Жизненные истории

Мать приехала погостить к взрослому женатому сыну. Прошла в квартиру, после небольшого разговора села на диван и подумала: «Неужели этот большой взрослый мужчина мой сын»? Сын не толстый, а большой, какими бывают крупные здоровые мужчины. Огромные руки и ноги, плечи – во! Сидит мать и наблюдает. А сын возится с детьми. У младшего мальчика сломался велосипед. Оба смешно расположились на полу в прихожей. Отец ремонтирует, а парнишка рядом. У отца умелые руки – быстро справился. Взъерошил мальчику волосы: «Вещи береги». И слегка шлепнул. А мать наблюдает: «Нежный отец, заботливый. Толик ты мой Толик, словно никогда не был маленьким». К нему подошел средний сын, попросил деньги на мороженое. Отец пошарил в кармане, вынул пятьдесят рублей: «Когда вернешься? Нет, не юли, точно скажи: когда вернешься? Слово пацана? Тогда иди»! Жена пришла: «Толя, в ванной засор, сделай, пожалуйста». Сын взял на балконе металлический ящик и скрылся в ванной. Вышел: «Все в порядке. Подожди, Тоня, ванну почищу, пусть мама с дороги помоется». Мать вышла с полотенцем на голове, видит – Толя что-то объясняет старшему сыну. Видимо, по физике. Оба склонились в детской над тетрадью. Невестка позвала к столу. Сели обедать. Все, кроме среднего – он гуляет. За столом Толя рассказал о работе. Не жаловался, никого не бранил, и это матери понравилось. Сдержанный сын, серьезный, без лишних ненужных эмоций. В нем чувствуется сильное мужское начало, в котором ни суеты, ни многословия, ни желания похвастаться. Поели, старший кому-то позвонил и ушел. Отец не препятствовал: видимо, механизм налажен, когда ни о чем напоминать не надо. Невестка помыла посуду и позвала младшего на улицу: «Мы прогуляемся, а вы посидите, давно же не виделись». Деликатная невестка, добрая. И вообще у них хорошая семья. Ушли, мать и большой взрослый сын одни в квартире. Мать походила по комнате и присела на диван. Сын опустился рядом, под его тяжелым телом тихонечко ухнул диван. Толя лег и положил маме голову на колени – как в далеком детстве. Он всегда любил так лежать. Лежит очень большой сын, а мама перебирает волосы на его голове – ласково-ласково, с любовью. Большой Толя замер, закрыл глаза – утонул в нежности. Большие дети – все равно дети, наши дети. Автор: Георгий Жаркой

«Кофе, Лёшенька, следует покупать только в кофейнях, и не абы каких, а проверенных. Кофе должен бодрить, иметь приятный вкус, сбалансированный и не пережжённый! Учу тебя, учу…» — на этот моменте она обычно махала рукой и отворачивалась. Она от него вообще всегда отворачивалась. Чуть что не так, губы надует, затылок свой развернет, дышит так тяжело, будто стометровку пробежала без подготовки, сопит. Ну как ребенок, ей богу! Нельзя что ли сказать, что не так, что опять не срослось, не сложилось, чем прогневал он, Алешка, свою королевишну. Но надо же держать паузу, мхатовскую. А еще лучше такую, что и сама она, Нина, забывает, на что обиделась… Вот и сейчас, стоило Алексею прийти домой, Нина встретила его на пороге, тяжело вздохнула, не здоровается. Что такое? Что опять неблагополучно?! — Ниночка, милая, а я нам тортик купил! — попытался обрадовать девушку Алеша. Ну уж куда там… Торт отправился на балкон. Хорошо хоть не в окно. Она даже не оценила, что он с вишней, ее любимый. И Алеша любимый дома, уставший, замотанный, вон, пальчик на работе порезал, кое–как изолентой замотал… Синей… — Нина, что опять? Молчит. Только выключателем на кухне пощелкала. Лешка нахмурился, потом хлопнул себя по лбу. Лампочки! Он обещал купить лампочки! А они какие–то особенные, их в ближайших магазинах не продают, надо ехать в строительный. — Нин, — вкрадчиво сказал мужчина, подошел к девчонке, провел руками по ее плечикам. — Нин, а давай ужин при свечах организуем? Ты, я, пламя… А потом… — Он поцеловал её в шею, она поежилась. — Потом и мы будем пламя. Жаркое, нежное, а? — Да? — взметнулись вверх ее бровки. Похоже, Нина уже стала пламенем, только не совсем нежным. — А мне этот самый ужин впотьмах делать? Ты изоленту на всех привез? У меня десять пальцев, все придется заматывать! Да и ужин я готовить не буду. Тебе бы только брюхо набить. А где ты был? Всё это время где был? Она с силой толкнула кухонный ящик, тот захлопнулся, зазвенели вилки. Алексей вздохнул. А вот достало. Всё это достало! Жизнь эта уже в печенках сидит! Вот хорошо было одному, ой, как хорошо! Ниночка иногда только приходила в его берлогу, хлопотала, ухаживала, стряпала разные вкусности, а потом уходила. И никто не ссорился. А теперь… Переехала, сказала, что замуж за него не пойдет, так поживут. Алексей, было, возмутился, хотел стать, так сказать, полноправным собственником своего семейного счастья, но Нина только рассмеялась: «Ты чего?! Я свободный во всех отношениях человек! Так что или живу, или разбежимся!» И вот теперь этот свободный во всех отношениях человек что–то кричала, топала ногами, потом стала говорить какие–то гадости про Алексея как мужчину. Да ничего он не может, да по хозяйству полный ноль, да плинтус в гостиной починить не в силах, да… У них с Ниной давно не ладилось. Но разойтись было как–то жалко, признать, что любовь ушла, значило поставить точку, а это всегда нелегко… Хватилась оба за соломинку, вели себя, как обычно, как должно в ситуации почти жены и почти мужа, а искры не было и в помине. Алексей ощущал это меньше, Нина чувствовала остро, явно, от этого она и нервничала… — Да пошел вон! — припечатала она в конце, отвернулась. — Надоело! Всё. Уходи. Я не могу дышать рядом с тобой! Повисла пауза. Казалось, даже воздух в легких застыл, сжался. А потом Лешка схватил с тумбочки барсетку, снял с вешалки свою куртку, добротную, кожаную, с мехом внутри, и ушел, хлопнув дверью. — Лёша! Ты куда на ночь глядя?! — выскочила за ним в одном тонком халатике Нина, сбежала по лестнице, топая каблучками своих модных, с пушистыми помпонами тапочек. — Алексей, вернись! Я сказала, вернись!! — Я пошёл вон! — гаркнул тот и нырнул в снегопад… Долго пробирался по пробкам к окраине города, где раскинулся огромным, горящим тысячами огней космическим кораблем строительный магазин «До лампочки». Здесь было всё от шурупчика до досок и ванных. И лампочки были. Алеша походил по залу, поглазел на газонокосилки, примерился к одной, решил, что купит себе такую на дачу, потом свернул в электротовары. О Нине старался не думать. Она свободный человек, он тоже. Так и пусть. — У вас только лампочки? Сколько? — устало спросила кассир. — Пятьдесят, — с каменным лицом ответил мужчина. — Про запас. Кассир кивнула, сложила всё в пакет, улыбнулась дежурной улыбкой, пожелала хорошего вечера. — Ага! Очень хорошего! — кивнул ей Алеша. — И вам. — Ой, спасибо, — вдруг совсем не по–дежурному засмущалась кассир. Сегодня она поедет к подруге, они будут пить вино, есть виноград и сыр, смотреть любимые комедии и хохотать… … Допив отвратительный кофе, Алеша заметил справа какое–то суетливое движение. У внедорожника копошились двое, кажется, мужчина и женщина. Мужчина кричал, размахивал руками и хлопал дверцей машины, а женщина судорожно вынимала из багажника какие–то коробки, потом бросала это занятие, вешалась на шею к мужчине, что–то говорила. Тот ее отталкивал, опять хлопал дверцей и бил ногой по колесу. Лёша наблюдал, как растет гора вещей рядом с женщиной. Коробки и свертки лежали прямо на снегу, сверху их тоже уже накрывал снег, а мужчина прыгнул на водительское место, ударил по газам и, обдав растерянную спутницу грязным талым снегом, укатил в неизвестном направлении. Женщина сначала всё смотрела ему вслед, потом наклонилась и подняла что–то с земли. Цветок в горшке. Какой–то экзотический цветок. Она спрятала его под курточку, как птенца, приподняла воротник. Минуты через две она стала куда–то звонить, видимо, вызывала такси. Но безуспешно. Покупки уже превратились в одну монолитную горку снега, женщина, замерзая, начала притоптывать. Алеша хотел уже поехать домой, но тут Нина прислала сообщение, грубое, нехорошее, в конце желала всех благ. Мужчина бросил телефон в бардачок, включил навигатор и подъехал к озябшей незнакомке. Опустив стекло, он поинтересовался: — Вас подвезти? Что же вы такси не вызовите?! — А? Что? — женщина сняла с головы капюшон, отогнула «ухо» своей шапки. — Извините, вы мне? — Вам. Я могу вас подвезти, — сам себе удивляясь, сказал Алеша. — Нет–нет, не нужно… — замялась она. — Это далеко. Даже таксисты не хотят меня туда везти. Я как–нибудь на автобусе… Оба посмотрели на груду вещей. Женщина обреченно вздохнула. — Я вам заплачу. Вы скажите, сколько, у меня есть деньги! — чуть не плача пробормотала она. — Но это далеко. Очень. Вам, наверное, будет неудобно! Алексей вышел из машины, открыл багажник. Поискав кармане перчатки и поняв, что потерял их где–то в магазине, плюнул, полез в сугроб голыми руками. — Да, да… Там коробки. Очень хрупкое… — всё мешалась ему женщина. — А тут люстра. А здесь посуда. А вон там… — Сядьте в машину! — велел ей Алексей. — Просто сядьте. Там работает печка, вам будет тепло и уютно. Женщина пожала плечами, кивнула, полезла в салон, потом сдала назад. — А можно я на переднее сидение сяду? Дорогу буду показывать… — Можно! — подняв что–то тяжелое, опять рявкнул Алеша. — Суета сует! — добавил он. Так любила говорить его бабушка. Когда всё было спрятано в багажник и навалено на задние сидения, Алеша отряхнулся от снега, сел на водительское кресло, похлопал ботинками друг о друга, как в цирке морж ластами, захлопнул дверцу. Стянув шапку и взъерошив волосы, он повернулся к пассажирке. — Куда вам? — В Чаны… — тихо ответила она. — А вас, наверное, ждут дома… — Чаны? Не ждут меня. Так… Так… — Он искал эти проклятые Чаны в навигаторе, тот зависал, но наконец проложил хитрый, витой маршрут. Алексей присвистнул. — Я же говорю, это далеко. Такси отказывались ехать, потому что далеко. И вам неудобно, да? — опять залепетала женщина, потом вытащила из–за пазухи свой цветок, замолчала. Она так на него смотрела, как на ребенка, как на первенца, которого родила в муках, а теперь любуется. Алеша прищурился, рассмотрел. Каланхоэ. Мало кто из мужчин разбирается в цветах, но Лешина мама держала когда–то магазин, сын ей помогал, вот и выучил, что да как. — Любите их? — кивнул он на цветок. — Капризные. Надо держать в темноте определенное время, а то не зацветут. — Да, спасибо, что предупредили. Но это не мне. Маме. Она давно хотела… — пожала плечами женщина. — Меня Светланой зовут. — Алексей… Из Москвы выбирались долго. Алеша молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, Света смотрел в окошко, вздыхала. Потом ей кто–то позвонил. Она аккуратно поставила горшок с цветком на колени, ответила. — Мамочка! Привет. Я еду. Я буду нескоро, дороги замело совсем. Ты не скучаешь? Алеша услышал, как в трубке что–то пропищало, покосился на Свету, но та совершенно спокойно кивнула, улыбнулась. — Ну и отлично. Ты включи пока себе что–нибудь. Только не работай, я тебя прошу. Надо отдыхать. Ты просто испортишь глаза! А я везу тебе сюрприз! Ты жди, пожалуйста, хорошо? Трубка опять ответила писком. — Целую, мамуля! И… И ты не жди нашу машину, пожалуйста. Петя забрал ее. Я потом расскажу. Пока, мамуля! Светлана