря ни слова, уд

От запаха спелых яблок ее мутило. Дарья держалась из последних сил: перед алтарем нельзя было упасть! На тридцать лет был старше жених, долго ходил вокруг нее, уговаривал… А ей, молодой вдовушке, куда деваться? Сама жила из милости у родных, вот и не стала осторожничать. В том 1726 году в храме села Сольши венчали брюхатую невесту. «Яблочко-то надкусанное», - шептались за спиной. Дарье минул семнадцатый год, когда семья сговорилась с помещиками Скуратовыми. Соединялись два знатных семейства, поэтому и торжество отмечали с размахом. - Мы свой род ведем от князей Кафимской земли, - любил говорить Дарьин отец. – От Узлы-Мурзы Ягоровича, который поклялся служить святому князю Александру Невскому! Так и пошла у нас фамилия – Кафтыревы. Ведь из Кафы вышли! Кафтыревы крепко закрепились на русской земле. Служили при царях стряпчими и стольниками, бывали и воеводами… Но при всей древности рода, больших богатств не нажили. Вот поэтому бесприданницей Дарью не называли, но к мужу она приехала без

Федор Ильич бросал в чемодан рубахи, не глядя на жену. Пелагея стояла у порога, вцепившись в дверной косяк так, словно от этого зависела ее жизнь. За окном, в серых сумерках раннего утра, уже маячили тени соседей — весть разнеслась быстрее, чем петухи пропели. Федор Ильич бросал в чемодан рубахи, не глядя на жену. Пелагея стояла у порога, вцепившись в дверной косяк так, словно от этого зависела ее жизнь. За окном, в серых сумерках раннего утра, уже маячили тени соседей — весть разнеслась быстрее, чем петухи пропели. — Опомнись, Федя, — голос Пелагеи дрожал, но она держалась прямо. — Восемнадцать лет вместе. Колька наш… он же приедет на выходные, а тебя нет. Федор стиснул зубы, и на скулах заходили желваки. Он захлопнул крышку чемодана — дешевого, фибрового, с которым когда-то пришел в этот дом молодым парнем. Тогда, в тридцать девятом, война еще только маячила на горизонте, а они были счастливы. — Не начинай, Пелагея. Решено. — Да что решено-то?! — вскинулась она. — На старости лет дур

Рассказ Николай Иванович полгода не выходил из дома. Нет, хлеб он покупал, мусор выносил и даже раз в две недели ходил в поликлинику за рецептами. Но это не считается. Это было движение без души: маршрут «подъезд — магазин — подъезд», глаза в пол, разговоры по минимуму. Друзья-ровесники давно повымерли. Сын звонил по воскресеньям, задавал дежурные вопросы про давление и погоду, вздыхал в трубку и обещал приехать «как-нибудь на выходных». Обещал уже полгода. Тридцать лет жизни ушло с Верой. Она была голосом в квартире, запахом пирогов, причиной включать телевизор по вечерам. Без нее тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Николай Иванович сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на запотевшее окно. Ему казалось, что жизнь закончилась и теперь остается только ждать. Но жизнь, как назло, продолжалась. В пятницу вечером в дверь настойчиво застучали. Стук был уверенный, хозяйский — так стучат только те, кто не сомневается, что их впустят. На пороге стояла соседка снизу, Г

— Это возмутительно. Мало того, что она старше его на двадцать лет, так у них еще кровосмесительная связь! — негодовали родные двадцатилетнего Сашеньки. Оскорбленный непониманием Саша не собирался выслушивать причитания родственников. Ему было проще разорвать семейные узы, мешавшие его личному счастью. Все мысли молодого человека были посвящены троюродной сестре — Анне Керн. Она недавно родила от него ребенка, и он мечтал, чтобы ее старый муж, наконец-то, отправился в мир иной, чтобы он мог спокойно обвенчаться с любимой женщиной. В иллюстративных целях. Художник Джеймс Сент Анне Керн было не привыкать шокировать столичное общество. Она уже давно жила без оглядки на чужое мнение. Когда-то родители насильно выдали ее замуж за генерала Ермолая Федоровича Керна и она шесть лет прожила с человеком, который вызывал у нее чувство ненависти. В 1826 году Анна набралась решительности и оставила супруга, отдавшись сладостям свободной жизни. О романах прелестной генеральши судачил весь Петербу

Марфа Горкина почувствовала, что роды начинаются, когда шла от колодца. Ведро качнулось, вода плеснула на валенки, и она замерла, прислушиваясь к себе. Двадцать два года, а жизнь уже выжала досуха. В тот год весна пришла в Сосновку вместе с голодом — и с девочкой, которой суждено было изменить всё. В тот год весна пришла в Сосновку вместе с голодом. Снег сошел быстро, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву, и бабы потянулись в лес — искать прошлогоднюю гнилую картошку, которую не убрали осенью, мерзлые ростки крапивы, лебеду. Мужики, кто еще остался в деревне, уехали на торфяники или в город — там хоть давали паек. В Сосновке пахло сырой землей и бедой. Марфа Горкина почувствовала, что роды начинаются, когда шла от колодца. Ведро качнулось, вода плеснула на валенки, и она замерла, прислушиваясь к себе. Боль скрутила низ живота, но Марфа только плотнее сжала губы. Двадцать два года, а жизнь уже выжала досуха. Ни матери, ни отца — померли в тифозный год. Ни мужа — был один, да сплыл. Фед