убрала телефон в карман. Алексей кашлянул, потом спросил: — Значит, в Чанах живете? Это город? — Нет. Поселок городского типа. Смешное, нелепое название, согласна. Но что же делать… Чаны так Чаны. Алексей покачал головой. Он не очень любил быть за городом. Не любил дачи, деревни, поселки, мелкие городишки. «Это снобизм, Алеша! — всегда твердила ему Нина. — Там тоже живут люди, там много хороших, красивых зданий, это тоже исторические места!» Алексей кивал, но ничего не мог с собой поделать. Нина не понимала, что он так не любит в этих покосившихся, с облезлыми стенами домах, в этих улицах, которые не знали, что такое новый асфальт и толстенные, широкие поребрики; что же такого плохого в притулившихся в самом тупичке церквушках и старых кладбищах. Нина думала, что Лёшка презирает их, смотрит свысока, кичась своим московским происхождением. А тут совсем другое… — Чаны… Как же вас в них занесло–то, а? — задал мужчина свой следующий вопрос. Ну никогда бы он не поверил, что Светлана в этих Чанах родилась и выросла. — О! Это долгая история. Я заметила, вам неприятно ехать туда? Я могу выйти, поймать попутку, — вдруг засуетилась Света, принялась застегивать курточку, поправила шапку. Её меховые «уши», как у спаниеля, упали вниз, когда она развязала узелок. — Да нет. Вот моя девушка, уже бывшая, надо аолвгать, тоже меня всегда упрекает, что не люблю за город выезжать. Да мне просто так жалко всех там, в этих городах, поселках, деревнях. Иной раз вообще непонятно, как там люди выживают, особенно в деревнях. Никаких коммуникаций, удобств, как в каменном веке. Ни больницы, ни магазина большого, чтобы там было всё, ни развлечений… Грустно. А еще грустно, когда дома красивые гниют, потому что никому не нужны. А поскольку я не могу это исправить, то и мучаюсь, стараюсь не ездить, не смотреть, не рвать душу. Мой отец был архитектором. Ну, конечно, занимался мелкими проектами, дачки строил, коттеджи, только иногда его привлекали его к коммерческим застройкам. У нас дома всегда было много книг по архитектуре, с фотографиями, чертежами. Усадьбы, купеческие дома, дома известных меценатов, просто затейливые постройки — я пересмотрел, кажется, всю нашу матушку–Россию, не выходя из дома. И всё это величие превращается в тлен. Папа очень переживал, организовывал какие–то сборы на восстановление, потом бросил, когда какая–то компания забрала все деньги и исчезла. И стал просто вздыхать, рассматривая здания на старых фотографиях. Вот и я заразился этой болезнью… Алексей замолчал, Света кивнула. — Ну, Чаны — это достаточно современный поселок при заводе. Завод, правда, уже не функционирует, а люди остались. У нас чистенько, одинаковые дома, одинаковые у всех шторки на окнах. Старинных построек нет. Хотя вру! У нас же есть церковь! От нее осталась, правда, только колокольня и пара–тройка стен, но… Моя мама любит ходить на это место, говорит, что там ее посещают самые светлые мысли и….и проходят обиды. Мне не помогает, а ей даже очень. — А есть на кого обижаться? — Алеша включил «дворники», потому что опять повалил снег. Впереди мелькали огоньки чужих машин, сзади рвалась куда–то машина Скорой. Алеша прижался к обочине, пропустил ее, потом опять вклинился в поток. — Извините, я видел, как тот мужик вас… Ну, из машины выволок, на снег ваши вещи бросал. Муж? Светлана сначала вспыхнула, отвернулась, ей было неприятно, что этот приятный молодой человек видел, как ее унизили, обидели, а она ничего не могла поделать. Но потом кашлянув, ответила: — Не муж. Брат. Младший. Да вы не поняли, ему просто нужна была машина. Его машину забрали, вот он и… Ерунда, одним словом. — Ерунда? — усмехнулся Алеша. — Вы меня, конечно, извините, но по–моему, с сестрами так не поступают. Да вообще ни с кем так не поступают. Неужели за счет вас… Светлана его перебила, отрицательно покачала головой. — Нет! Он просто так привык… Ну, что если ему что–то нужно, то он это получает. Так мы его воспитали. Сами виноваты. Он очень умный, образованный человек, он много умеет и знает… Он… — Свинья, — договорил за нее Алексей. — Самая настоящая. Я–то думал — супружеская склока, не влезал, а тут вон оно как… И зачем же вам люстры, сервизы и прочие ваши грузы? Ремонт? — В каком–то смысле. Моя мама писатель, не бог весть какой известный, но на кусок хлеба зарабатывает. У нас была в Москве квартира, на Зубовском бульваре, очень просторная, светлая. Напротив «РИА–новостей». Дом старинный, красивый. Мы часто с Петей, моим братом, гуляли по переулочкам, доходили до Нового Арбата, рассматривали там картины, людей. Петя очень любил глазеть на иностранцев. Они казались ему как будто инопланетянами. Очень его притягивали. Он хотел тоже, когда вырастет, ездить по другим странам, знакомиться с их культурой, бытом, стать вот таким же инопланетянином. Петя на десять лет младше меня, я его, считайте, вырастила. Я и родители, конечно. У Петьки было всё, все самые чудные игрушки, самые модные одежки, какие только можно. Он был нашим кумиром. — Собственный нагловатый божок, — не удержался Алеша, посигналил кому–то, свернул в крайний правый ряд, готовясь съехал с шоссе. — Нет–нет! Он просто нам всем очень дорого достался! Мама его родила, а он не дышал, понимаете? Совсем не дышал. Мама плакала постоянно, а мы с папой ничего не могли сделать. Врачи никаких прогнозов не давали, маму выписали, а его, Петю, — нет. Он два месяца лежал в больнице, боролся. Он болел какой–то вирусной инфекцией, кажется, стрептококком… Когда его выписали, мама опять стала такой, как раньше, она стала смеяться, писать. А до этого как будто таяла. Она ожила вместе с ним. И тогда я поняла, что если… — Если Петеньке будет хорошо, то и маме тоже. И тогда вы стали угождать ему, — перебил ее мужчина. — Что, это так очевидно? — грустно спросила Света. — Но это произошло как–то само собой. И я хотела, чтобы всем нам было хорошо… Я помогала ему с уроками, ходила на родительские собрания, потому что мама с отцом не могли, были заняты, возила в музеи, читала ему на ночь. И мама радовалась, какой у нас хороший Петя. Когда я… — А вы? Вам она не радовалась? — опять перебил ее Алеша. — Ну снова вы перебиваете… Радовалась. Но я же не умирала у нее на руках. Меня она не теряла. Я была надежным человеком, взрослым, самостоятельным. Вы думаете, что я должна ревновать? — Ага. Это было бы правильно, — кивнул водитель. В животе у него заурчало, он смущенно запахнул куртку. — Давайте включим радио? — предложила Светлана, улыбаясь одними уголками губ. — Дальняя дорога всегда хороша под звуки радио. Алешка мысленно поблагодарил ее за то, что помогает ему не смущаться. А в животе опять настойчиво заурчало. Он нажал кнопку на магнитоле, нашел, где передают джаз. — Вы любите такую музыку? — запоздало поинтересовался он. Светлана даже как–то растерялась. — Ну… Ну мы же в вашей машине, значит, главное, что любите вы, — простодушно ответила она. Она вообще всегда уступала, всем и всегда. Очередь ли это в кассу, борьба ли за должность на работе, конкуренция за последний оставшийся на полке товар, — Света лучше отдаст всё, лишь бы не устраивать сцен, не злить человека. Она считала, что все то, что ей причитается, все равно придет. Только нужно ждать. Она до сих пор занимала невысокий пост в компании, где работала с окончания института, потому что уступала. А вот сегодня уступила брату машину, хотя она ей была нужнее… — И вы всегда такая? — покосился на нее Алексей. — Извините, бесхребетная? Она могла бы обругать его, запустить в него цветком, приказать высадить ее в этом белом, без единого деревца поле, мимо которого они проезжали, обозвать, высказаться обо всех мужчинах и о нем, в частности, но она просто кивнула. Он даже опешил. — Вот прямо так? — его брови поползли вверх. — Так. Нинка бы его убила тут же, на месте, прямо за рулем, скажи он ей такие вещи. А эта Света просто признала, что готова терпеть поражение везде и всегда. — Треш! — пробормотал он. — Я всегда уступала маме, папе, Пете. Это же хорошо, когда в семье мир и благодать, когда не ругаешься, а дружишь! — смущенно добавила она, отвернулась. Она уступила братику свою комнату, съехала к бабушке, потом в общежитие. Она уступила матери, пошла в Политех, но всегда хотела быть химиком. Она уступила. Так было правильно. Так никто не ругался. И мама могла творить. — Понимаете, — решила она оправдаться. — Моя мама не может работать в злой, как она это называет, обстановке. Давайте, я включу радио погромче! — Лешкин живот урчал всё настойчивей. — Так вот, мама пишет, ей нужна благодать. Ну сложно разве это устроить? Мужчина покачал головой, пожал плечами. — Да что ж она такое пишет, что ей нужна благодать? Вы понимаете, что просто… просто стелетесь под их желания, под желания других людей! — Алексей развел руками. — А вы сами?! Вы же тоже живая, вы красивая в конце концов! Это ваши желания надо исполнять, в ногах у вас валяться! А этот брат Петр ещё тот змеёныш! И не просите, не остановлю я машину! — Мама пишет сказки, — тихо сказала Светлана. — Оно и видно! — не сдержался Алеша. — А вы ей жизнь, как в сказке, создали. Верно? Ну, признавайтесь, как так вышло, что с Зубовского бульвара вы перекочевали в эти ваши Чаны?! Там энергетический столб из космоса? Вдохновение межгалактическое что ли нисходит? — Не кричите. Я расскажу. Вы просите, я расскажу. — Вот опять вы уступаете? Ну поистине странная вы женщина! Другая давно бы обругала и надулась! А вы… — Так рассказывать или нет? — с вызовом уточнила Светлана. Ей как будто нужно было, обязательно нужно было выговориться, непременно! — Валяйте. Там, на заднем сидении, рядом с вашими кухонным скарбом и коробками шурупов лежит пакет с булочками. Будете? Хотя что я спрашиваю?! Ешьте, Света, булки, и рассказываете! И опять послушалась, про себя хихикнул Алеша. Ест… Ну и хорошо. Она красиво ест, приятно шуршит бумажным пакетом, старается не крошить. Уютно как–то. — Так вот, недавно умер наш отец, предварительно записав квартиру на Петеньку. Я не претендовала, пусть ему будет хорошо. И мы там все жили. А через полгода Петя вдруг поднял вопрос о том, что надо разменять нашу квартиру на две. Он у нас, знаете ли, любвеобильный, каждый месяц новая барышня. А их, этих барышень, надо куда–то приводить. Купить ему отдельную квартиру мы не могли, он сам тоже. Решили разменять. Он у нас юрист, сказал, что сам всем займется, а мы пока должны отдыхать. У мамы как раз вышла новая книга, я сопровождала ее в поезде с презентацией по Подмосковью, а когда вернулись, Петя радостно сообщил, что разменял квартиру. Нам с матерью он нашел прекрасную двушку в Чанах. И вот тут я оказалась полной дурочкой. Я думала, что это Чонгарский бульвар в Москве. Ну мало ли, как его называют! Не центр, далеко не центр, но зато район зеленее. У меня там жила одно время знакомая, я ездила к ней на метро, а потом на трамвае. Очень удобно. — Безумно! — поддакнул Алеша. — Не перебивайте, пожалуйста. Так вот, я подписала все документы. Петя юрист, он всё хорошо обставил и… — И вы поехали с матерью в Чаны, к черту на куличики, а Петя где теперь? Даже не могу представить! — Он… Он взял себе квартиру рядом с МИДом. Но разве это стоит моих слез?! Разве… — Светлана всплеснула руками, чуть не опрокинула на пол цветок. — Стоит. Вас выкинули, вами пренебрег ваш же близкий человек. А вы проглотили и запили благодарностями. Ужас, Светлана! Это ужас! И… дайте угадаю снова! Вам досталась «убитая» квартира, и вы там сделали ремонт? А вот теперь обставляете? Женщина кивнула, а потом вдруг улыбнулась. — А знаете, как это здорово, начинать что–то с нуля? Вот прям с нуля–нуля?! Мы приехали туда, а там голые стены, электрика старая, с потолка провод свисает, и лампочка качается, по стенам тени танцуют… А за окном — река. Не очень близко, но видно хорошо. Не в каменных набережных, не с магистралями и машинами, а просто река. У мамы сразу пришла на ум новая идея, она теперь работает над трилогией сказок. Она так счастлива, так счастлива… А я работаю удаленно, мне хоть откуда можно работать. Очень удобно. Ну что вы качаете головой?! Что вы ею качаете?! Да! — она вдруг выпрямилась, ее голос стал звонким, взбирался на высокие ноты. — Да, я прошляпила всю свою жизнь, квартиру, любимую профессию. Я всем вечно уступаю, стараюсь сделать людей вокруг счастливыми! Да, половина моих покупок — это для соседей. Кухонная мелочь, скороварка, отвертки, этот, как его… шуруповерт, лобзик, обои, вон, пять рулонов, лекарства, полка для книг, фломастеры, альбом — это для наших соседей и местной школы. Рядом с нами живут старенькие люди, им всё тяжело, они не успевают за изменениями в жизни, у них нет смартфонов, они пугаются всего этого. Сходить в банк, расплатиться картой — всё это вызывает у них ужас. И мы им помогаем. В школе учится совсем мало детей, я привожу им краски, кисточки, пластилин. Я веду там кружок вышивания, и знаете, что?! Да не нужна мне Москва, Зубовский бульвар, Петя этот с его машиной! Да пусть ею подавится! А я буду жить так, как считаю нужным! Вот! И не надо меня переубеждать! И молчите вообще! И когда мы приедем сейчас, вы зайдете к нам, я познакомлю вас с мамой, и вы поужинаете. Нормально поедите, и я сварю вам кофе, потому что пить кофе из автомата — это невкусно! Понятно?! Она замолчала. Она была такая красивая, милая и смешная, тяжело дышала и надувала щеки, она так и не вытерла крем с губ, и теперь у нее были белые ванильные усы, несчастные, очень добрые глаза и курносый нос. Алеша еле удержался, чтобы ее не поцеловать. Вообще–то он с первыми встречными не целуется, но эта женщина с кульками и пакетами, с коробками и авоськами не «первая встречная». Она какая–то особенная… — Понятно. Дальше куда? Вы знаете? Говорите, навигатор уснул, — пробурчал мужчина. — Ах, да! Нам туда. Потом на развилке направо, потом через узкоколейку… — Она, щурясь, вглядывалась в дорогу, кивала, указывала пальчиком направление. — И не вздумайте нас жалеть! — вдруг опять строго сказала она. — Я считаю, что сама во всем виновата. А жалость унижает. Я же не побитая собака! — Нет. Не побитая и не собака, — согласился Алёша, вырулил на проселочную дорогу. Звякнули в коробке тарелки, подскочив на кочке, Света крепко сжала в руках горшок с цветком и замолчала… … К дому они подъехали уже ближе к одиннадцати. Света выскочила из машины, осторожно подхватила цветок, вынула из сумки ключи. — Алеша, я всё сама вытащу, правда! Вы просто проходите, там у нас тепло и хорошо. Я сейчас подогрею ужин! Вот! Вот сюда! Она вела его по лестнице небольшого многоквартирного дома. От батарей шло огненное тепло, от этого Алешу разморило. Да и устал он, перед глазами мелькали черные мошки. — Ну вот и наша квартира. Дверь еще не заменили, Я только заказала. Проходи… те… Мама, это Алексей. Он меня довез. Павлина Фёдоровна, выплывшая из комнаты в каком–то огромном, зефирно–розовом балахоне, пришла от Алеши в совершеннейший восторг, называла его ласкательными именами, величала царевичем, спасителем, добрым молодцем, а мужчина в свою очередь осматривался. Уютно, просторно, светло. «Мебели маловато, — сокрушалась Павлина Фёдоровна. — Но зато есть, куда шаг ступить»… Она ещё что–то говорила, но Алеша не слушал, он смотрел в окошко, за которым, как и обещала Света, была видна река. Она темной змеей уходила к горизонту, кое–где были на ней пятна почерней — проруби, где местные мужики рыбачат, присев на хлипкие свои складные стульчики. Над рекой, поросшим лесом холмом, над вихрящимся поземкой полем взошла луна, разлила по снегу голубовато–желтый свет, заплясала в морозном воздухе, дунула на тонкие, полупрозрачные облака, прогнала их. Она теперь владычица этой ночи. Она, и больше никто… — Я больше не могу, — взмолился Алексей, когда Света предложила ему еще порцию пельменей, своих, домашних. — Я лопну, и вся ваша красота испортится. — Нет, этого нам не нужно. Ну ладно. Кофе. — Света ловко перелила из турки горячий напиток, подала гостю. Ей нравилось за ним ухаживать, вкусно готовить, вдруг вспомнить, что в холодильнике есть пирожные, вынуть, выложить их на тарелку. Потом, всё еще не угомонившись, принести варенье, мед, джем, мармелад. — Светочка, наш гость заработает себе диабет! — покачала головой Павлина Фёдоровна. — Или мы закормим его до смерти. — Мама! — покачала головой Светлана. — Он нас спас! Мы должны его порадовать. Это он привез тете Гале поварешки, это он привез шурупчики и саморезики дяде Кириллу из пятой квартиры… Ну в общем всё он. И я хочу его отблагодарить. Павлина кивнула, царственно, медленно, улыбнулась разомлевшему Алексею. — Ох… Ну, мне пора. Поеду, — мужчина наконец встал, улыбнулся. — Спасибо. — Это вам спасибо! Так выручили! — замахала руками Светлана. — Я вам заплачу. Сейчас! — Не надо. Я не возьму, — уверенно, так, чтобы не было возражений, ответил Алексей. — А вот что вы будете решать с машиной?! Она вообще чья? Здесь без машины туго же! — Машина? Она моя, — ответила уже откуда–то из комнаты Светина мама. — Да вернёт ее Петя, вернет. Он надоел мне что–то, я заявила об угоне машины. — Мама! Да ты ли это?! — осела Света на табуретку. В любом доме на любой кухне всегда есть табуретки, на которые принято «оседать». — Это я. Я тоже расту сама над собой, Света. Машину ищут. Он не может на ней ездить. Я не вписывала его ни в один документ. Света, а я очередную главу написала, слышишь? — вдруг без передышки выдала Павлина. Но дочка её не слышала. Она вообще ничего не слышала, потому что целовалась в прихожей, в многоквартирном доме, в Чанах. И Алеша целовался. И Свете в отличие от Ниночки не нужно было дышать рядом с Алексеем. Они как–то обходились без этого. Павлина Фёдоровна, не дождавшись восторгов дочери от того, что она, Павлина, такая умная да хитрая, выглянула из своей комнаты и тоже перестала дышать. «Ну как красиво целуются! — только подумала. — Как красиво! Это ж написать, ох, как знатно выйдет!».. … Алексей приехал домой поздней ночью. Тихо поднялся на этаж, тихо открыл дверь. Было темно. В спальне Нина всегда оставляла для него ночник. А сегодня — нет. «Хорошая она была, Нина… — подумал со вздохом Алексей. — Но, видимо, мы не друг для друга. Честно ли вот так найти Свету, бросить Нину? Это, наверное, очень нечистоплотно… Ох, дела… Пусть у Нинки всё будет хорошо!» Алеша включил свет, прошел на кухню. Там на столе лежала записка. Нина пылко «рвала» с Алешей, просила не писать и не звонить ей. Да он и не собирался… Даже неудобно от своего счастья стало. Он позвонил Светлане, мычал что–то, смущался, как мальчишка, она спрашивала, как добрался. Уютно так спрашивала, мурчала, как кошка. Хорошо… Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Однажды я поменялась местами с мужем и провела выходной так, как обычно делает он. Утром я спросила, что на завтрак, и уточнила, есть ли в доме сливки. После завтрака забыла поставить посуду в посудомойку, бегом оделась и, обуваясь, объяснила срочный уход тем, что у меня закончился кондиционер для волос (мужу обычно нужна какая-то деталь для велосипеда). «Я скоро!» — крикнула на прощанье. Но «скоро» затянулось. — Понимаешь, никак не мог найти цепь нужного размера, — в прошлые выходные мой муж так объяснял свое долгое отсутствие. — Понимаешь, еще не придумали кондиционер для волос, который бы меня полностью устраивал, — собиралась сказать я, возвратившись домой к обеду и… перенюхала все духи в парфюмерном магазине, забежала в кафе и выпила кофе с эклером, потом вспомнила, что хочу новую помаду, а после еще и заскочила в обувной за удобными босоножками. На пороге дома я появилась уставшая и… недовольная: — Фу, жара! — возмущалась я, плюхаясь на диван. — Как же я устала! — добавила, чтоб никому в голову не пришло попросить меня что-то сделать. — Дайте часик отдохнуть и будем обедать, — я удобно устроилась на диване. Надо сказать, впервые это «будем обедать» я произносила с невероятным удовольствием, потому что вкладывала в него не «будем обедать обед, который я сварила», а «будем обедать обед, которым вы меня угостите». Понял это муж не сразу. А только тогда, когда сын стал появляться на кухне каждые три минуты и с плаксивым «Я голооодный!» заглядывать в холодильник. Звук открывающегося и закрывающегося холодильника почти усыпил меня, и я, подложив под голову еще одну подушку, потянулась за пультом от телевизора. А муж, поняв, что еще пару детских заходов — и дверь холодильника отвалится, заказал на обед пиццу. Пицца была настолько сытная, что меня еще больше потянуло поспать, о чем я и сообщила домашним. Закрылась в спальне. Взяла с полки первую попавшуюся книгу. А после написала мужу в вотсап: «Будь добр, принеси водички». Я не видела лицо мужа, когда он сообщение получил. И возможно, он скрывал какие-то эмоции, когда со спокойным видом принес мне чашку с водой и заговорил: — Петя просится в ИКЕЮ, хочет в игровую комнату… — Супер! — оценила я планы мужа и сына. — Как раз смогу в тишине посмотреть концерт, а после — пару серий сериала, который все хвалят. — Но вечером футбол, — муж не привык пропускать прямые трансляции. — Спасибо за информацию, но ты же знаешь, я больше по сериалам, — ответила я и зевнула. …Муж с сыном отсутствовали до позднего вечера. В ИКЕЕ они не только наигрались, но и поужинали. И вернулись в дом, где… все было так, как они оставили: корочки недоеденной пиццы высились на журнальном столике. В чашках скисал недопитый сок. Грязные тарелки с засохшими остатками каши так и стояли на кухонном столе. Первые мошки летали над огрызком яблока. Пижама сына валялась на полу. Переступая через нее, муж, заподозрив, что, может, я заболела или, чего доброго, сошла с ума, поинтересовался: — Ну и как ты тут без нас? — Ужасно! — ошарашила я мужа. — Только время зря потратила! Этот сериал, который все хвалят, ну просто ни о чем. Зла не хватает! Я скачиваю другой… — Когда ты планируешь его смотреть? Скоро же спать ложиться… — Завтра! — как ни в чем ни бывало ответила я и добавила: — Кстати, что ты планируешь готовить на завтрак? А то я проголодалась и подъела все, что нашла. Нет ни яиц, ни сосисок, ни молока… — А кто почитает мне перед сном? — сонный сын вошел в комнату. — Папа уже идет, ложись, милый, — сказала я сыну, вздохнула вздохом самого усталого в мире человека, забралась с ногами в кресло и снова включила телевизор, с недовольным видом прокомментировав: — Суббота! Вечер! А заняться совершенно нечем!

Карина работала в компании, которая оказывала бытовые услуги. Называла себя «женой на час». Работа была временной… Карина была бухгалтером по образованию и профессии, но компания, в которой она работала, обанкротилась. Новую найти не удавалось: хорошие вакансии давно были заняты, а на малозначимые предложения она идти не хотела. Да и честно говоря, она устала от всего… Нужна была передышка. Поэтому «жена на час» была для нее временным решением до тех пор, пока не найдется что-то достойное. Мать с отцом ее решение не одобряли. Считали, что лучше сидеть в офисе хоть за какие деньги, но в чистоте и с чувством стабильности, чем заниматься всякой «ерундой» и терять лицо. Они смотрели на Карину и не понимали ее. Дочь с высшим образованием носит чьи-то сумки с продуктами, моет чужие плиты, ходит по незнакомым адресам. Им было стыдно. Не за нее, а за то, что скажут другие. — Устроилась бы обратно в бухгалтерию, — твердил отец. — Ты же умная. Зачем тебе вся эта... грязь? — Наверное, развод тебя раздавил, —однажды тихо сказала мать. Они не понимали, что для Карины это был не сколько заработок, а сколько попытка сохранить себя. Выдохнуть. Почувствовать себя нужной. Но мать была в чем-то права. Развод на Карине отразился именно таким странном образом в выборе временной работы. У Карины не сказать, что было много клиентов. Сегодня их было три. Один просил просто сидеть на кухне, чтобы « не так было одиноко». Другой отдал ей ключи и записку со странным предложением: «Постирать, развесить белье, покормить кошку, если хотите, останьтесь на ночь. Оплата лежит на столе». Она не осталась. Еще один заказал ужин «как у мамы», предоставил старую тетрадь с записями, а за ужином плакал. После десерта попытался поцеловать ее в щеку. Карина не позволила. Молча вытерла стол, вымыла посуду, обулась и ушла. Когда Карина возвращалась домой, в подъезде пахло сыростью. Соседка с пятого снова ругалась с сыном через дверь, где-то лаяла собака. Дома было тихо. Мужские тапочки стояли у порога… Он уехал к матери еще полгода назад, но обувь не забрал. Карина разулась, поставила чайник и села на стул у окна. Иногда Карине казалось, что ее жизнь в последнее время какая-то не настоящая. Что вся эта «жена на час» не работа, а наказание, которое она придумала себе сама. За что непонятно. Но она честно отбывала срок. Каждый день приходила, выслушивала, убиралась, готовила, стирала, наливала суп. Не задавала вопросов и не откровенничала. У нее часто спрашивали: — А у вас самой муж есть? Она обычно улыбалась. Наклоняла голову чуть набок, как учили на курсах по коммуникации и предлагала: — Давайте я лучше приберусь в спальне. Она не врала. Но и правду не говорила. Правда для нее была, как жир на раскаленной сковороде: плещется, шипит, брызжет в лицо. Муж ушел от нее сам. Не без причины. Сказал, что дает ей шанс все как следует обдумать. Думать тут было нечего. Карина не собиралась делить кровать с изменщиком, и предателем. Хотя, как убеждал ее Валера, никакой измены не было. Лишь невинный флирт. Попался он очень просто. Однажды утром, торопясь на работу, Карина случайно схватила не свой телефон, а Валерин. Устройства были точной копией, одинаковые модели и даже чехлы, которые они выбирали вместе. Уже на работе, когда привычно взяла телефон в руки, экран зажегся сообщениями… Слишком личными, слишком многочисленными, чтобы быть случайными. Она сжала телефон. Правда о ее счастливой жизни вышла наружу. Ее маленькая ошибка, совершенная в спешке, изменила все. Дома Карина не устроила мужу скандал. Решила поговорить спокойно. Задала только один вопрос: — Почему? — Это ничего не значит, — начал Валера,. — Просто переписка. Мне не хватало внимания, теплаа. Ты все время уставшая, занятая… Или работаешь, или что-то по дому делаешь. Я и сам не заметил, как втянулся. Но, Карин, я никогда не переходил черту. Просто слова. Общаться с женщиной, смотреть на ее фото, пусть и откровенные, это ведь не измена? Он чуть подался вперед, голос стал тише, почти исповедальным: — Если бы отношения рушились из-за каких-то сообщений и фотографий, в мире не осталось бы ни одной семьи. Все флиртуют, так или иначе. Это мелочи. Пустяки. Он на секунду замолчал, потом добавил с нажимом: — Конечно, теперь я понимаю, что тебе было неприятно. Прости. Я больше не буду. Карин… Она кивнула. Спокойно. Почти нежно. — Поняла. Он выпрямился, словно сбросил с плеч груз. — То есть… все нормально. Все будет как обычно? Карина встала, поправила рукав. — Для тебя да, для меня… Я пойду дальше, но уже без тебя. Он не сразу понял. — То есть ты решила… вот так? Это даже смешно. Расходиться из-за пару сообщений и фото. Люди вон друг другу измены прощают. И ничего живут. — Люди, может, и прощают, — сказала она, — но я не люди. Я это я. Мне достаточно того, что прочитала и увидела. Он хотел взять ее за руку, но она отодвинулась. — Не нужно. Правда. Я не злюсь. Я даже не обижаюсь. Просто я не хочу жить с человеком, который ищет тепла у других, пока я пытаюсь обеспечить наш дом. Он покачал головой, нервно усмехнулся. — Ты всегда все делаешь чересчур правильно. Холодно. Рационально. Даже сейчас. Ни истерики, ни "останься". Прям как бухгалтер какой-то. Карина чуть улыбнулась. — Именно. Я бухгалтер. В нашей истории дебет с кредитом не сошелся. Карина не плакала. Не устраивала сцен. Даже не сказала ему «уходи», просто развернулась и пошла в ванную, плеснула в лицо ледяной водой. И долго сидела на краю ванны, пытаясь осознать произошедшее. Так закончился ее брак. Тихо, спокойно, без криков и ссор. Снаружи тишина. А внутри будто обвал. Через неделю после того разговора с мужем ее вызвали в офис и сообщили, что компания закрывается. Конец. Карина знала об этом, как не знать, когда работаешь с документами… Однако услышав окончательное решение руководителя, почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Было ощущение, что вся ее жизнь разрушилась одновременно. Развод окончательно разбил Карину на куски. Она по-настоящему любила мужа, верила в их семью и мечтала о будущем вместе. И теперь эта любовь, как рана, кровоточила в ее душе. Принять и простить она его не захотела. Он уехал сам, на прощание сказал: "Что она дуpa, которая осталась и без мужа и без работы". А также добавил, что несмотря на это, все еще любит ее и дает время все обдумать, чтобы вернуть отношения. Карина в тот день сидела на кухне с ноутбуком. Рассылала десятки резюме. Где-то даже позвонили, обещали перезвонить. Не перезвонили. В других местах зарплата была такой, что даже произнесенные вслух цифры звучали смешно. — Надо идти хоть куда-нибудь, — говорила мать. — Хватит носом крутить. Пусть даже за пятнашку. Но сидеть без дела это позор. Карина молчала, понимала, что мать права. Так она и согласилась на временную работу. Помощь по дому, в качестве "жены на час". Мыть полы, варить борщ, подшивать рубашки. Чужие семьи, чужие квартиры, чужие запахи. Все не свое. Каждый раз, как будто играет роль. Надела маску, улыбнулась, сделала, что просили и ушла. Никакой серьезной ответственности. Полно времени чтобы подумать обо всем. Карина верила, что вот-вот все изменится. Но время шло, а ничего не менялось. Только усталость росла. И ощущение, что она как будто застряла между прошлым и будущим. *** Карина приехала к новому заказчику в середине недели. Район был приличный. Кирпичная пятиэтажка, парадная с кодовым замком, зеленый двор. По заказу — приготовить обед, вымыть кухню, привести в порядок шкаф с документами. Дверь открыл мужчина лет тридцати пяти. В очках, с уставшими глазами. Вежливый. — Вы Карина? Проходите. Мне неудобно обращаться с такими просьбами, но мне правда сейчас некогда этим заниматься. Он работал дома. Вся комната была заставлена бумагами. Мужчина на ходу объяснял: — У меня тут дедушкины бумаги, документы на дачу, счета… А еще отчеты по работе надо сдать. Старые проверить. Вы не против, если я закроюсь в комнате? Карина кивнула. Не впервой. Все одинаковы, либо заняты, либо смущаются, либо проверяют через каждые пятнадцать минут, как идет процесс. Она убрала посуду, сварила суп, вымыла кухню, протерла шкаф и начала раскладывать приготовленные стопки бумаг. — Спасибо, — сказал он, зайдя в комнату, где прибиралась Карина. —За помощь. Карина только кивнула и продолжила работу. Ее время оплачивали, и слова благодарности ей показались неуместными. Мужчина устало оперся на дверной косяк, не отрывая взгляда от нее. — Знаете, — сказал он тихо, — иногда кажется, что все рушится одновременно. Дом, работа, семья… И никто не поймет, кроме тебя самого. Она промолчала. Заказчики бывало откровенничали. В этом не было ничего такого. — Мне пришлось многое оставить ради работы, — продолжил он. — И вот теперь пытаюсь не потерять себя в этих бумагах, отчетах, обязательствах. Ничего не успеваю. Вы не подумайте, что я "ленивец" какой... Просто... Извините, я зря начал... Карина почувствовала, как в груди что-то отозвалось. — Вы не одни, — сказала она наконец, — и то, что вы делаете, наверняка важно. Он улыбнулся, впервые за их встречу. — Спасибо, Карина. Карина почувствовала, как впервые за долгое время в ее душе появилась искорка. Не жалость и не усталость, а простое человеческое понимание. — Иногда мне кажется, что я просто выполняю работу, — призналась она, — но на самом деле все сложнее. Люди зовут меня не только за помощью, но и хотят выговориться. Мужчина кивнул, словно разделял ее мысли. — В этом мире очень не хватает простого человеческого тепла, — сказал он. — Спасибо, что вы здесь. Карина улыбнулась в ответ и взглянула на часы. — Мне пора. Если что-то еще понадобится, то звоните. — Обязательно, — ответил он и проводил ее до двери. Когда дверь закрылась, Карина на миг задержалась на пороге. В голове крутились слова, которые вдруг приобрели особый смысл. Вернувшись домой, Карина опустилась на диван и впервые за долгое время позволила себе глубоко вздохнуть. Голос мужчины все еще звучал в голове: «Иногда кажется, что все рушится одновременно…» Так оно у нее и было. Но оказывается, что она не одна такая. Несколько дней спустя Карина заметила, что мысли стали меньше крутиться вокруг прошлого и тревог, а больше вокруг простых вещей. Она научилась находить утешение в утреннем кофе, в тишине квартиры, в ровном ритме работы. Боль от предательства мужа постепенно отступала. Каждый новый заказ, каждое чужое пространство, которое она приводила в порядок, постепенно переставали казаться чужими. Карина училась видеть за бытовыми мелочами живые истории людей их страхи, надежды и одиночество. Она перестала ждать мгновенных перемен и стала ценить небольшие победы: улыбку старушки, благодарность одинокого мужчины, спокойствие после трудного дня. Время действительно лечило или так казалось... Прошел месяц с тех пор, как Карина в первый раз была в той квартире, и за это время мужчина через компанию не раз заказывал ее помощь. Приготовить ужин, прибраться, помочь со стиркой, вымыть окна. Они виделись почти каждую неделю. Вначале все было строго. Заказ, время, работа. Он не задавал лишних вопросов, не пытался сблизиться. Но постепенно между ними возникло что-то, что не объяснишь словами. Он встречал ее в прихожей и радовался тому, что пришла. Карина же каждый раз, приходя к нему ощущала, что ее присутствие становится чем-то большим, чем просто услугой. Она видела, как усталость и тревоги постепенно отступают с его лица, а в их коротких разговорах появляется что-то теплое и живое. Ей было интересно с ним общаться. Однажды вечером, когда ужин был почти готов, мужчина посмотрел на нее и сказал: — Знаете, вы единственный человек, который помогает мне не только руками, но и душой. Карина улыбнулась, чуть смутившись. — Просто делаю свое дело. — Нет, — настоял он. — Вы делаете больше, чем просто помощь... Я плохо выразился... Вы… как бы сказать правильно... свет в моем доме. — Произнеся это, он отвернулся. Понял, что сказал лишнее. Карина же не смутилась. — Спасибо, — сказала она. — За доверие. Он чуть повернул голову, искоса взглянул на нее. Попросил остаться на ужин. Карина не отказалась. Они поужинали молча. Он не торопился. Карина тоже не спешила. Уходить почему-то не хотелось. Когда она собиралась, он проводил ее до двери, как всегда. Но теперь не стоял в стороне, не прятался за формальными фразами. — Может быть, в следующий раз... — начал он и замолчал. — Да? — Карина чуть наклонила голову. — Просто побудьте вечером. Не как сотрудник. Просто вы. Я. Чай. Может, книга. Карина почувствовала, как где-то глубоко внутри откликнулось давно забытое. Она кивнула. — Можно. И в тот вечер, возвращаясь домой, она шла не как обычно, уставшая и отрешенная, а с чувством легкости. Жизнь вновь начала приобретать краски. В следующие дни все шло, как обычно. Работа, заявки, поездки по адресам. Карина не торопила события. Она наконец-то нашла подходящую для себя вакансию на одном мебельном предприятии. Ее устраивали и зарплата, и обязанности, и график. Ее ждали через месяц. Сотрудница выходила на пенсию и должна была привести в порядок бумаги. Последний заказ в сервисе услуг был оформлен на уже хорошо знакомый адрес. Карина даже обрадовалась тому, что последний день на ее "временной" работе пройдет в приятной компании. Он открыл дверь сразу. Как будто ждал. — Проходите, — сказал он. И Карина вошла. На столе уже стояли две чашки, чистые тарелки и один большой плед, небрежно брошенный на диван. Квартира казалась чуть другой. Уютнее, чище, как будто он хотел, чтобы ей здесь понравилось. Или чтобы она почувствовала себя своей. — Я сам все убрал, — сказал он почти виновато, — но с ужином… не успел. —Ничего страшного. Сейчас все приготовлю, — спокойно ответила Карина. — Чтобы вы хотели? Солянку? Плов? Может быть пирог? Он усмехнулся: — Я не за пирогами вас позвал. Карина поставила сумку и, вдруг, рассмеялась. — А за чем? Он не ответил сразу. Только посмотрел, будто собирался сказать что-то важное, но передумал и сказал другое: — Я заказал ужин. Вот-вот должны доставить. — Значит, я сегодня в роли гостя? — спросила она, проходя к столу. — Нет, — он слегка улыбнулся. — В роли человека, которого я хотел видеть. Карина опустила взгляд, но на губах оставалась та же улыбка. Она села, сложив руки на столе. — А вы не боитесь, что я подумаю что-нибудь… лишнее? Он покачал головой. — Нет. И да… И… В этот момент зазвонил домофон. Он тут ушел от темы: — Ужин доставили. Надо открыть. Карина проводила его взглядом. В груди у нее покалывало то самое новое, осторожное чувство, которое она пока не спешила называть. Она посмотрела на свои ладони. Он вернулся с двумя бумажными пакетами, пахнущими пряностями и хлебом. Поставил на стол, раскладывая контейнеры. — Я выбрал то, что вы, кажется, любите. — Он поставил перед ней коробочку с тушеными овощами и запеченной рыбой. — Или я ошибся? Карина улыбнулась: — Вы не ошиблись. Но теперь мне придется притвориться, что я не голодна, чтобы не показаться слишком довольной. Он тихо засмеялся, доставая столовые приборы. — А я, признаться, надеялся, что вы будете довольны, — сказал он. — Это ведь была цель. Карина взяла вилку, стараясь скрыть, как дрожат пальцы. — Вы стали опасно хорошо меня знать, — сказала она. — Я просто стал внимательнее, — ответил он. — С вами... этого почему-то хочется. Карина опустила взгляд. Слова прозвучали просто, но отозвались слишком глубоко. Они ели молча. Он почти не смотрел на нее, но, когда случайно встречались взглядами, не отводил глаз. Карина чувствовала это не игра, не флирт. Просто спокойное, доброе внимание. Такое, которого ей долго не хватало. Когда ужинать закончили, он вдруг сказал: — Знаете, я сначала думал… это пройдет. Эта привычка звать вас. Уйдет, как все остальное... Карина подняла глаза. Он не закончил. — Но не прошло, — сказала она за него. Он кивнул. — Не прошло, — подтвердил. — И я не хочу, чтобы проходило. В какой-то момент он накрыл ее руку своей. Не глядя. Не требуя ответа. И Карина не отняла ее. Медленно повернула ладонь, чтобы коснуться его пальцев. Карина смотрела на его руку в своей. — Вы мне нравитесь, Карина. — Я боюсь, — призналась она. — Не вас. Не чувств. А себя. Что снова поверю. Снова откроюсь. А потом… Он помолчал. Потом сказал, глядя прямо в глаза: — Тогда не обещаю, что не будет больно. Жизнь же, она такая. Но я обещаю, что не предам. Не воспользуюсь. И не исчезну, если станет трудно. Карина кивнула. Ее губы дрогнули. Не то улыбка, не то попытка сдержать слезы. — Мне просто нужно время, — прошептала она. — Чтобы поверить, что можно иначе. Не через боль. Он не стал торопить. Не стал говорить правильных слов. — Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Карина снова кивнула. И вдруг стало чуть легче дышать. Автор: Adler. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Пять лет назад я работала в салоне бизнес-класса, где было прекрасно и дорого. Классический маникюр без покрытия стоил несколько тысяч целковых, а атмосфера была напитана эфирами нишевого парфюма клиенток и восхитительного кофе, приготавливаемого личным бариста салона для «дорогих» гостей заведения. И в один из редких для Питера солнечных дней пришла в салон пожилая супружеская пара. Бабушка кокетливо держалась за локоток дедушки, а дедушка, галантно держа спину прямо, нежно поглаживал ладонь бабушки на своём локотке. — Здравствуйте, я хотела бы сделать маникюр прямо сейчас, — прощебетала пожилая женщина. Пара была одета весьма скромно, и пока я озвучивала прайс, моё сердце ёкало и ухало. — Спасибо, нам подходит, — ответил мне пожилой мужчина и бережно начал помогать своей спутнице снимать верхнюю одежду. — Милости прошу в кабинет, присаживайтесь, пожалуйста. Меня зовут Янина. — А меня Зинаида, супруг — Анатолий. Анатолия мы расположили на ресепшене. — У вас, наверное, мероприятие? — Нет, ну что вы. Мы каждый месяц выбираемся вместе куда-нибудь, чтобы навести мне красоту. Мой Анатолий всячески настаивает на этом и всегда говорит мне: «Пойдём, любимая, тебя баловать. Ты же женщина». И так уже 50 лет. Мне уже так-то 71 год. Помню, когда познакомились, он посмотрел на мои прохудившиеся ботиночки и на следующее свидание пришёл с обновкой. Я даже расплакалась. Говорю ему: «Что же ты, Анатолий, так потратился, даже на папиросы денег себе не оставил?», а он мне: «Зина, какие к чёрту папиросы, коли моя будущая жена без ботинок?!» Так и сосватал меня. Так и не курит уже 50 лет. Провожая Зинаиду и Анатолия, я завороженно смотрела, как он поправил ей выбившийся шнурок на обуви, как искренне он восхитился её красивыми руками со свежим маникюром, как трогательно укутал в шарфик. Она не болела, не была слабой, она была его женщиной. Мамой и бабушкой его сыновей и внуков, но в первую очередь — Женщиной. — Это вам, и ещё раз спасибо, — Анатолий с достоинством протянул мне «чай». Эту банкноту я бережно храню уже 5 лет, как память о настоящих людях и настоящих отношениях. — А мой-то мне говорит: «Чего ты ходишь на свои ногти, купи себе печку и делай сама. Кучу денег сэкономишь, за год на чехлы в машину накопим». А я ему отвечаю: «Ну сдались тебе мои ногти, ты по субботам больше пропиваешь!» — вещает мне очередная клиентка. А я слушаю и думаю: «Не Зинаида, не Анатолий». Любви вам. Любите себя, любите достойных... Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

Но каждый раз, когда она приезжала, привозила Диме кучу подарков, и когда не разговаривала с его папой, все время проводила с ним – читала ему книжки, играла в настольные игры, учила рисовать Микки-Мауса, который у Димы никак не получался. Из этого всего можно было понять, что она его любит, поэтому Дима удивился, когда тётенька из опеки сказала, что никто из родственников не сможет его забрать к себе. Полгода он провел в детском доме, и каждый день ждал – вот сейчас приедет тетя Зоя и заберёт его к себе. И она приехала. Мамы у Димы не было. Когда он был совсем маленький, папа говорил, что та уехала далеко-далеко. Сейчас Дима уже понимал, что это значит – далеко-далеко. Это значит, что мама умерла. Как и папа. Папу сбила машина. Недалеко сбила, у самого дома. Папа побежал в магазин за молоком, потому что Дима пролил последнее, а утром он завтракал только шоколадными шариками с молоком, и больше ничем. Было темно и сколько, и папа просто упал. А машина просто очень быстро ехала. Дима ждал его долго, прижимаясь мокрыми щеками к холодному окну и вглядываясь в вечернюю мглу. Он смотрел на часы и пытался понять, когда папа должен вернуться. По его расчетам, время уже давно вышло, даже если в магазине была очередь. Даже если у продавщицы закончилась сдача. Даже если папа встретил соседку тетю Любу, которая громко смеялась над его несмешными шутками. Когда в дверь позвонили, он так обрадовался – решил, что папа, наконец, вернулся. Но это был не папа. Это была та самая соседка, тетя Люба. У нее на щеках были черные разводы, как будто она рисовала гуашью, а потом трогала свое лицо. Глаза у нее были красные. Она сказала, что сегодня Дима переночует у нее. Когда Дима спросил, где папа, она сказала, что ему срочно пришлось поехать на работу. Это было странно, потому что папа у Димы был пианистом и никак не мог работать по ночам. Тетя Люба соврала ему. Она просто не смогла сказать, что папа умер. Об этом ему сказала чужая женщина из опеки, которая забрала его на другой день. - Не могла приехать раньше, – оправдывалась тетя Зоя. – Ты не сердись на меня, ладно? Дима только пожал плечами. На что ему было сердиться? Он столько историй наслушался за эти полгода, что прочно усвоил – даже самые близкие люди могут оказаться хуже врагов. И то, что она вообще его забрала, это уже хорошо. Раньше Дима никогда не ездил на поезде, и случись это в любое другое время, он бы обрадовался такому приключению, но сейчас ему было почти все равно. Усевшись у окошка, он смотрел на дома и деревья, которые то медленно, то быстрее проплывали мимо, и думал о том, что больше никогда не увидит родной город. Тетя так и сказала: ненавижу этот город, я всегда знала, что он его погубит. Вряд ли после таких слов она захочет сюда приехать. На вокзале их встретил муж тети Зои – невысокий, коренастый мужчина по имени Василий. - Можешь называться меня дядя Вася, – сказал он, протянув ему руку. Диме это понравилось – ему еще никто не подавал руку как взрослому. Ладонь у дяди оказалась шершавая и твердая, совсем не такая, как у папы. Папа был пианистом, и руки у него были красивые и гладкие. То, что дядя Вася ему не рад, стало понятно достаточно скоро. Первые дни веселым зычным голосом дядя Вася спрашивал, не хочет ли Дима поехать на рыбалку или, может, на хоккей, и Дима, хоть и чувствовал себя неловко, все же говорил "нет": его никогда не интересовал спорт, да и убивать любых животных, даже если это рыба, он тоже не хотел. Тетя говорила дяде, чтобы тот оставил мальчика в покое, и шла читать ему книжки. Вот книжки Дима любил, он и сам уже умел читать, но все же было приятнее слушать, когда ему читает тетя. А дядя говорил, что книжки – это бабское развлечение, а настоящий мужик должен играть в футбол или хоккей. С ней Диме было хорошо. У него не было мамы, и он всегда немного завидовал другим детям, хотя с папой ему никогда не бывало грустно. А тетя оказалась такой же веселой, как и папа – тоже любила музыку и книги, и тоже много шутила и смеялась. Она работала из дома и всегда находила на Диму время: вместе они ходили в парк и в магазин, вместе готовили ужин для дяди Васи, который работал водителем скорой помощи и возвращался с работы уставший и голодный. Как-то в магазине к ним подошла высокая женщина с рыжими волосами и спросила: - Ой, Зойка, ты, что ли? Сто лет не виделись, правда? А это кто, твой, что ли? Мне казалось, что у тебя нет детей... Дима замер, испугавшись, что сейчас тетя скажет – а это и не мой. Но она прижала его к себе и ответила: - Мой, чей же еще. Внутри у Димы стало тепло, словно чаю горячего с малиновым вареньем выпил. Осенью Дима пошел в школу, и ему там понравилось – учиться было интересно, хотя на чтении скучновато: кроме него, только Настя умела хорошо читать, и им приходилось ждать, пока остальные изучали буквы. Может, из-за этого они и подружились – учительница давала им одну на двоих книгу, чтобы они не сидели без дела. Хотя их и дразнили женихом и невестой, Диме нравилось с ней дружить. Настя была веселая, много всего знала и не говорила манерным голосом, как другие девчонки. К зиме они уже были неразлучны, и она часто приходила к ним в гости, и дядя, словно его одноклассники, насмешливо называла ее «наша невеста». А на сам Новый год они поссорились. Все случилось из-за Риты Ивановой. В классе ее не любили, потому что Рита все время ковырялась в носу и ходила в грязных, словно бы с чужого плеча блузках. И накануне праздников дядя Вася рассказал, что ее отец попал в реанимацию – он сам его вез на скорой. - Пить меньше надо, – сказала дядя Вася, и Дима не понял, почему он это сказал. Но зато понял, что Рите сейчас очень плохо. Потому что он-то знал, что такое потерять папу. Поэтому когда учительница разбила их на пары для танца снежинок и зайчиков, он сам вызвался встать в пару с Ритой, потому что девочек в классе было на одну больше, а с ней в пару никто не хотел вставать. Учительница обрадовалась и сказала, что Настя будет танцевать с ней. А Настя подкараулила его после уроков и сказала, что он предатель. И больше она с ним не разговаривала. Правда, с Ритой он тоже дружить не стал – она была ужасно глупой, и говорить с ней было не о чем. Зато подружился с мальчишками – на двадцать третье февраля учительница пригласила его дядю в класс, и тот рассказал, как спас в армии двух сослуживцев. После этого Дима стал героем на целую неделю, все хотели с ним дружить, только Настя нос задирала, когда проходила мимо. Дядя Вася сказал, что Димка стал настоящим мужиком, раз у него есть теперь друзья, и повез их в лазертаг, где самому Диме не очень понравилось, но мальчишки все были в восторге. А на день рождения дядя Вася купил ему гитару. И хотя Дима хотел быть пианистом, как папа, гитара – это тоже хорошо. Жизнь понемногу налаживалась, и он все реже и реже вспоминал отца, и чувствовал себя из-за этого виноватым. А летом дядя взял отпуск, и они все вместе поехали в деревню, к его родственникам. Там он снова принялся зазывать Диму на рыбалку, и он бы отказался, но случайно услышал, как сосед спросил у дяди Васи что-то, а тот ответил: - Да я же всегда сына хотел, и раз уж так вышло... И внутри у Димы снова стало тепло, и немного стыдно, потому что если он для дяди Васи станет сыном, то папа на него наверняка обидится, если все же смотрит на него с небес, как ему говорит тетя. Утром они встали рано, еще до восхода солнца, взяли удочки и пошли. Дима соскучился еще по дороге. А когда они пришли и сели на берегу, стало еще скучнее – за два часа лишь один раз у него клюнуло, но и то он не смог вытащить рыбу, и дядя расстроено цокнул языком. Дима, и правда, пытался притвориться, что ему интересно, но это был самое скучное утро в его жизни, поэтому на следующий день он отказался от рыбалки. А дядя вернулся с полным ведром рыбы и сказал, что зря Дима отказался – такой классный клев сегодня был! А Дима посмотрел на рыбины, у которых еще трепетали хвосты, и вдруг разревелся. - Нюня, – недовольно сплюнул дядя, отвернулся и ушел. За лето все подросли, не только Дима. Настя все так же его игнорировала, но Диме было все равно. Некоторым мальчишкам теперь разрешили ходить домой в одиночку, не дожидаясь родителей, и он надеялся, что тетя тоже перестанет за ним приходить, но она сказала, что он еще слишком мал. Они даже поругались из-за этого с дядей – тот завил, что нечего с ним нянчиться, надо мужика растить, а не бабу, а тетя ответила, что от школы до дома три дороги нужно перейти и выразительно посмотрела на дядю. Вслух о том, как погиб его отец, в доме никогда не говорили, но и так было все ясно. Приходилось ждать тетю, словно он первоклассник какой-то. Правда, за многими еще приходили мамы, в том числе и за Настей. Однажды он увидел, как вместе с мамой Насти пришла та самая неприятная женщина, которая допрашивала у тети в магазине, чей он сын. Дима не хотел подслушивать, это нечаянно вышло – просто он сидел за углом, а они подумали, что Дима ушел уже, наверное. Та женщина сказала: - Это же приемыш Зойки Фроловой, да? Тот мальчик с испуганными глазами. - Ну да, ее вроде бы. А разве он приемный? - Конечно! Я ее в магазине встретила, а она мне наврала, что это ее. А потом мама мне сказала, что это Сашкин сын, ее младшего брата, помнишь его, классом младше учился? Не знаю, то ли он в тюрьму сел, то ли бросил его. Вот, взяла на воспитание. Ну а что ей еще делать? Тут она придвинулась к маме Насти и быстро что-то заговорила, на этот раз так тихо, что Дима все же не услышал. Но слушать ему и не хотелось – руки сами собой сжались в кулаки, хотелось броситься на эту ужасную женщину! И он бы это сделал, если бы в тот момент в школу не вбежала тетя, растерянно озираясь по сторонам. Дима схватил портфель и бросился ей навстречу. Долго гадать, что сказала та неприятная женщина, ему не пришлось, потому что на следующий день Настя разнесла всему классу, что его дядя и тетя не могут иметь детей, поэтому и взяли на воспитание этого глупого Диму. Что они его не любят, просто родственник лучше, чем уж совсем чужой ребенок, и что дядя сначала был против, это тетя его уговорила. Дима ей сразу поверил. Теперь все встало на свои места: вот почему дядя был так не рад его приезду! Он ведь тогда сказал, что всегда хотел сына, а Дима, дурак, просто не так его понял! Не считал он его своим сыном, смирился, что другого у него не будет, вот и все! С того дня Дима стал специально грубить дяде. Тетя спрашивала его, какая муха его укусила, но Дима только молча дулся. Однажды, когда дядя велел ему вынести мусор, Дима огрызнулся: - Тебе надо, ты и выноси! - Не хами! – крикнул дядя. – Я то в угол у меня сейчас пойдешь! - Своих детей рожай и воспитывай! – зло выкрикнул Дима. Удар был резкий, так что у Димы мотнулась голова. Боли он не почувствовал, но с удивлением увидел, как по белой ткани футболки расплываются алые капли. Из кухни выскочила тетя. - Что здесь происходит? – каким-то тонким голосом спросила она. Дима думал, что дядя сейчас примется его обвинять, рассказывать тете, что Дима сам виноват. Но дядя только растерянно смотрел на свои руки, словно не мог узнать их. Тетя подбежала к нему, прижала к себе, и Дима хотел сказать – не надо, я же замараю платье, а оно такое красивое... Но слова застряли в горле, а вместо них послышались предательские всхлипы. - Пошел вон, – услышал он голос тети. – Я подаю на развод, хватит! Приемных детей он не хочет, племянника родного он не хочет! Я что, виновата, что не могу иметь детей? Вот иди и рожай своих, где хочешь, а нас оставь в покое! Дядя не произнес ни звука. Дима только услышал его тяжелые удаляющиеся шаги, а потом звук замка входной двери. Он и правда ушел, словно только и ждал, чтобы его выгнали. Дима думал, что теперь все будет хорошо. Что без дяди они будут жить спокойно. Но Дима ошибся. Потому что тетя постоянно плакала. Стоило ему войти в комнату, та поспешно вытирала глаза, но он-то видел, что она плакала. Да и самому ему было невесело. Так прошло две недели, которые показались Диме вечными. Время тянулось даже дольше, чем тогда в детском доме. В школе он хотел поскорее прийти домой, чтобы убедиться, что тетя больше не грустная и стала прежней: доброй и веселой, с лукавыми ямочками на щеках. Но когда он приходил домой, тетя была грустная, с потерянным взглядом и бесцветным голосом. И тогда Дима хотел поскорее в школу, чтобы не видеть тетино грустное лицо, от которого он чувствовал себя виноватым, ведь это из-за него все случилось. Лучше бы тетя Зоя его оставила там, в детском доме, от него только одни сплошные проблемы! Было еще кое-что, из-за чего настроение Димы с каждым днем становилось все хуже и хуже. Он скучал по дяде. Не хватало его шумных разговоров и громкого смеха, их с тетей шуток и общего просмотра телевизора по вечерам. Дима все время прислушивался к звукам в подъезде, все ждал, что вот сегодня дядя вернется, но он не приходил. Дима даже попытался намекнуть тете, что нужно позвонить дяде и позвать назад, но тетя только грустно потрепала его по макушке и сказала: - Все будет хорошо, малыш. Мы и вдвоем справимся. В тот день в город словно вернулось лето – с утра светило яркое солнце, небо беззаботно синело над головой, даже пожелтевшие листья словно бы приклеились обратно к веткам и слегка позеленели. И Дима решил прогулять школу – подождал, пока тетя уйдет, попросил одноклассника сказать учительнице, что у него заболел живот, поэтому он ушел домой, а сам пошел гулять. Не разбирая, куда идет, Дима направился сначала в один двор, потом в другой, все больше и больше отдаляясь от дома. Он покачался на качелях, погонял мяч с детсадовцами, но это ему быстро наскучило. На другой новенькой детской площадке он нашел необычные качели в виде корзины, и с удовольствием развалился в ней. Кругом бегали дошкольники, на скамейке сидела женщина с книжкой, и Дима принялся угадывать, какой из малышей ее. И тут к нему подбежала девочка в розовом платье, очень похожая на Настю. - Тебе тут нельзя качаться! Ты чужой, не наш! – сказала она противным голосом. - Вот еще! – фыркнул Дима. – Где хочу, там и качаюсь! Девочка принялась толкать его, так что через пару минут пришлось сдаться – не драться же с девчонкой! Он пошел на горку, но та увязалась за ним. - Тебе нельзя здесь кататься, ты чужой! – продолжала наседать она. Стараясь её игнорировать, Дима забрался на высокую лестницу, бросив рюкзак внизу. И тут противная девчонка открыла его рюкзак и принялась там копаться. - А ну, прекрати! – закричал Дима. Как он сорвался с лестницы, Дима так и не понял. Сначала он ничего не почувствовал. Просто услышал такой звук, будто большая ветка сломалась, и даже хотел встать, но не получилось. Женщина с лавочки бросилась к нему, девочка в розовом платье закричала. Дима поднял глаза на чужое взрослое лицо, и в этот момент ногу обожгло, словно миллион царапин залили йодом. - Не шевелись! – сказала женщина, придерживая его за плечи. – И не смотри на ногу, не смотри! Она была страшно бледная, эта женщина. - Я сейчас скорую вызову, – лепетала она. – Тебе нужна скорая, сейчас. Или лучше маме твоей позвонить? Мама твоя где, рядом? У тебя телефон есть? Вокруг уже собралась толпа, состоящая, в основном из детей. Дима судорожно втянул воздух и хрипло сказал: - Позвоните лучше папе... Он у меня на скорой работает... Дядя Вася приехал быстро, быстрее, чем скорая помощь, которую все же кто-то вызвал. Он растолкал сгрудившихся кругом детей, обшарил Диму взглядом и остановился на ноге, на которую Дима так и не посмотрел – не потому, что послушал незнакомую женщину, а потому, что просто не мог пошевелиться: стоило ему двинуться, и от боли становилось нечем дышать. - Маленький мой... Больно? Потерпи, я сейчас, потерпи... Женщина, которая все это время держала его за руку, заговорила: - Вы отец? Ну, наконец-то! Я так испугалась, ужас какой-то! Вон, скорая подъезжает – я хотела вызвать, но он говорит, что лучше папу... Диму обожгло горячим, и он зажмурился: сейчас дядя скажет, что никакой он не папа, и зачем только Дима такое сказал! И тут грубая дядина рука сжала его ладонь, а сам дядя произнес: - Спасибо, все нормально, это я вызвал – сам на скорой работаю, попросил, чтобы быстрее, – и потом добавил, обращаясь уже к Диме. – Ну, ты как? Медленно выпустив воздух, Дима поднял на него глаза и чуть слышно сказал: - Нормально. Уже потом, когда ему сделали операцию (оказалось, что перелом сложный, и без операции никак не обойтись), и он лежал в палате вместе с еще двумя мальчиками, а тетя сидела рядом на стуле и все время промокала глаза бумажной салфеткой, дядя, который неуверенно стоял в дверях, спросил: - Ты, может, хочешь чего? Чего тебе принести? Книжку, может, купить? Я, правда, в них ничего не понимаю, но если ты скажешь какую, я куплю. Дима посмотрел на тетю, потом на свою загипсованную ногу, и тихо сказал: - Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Дядя испуганно и часто заморгал, а тетя уткнулась лицом в ладони и громко захлюпала носом. - Да, конечно, Димка, я... Дядя мотнул головой, а Дима выразительно показал ему глазами на тетю. Тот сразу понял – подошел к ней, опустился на колени и обнял. - Ну, будет тебе, – пробасил он. – Ребенок на поправку идет, все хорошо же. И другой рукой похлопал Димку по плечу. А Димка зажмурился, чтобы никто не заметил его мокрых глаз, и решил – как только нога заживет, поедет с дядей на рыбалку. Может, это не такое уж и скучное занятие... Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Договорились с мужем встретиться вечером у магазина. Иду, смотрю - стоит, ворон считает. Я сзади подкралась и говорю: - Мужчина, можно с вами познакомиться? Он оборачивается, меряет меня взглядом и отвечает: - Ну вообще-то я женат. Я говорю: - Меня это не смущает, я ж вас не в ЗАГС зову, я так, вечерок скоротать. И две женщины рядом, возмущённо: - Ну это вообще уже! Люблю такое: и сами развлеклись, и людям тему для беседы на два дня подкинули. А однажды мы были в супермаркете, муж уже выкладывал на ленту продукты из корзины, а я ещё выбирала мороженое. Выбрала, подошла, кинула четыре эскимо в корзину и говорю: - Ой, мужчина, заплатите за меня, а то у меня денег нет, я вас на улице подожду. И ушла такая. Очередь вся аж взвилась, а одна женщина даже пыталась мороженое из корзины выбросить - спасала его честь и кошелёк. Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

Дорогая жена! Пишу тебе это письмо, чтобы сообщить, что я тебя покидаю навсегда. Я был хорошим мужчиной и любящим мужем семь лет, и ничего не получил взамен… Последние две недели были особенно ужасны. Последней соломинкой стал звонок твоего босса, который сообщил, что ты уволилась с работы. На прошлой неделе ты пришла домой и даже не заметила, что я сделал новую стрижку, приготовил твоё любимое блюдо на ужин и даже надел новенькие шёлковые трусы. Ты поела за две минуты, пересмотрела все свои мыльные оперы и сразу отправилась спать. Я давно не слышал, чтобы ты говорила, что любишь меня; ты не хочешь заниматься чем-нибудь что объединяет мужа и жену. Или ты встречаешься с кем-то ещё, или ты меня разлюбила? Что бы то ни было, я ухожу. Твой БЫВШИЙ МУЖ P. S. И даже не пытайся меня найти. Мы с твоей сестрой переехали в Западную Вирджинию навсегда! Счастливо оставаться. ____________________________________________________ Дорогой бывший муж! Давно меня ничто так не радовало, как твоё письмо. Действительно, мы женаты семь лет, хотя до хорошего мужчины тебе ой как далеко. Я смотрю мыльные оперы, чтобы заглушить твоё постоянное нытьё. Впрочем, последнее время и это не помогает. Я ЗАМЕТИЛА твою новую стрижку на прошлой неделе, но всё что я хотела сказать — это «Ты выглядишь совсем как баба!» Поскольку мама учила меня говорить только хорошее или промолчать, я предпочла второе. А когда ты приготовил моё любимое блюдо, ты наверное перепутал меня с моей сестрой, потому что я уже семь лет не ем свинину. Кстати, о новых шёлковых трусах: я отвернулась потому, что на них ещё оставался ценник на $49.99; возможно, просто так совпало, что тем утром моя сестра заняла у меня 50 баксов. Тем не менее, я всё ещё любила тебя, и думала, что мы сможем ужиться. Поэтому, когда я выиграла в лотерею 10 миллионов долларов, я бросила работу и купила два билета до Ямайки. Но придя домой, я обнаружила, что ты уехал. Ну что ж, наверное, ничто не случается просто так. Надеюсь, что ты будешь счастлив в новой жизни. Мой юрист сказал, что благодаря твоему письму, ты не сможешь вытянуть из меня ни копейки. Так что удачи! Твоя бывшая жена, богатая и свободная! P. S. Не знаю, говорила ли я тебе это когда-нибудь, но моя сестра Карла при рождении была Карлом… Хорошего дня! Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

— Да. Пусть так и останется тайной, - согласилась я. По мере того, как Наташа рассказывала о своём открытии, мне становилось крайне неуютно в этом излюбленном кафетерии, куда я всегда заходила утром после электрички за круассаном и кофе. - Но мне очень обидно за твоего папу, по сути он ни в чём не виноват. — Зато теперь понятно почему дед никогда не жаловал меня и братьев, - мрачно хмыкнула сестра, глядя в окно на открытый надземный переход, по которому поднималась, борясь с мокрым снегом, толпа людей. - Я всегда поражалась - почему такая несправедливость? Почему вас он тискал и всегда был рад видеть, а на нас смотрел с каким-то укором и ни разу не приласкал? — Ну... теперь его можно хоть как-то понять. — Из-за него я полдетства чувствовала себя неполноценной. Старый угорь. И главное - кто ему доктор? Сам сделал выбор! Наташа допила последний глоток и встала. Она взяла со стола чёрно-белую фотографию, на которой был изображён красивый и статный парень, фотография была армейской, и спрятала её в свой клатч. — Ладно. Мне домой пора, ещё Мишку везти в секцию. — Да, я тоже поеду, очень устала сегодня, - согласилась я, хватаясь за сумку. — Так что? Значит молчок? — Определённо. Пусть так и живут в неведении, ни к чему это, - подтвердила я, - представь: придут они к бабушке и всё это выложат, каково ей будет? Зачем ей этот позор? — Да уж, - кивнула сестра. Мы распрощались и каждый свернул в свою сторону. Наверное, снег таял на моем лице столь стремительно, потому что оно горело, как накалённый на огне кирпич. Я не замечала снег. Преодолевая пешеходный переход перед станцией, я вылезла на дорогу на красный, водители обложили меня нервными гудками. Я села в электричку. Все сорок минут дороги до нашего городка я была поглощена открывшейся мне тайной. Мне вспоминался дед и то, как он любил нас, и я не придавала особого значения его отношению к внукам от дяди Коли, старшего брата папы. А ведь все они были очень красивыми, с правильными, какими-то арийскими чертами, талантливы и умны. Мы с родной сестрой им во всём уступали, как и отставали от них дети дяди Артёма - младшего брата папы и дяди Коли. Да и в целом дядя Коля очень многого добился в жизни, в отличие от остальных братьев - стал начальником производственного отдела на заводе, открыл ресторан морепродуктов на имя жены, популярное заведение в нашем областном центре. Я вспоминала как папа говорил о деде с теплом: — Как же он любил вас, своих внуков! А потом заканчивал с лёгким недоумением: — Только детей Коли почему-то не очень... да и его самого. Странно. *** В детстве они жили в небольшом доме на окраине села. Старший, Коля, был высоким, статным, с ясными голубыми глазами — все соседи говорили, что краше парня в округе нет. Но отцу, казалось, это было неприятно. Он никогда не поднимал на Колю руку, не кричал, но в его взгляде всегда читалось что-то холодное, словно сын был ему в тягость, не мил. Средний, Вова, не понимал такой несправедливости. Он обожал старшего брата: Коля всегда заступался за него, помогал с уроками, а если Вова простужался — сидел у его кровати и читал вслух книжки. Младший, Тёма, был ещё совсем ребёнком и во всём копировал Вову, так что Коля стал для них обоих защитником и другом, примером. Он был очень разумным и справедливым - старший Коля. Никогда не перечил родителям, всех жалел, исполнял любые просьбы и приказы. Он был единственным из детей, кто никогда не доставлял проблем. Он обладал каким-то внутренним сиянием и всепрощением, мог понять и утешить любого. Маленький взрослый... Но сколько раз видел Вова то замешательство на его лице, когда отец несправедливо обделял его, ущемлял, и когда Коля, объективно заслужив похвалы, стоял перед отцом, ожидая, надеясь, что может хоть на этот раз... отец только хмыкал безразлично, глядя в сторону: "У!" И больше его не видел. Вова отчётливо помнил некоторые моменты. — Батя, нам табель успеваемости выдали. Одни пятёрки у меня. Подпишешь? Коля гордо и смущённо протягивал отцу табельный лист. Отец даже не глянул, не оторвал глаз от досточки, на которой они с Вовой битых два часа выжигали тигра. — У! Иди к маме, - и говорил уже Вове, - вот здесь добавь, около носа. Молодец, сынок. — Батя, я олимпиаду выиграл, по алгебре первое место. Всех городских обошёл. Молоток в руке отца замер лишь на пару секунд, а потом опять заколотил по забору. Вова был рядом, подавал отцу гвозди. — У!.. Ясно. А ещё было: Коля заходит домой, лицо счастливое и усталое с дороги, он бросает на пол дорожную сумку, а мама уже бежит к нему с поварёшкой, вымазанной в супе. — Ну что, сынок, ну как? Все очень взволнованы: Коля ездил в город, чтобы отыскать себя в списках поступивших. Щёки у него розовые, пшеничные волосы взлохмачены от долгой дороги пешком, и весь он такой красивый, чистый и честный... — Щас, мам, обожди, дай разуться, - говорит он ей с улыбкой, а потом проходит дальше, к дивану, где сидит отец, а мама с братьями семенят за ним. Ну теперь-то уж отец точно его похвалит! — Батя, меня в институт зачислили! Я поступил! Отец опустил газету, взглянул на него, потом на жену, которая умоляла глазами "ну давай же!", задержался на двух младших мальчишках: все они улыбались и готовы были закричать от радости, но последнее слово за папой - он задавал настроение и песню семьи. — У... - сказал он и тут же вновь погрузился в газету. - Что там с ужином, Люда? Готов? У Коли побелели губы, он сник и осунулся... Даже Вове стало нехорошо от этой несправедливости, от этой Колиной боли. — Да брось, пап, ведь Коля будет первым из всей нашей родни, кто получит высшее... - рискнул он оправить отца и тут же пожалел. Отец резко положил на колени газету, раздался хруст тонкой бумаги. Он закричал: — И что такого? И ты поступишь! И Артём потом! Вы что - хуже?! Чем он лучше вас? Ничем! Ничем! Где мой ужин, Людмила?! — Суп разогрела, а плов, думаю, дошёл... - тихо сказала мать. Она взяла старшего сына под руку и повела на кухню, и ворковала ему успокаивающие слова, говорила, что гордится им, так гордится... — Коля, Коля, - прискакивал около него Вова, - а как думаешь, если и я через два года поступлю, мы сможем жить в одной комнате в общаге? — Посмотрим, братишка, может меня к тому времени и в армию призовут. Он никогда не говорил Коле "сынок", никогда не слышал Коля от него "молодец!", "Так держать!" ,"Моя гордость". Все эти слова доставались лишь младшим братьям. Отец словно хотел этой похвалой возвысить их над достижениями Коли, показать, что они лучше, "удачнее", милее сердцу... Но почему? Однажды, ещё в детстве, когда мальчишкам было восемь лет, шесть и три года, отец вернулся с рынка и, развязав сумку с продуктами, достал два петушка на палочке — ярко-жёлтых, с сахарной корочкой. — Вот, мальчики, полакомитесь, — сказал он, протягивая сладости Вове и Тёме. Коля стоял позади братьев и смотрел с надеждой на сумку отца. Вова завертел головой, впервые в жизни ощутив замешательство. Петушок так и норовил запрыгнуть ему в рот, но Вова сдержался. — А Коле? — спросил он. Отец хмуро взглянул на Колю. Тот уже выглядел, как собака, которую бьют и заставляют стоять на месте... — А на тебя не хватило, иди, - сказал отец старшему сыну. Коля к такому обращению уже привык, но душу всё равно обожгло обидой. Младший брат тут же присосался к головке янтарного петушка на палочке, а средний Вова, опустив леденец, нахмурил белесые брови и замер между Колей и отцом - он уже кое-что осознавал и его задевала отцовская несправедливость. Они стояли в углу двора, под густым навесом винограда. В этом месте Коля вылепил глиняную горку, по которой братья спускали игрушечные машинки. Сквозь плетущуюся крону навеса проскакивали "солнечные зайцы" и так получалось, что луч солнца любил падать на лицо Коли, делая его кожу, нежную, как фарфор, особенно красивой. Коля поставил на глиняную горку машинку и вышел за двор, на его плечи словно что-то давило, не давая выпрямиться. — Ну а ты, сынок? - обратился отец ласково к Вове, - почему не ешь? Ты же обожаешь петушков. Вове стало так горько, что даже во рту пересохло. Он посмотрел на своего петушка, потом на довольного Тёму, который уже вовсю облизывал леденец, и вдруг резко, с остервенением, откусил кусочек, а остальное зажал в кулаке. — Я потом доем, — пробормотал он и, сделав бессмысленный круг по двору, выскользнул за калитку. Коля сидел на брёвнышке, глядя куда-то вдаль. Вова подошёл и молча сунул ему в руку почти целого петушка. — На. Брат удивлённо поднял глаза. — Зачем? Тебе же дали... — А мне некуда столько, — соврал Вова. — Откусил кусок и объелся, больше не влезет. Коля усмехнулся, но взял. Они сидели плечом к плечу, и Вова чувствовал, как у него на душе становится теплее. Было много таких случаев непонятной несправедливости, но именно тот петушок сильнее всего отпечатался в памяти Вовы и именно с того момента средний брат стал подмечать папину неприязнь к Николаю. *** Мы все знали, что бабушка и дедушка были родом из села Поречное. Это было аккуратно вписано в их пожелтевшие свидетельства о рождении и паспорта. Но сразу после свадьбы, в один из осенних дней, они внезапно перебрались в Изюмовку — за двести километров от родных мест. Это всегда казалось странным. В Поречном остались все: и родители, и сёстры с братьями, и друзья, и вообще куча родни, чьи имена я слышала лишь в обрывках разговоров. А здесь, в Изюмовке, они появились будто из ниоткуда — без связей, с несколькими тюками вещей. И стали жить, рожать детей. Старший Коля родился в первый же год после женитьбы. — Родители были против брака, — объясняла бабушка, когда мы, внуки, допытывались, почему они оставили село. — Вот мы и уехали. Навсегда. Но в этом объяснении были дыры и недосказанность. Во-первых, старый альбом с фотографиями. На одном снимке — молодой дед, обнимающий бабушку, они оба как-то не очень счастливы, напряжены... По обе стороны от них родители: слева бабушкины, на их лицах было написано облегчение, а справа дедушкины - не очень довольные, без улыбок. Позади них дом с резными ставнями... — Это моих родителей, в этом доме я выросла, - пояснила бабушка. На обороте было выведено довольно коряво: "Поречное, 1969. Ванечка и Людочка. Счастливой вам жизни..." — Кто это писал? — спрашивала я у деда. — Тёща моя, кажется. Уже не помню. — Но вы же говорили, что они были против, а тут "счастливой жизни". — Да не помню я уже! Столько лет прошло, может и не она, а из сестёр кто-то, - начинал злится дед, - идите играть! Привязались. Собравшись вместе, наши отцы вспоминали: — Вы даже не представляете, дети, как вам повезло - каждое лето у бабы с дедом. А в нашем детстве мы никуда не ездили, бабушки и дедушки сами к нам иногда приезжали в Изюмовку, ненадолго. Хорошие были люди... — Но постой, папа! Бабуля говорила, что родители были против их брака, потому они и уехали. — Да, странно это... Однажды моя сестра Наташа, та самая дочь Коли, только пятнадцатилетняя, проводила лето у бабушки и от скуки долго рылась в бабушкином комоде - она любила копаться в старых документах и письмах, рассматривать фотографии. Среди пахнувших прошлым листов Наташа наткнулась на конверт без марки, от был тщательно спрятан в папочку. Внутри лежала фотография. Молодой парень в военной форме. Высокий, статный, с ясными глазами и твердым взглядом. Наташа замерла — перед ней был будто бы её отец, только лет на двадцать моложе. Та же линия подбородка, тот же разлет бровей и тот же взгляд — всё один в один. "Дальний родственник?" — подумала она, переворачивая снимок. Но на обороте не было ни даты, ни подписи. — Бабуль, а кто это? — крикнула Наташа, подбегая во дворе к бабушке. Бабушка, высыпавшая курам зерно, обернулась. Поднеся к глазам фотографию, её лицо вдруг исказилось — Наташа даже испугалась, будто сделала шалость: она никогда не видела бабушку такой. — Да никто! — резко вырвала она снимок из рук внучки. — Односельчанин. Со службы фотку присылал. — Но он же вылитый папа! Точно не родственник? — Не вылитый! — бабушка нервно сунула фото в карман фартука. — И вообще, чего лазишь, где не просят?! Она круто развернулась и зашагала в дом. Наташа притворилась, что отстала, но краем глаза заметила, как бабушка заперлась в своей комнате, а вышла оттуда уже без фотографии. Дождавшись, когда все разойдутся по делам, Наташа вернулась к расследованию. Бабушкина комната была неприкосновенна, но она знала — прячет женщина всё в одном и том же месте. Итак... Пятый том Горького. Между страниц «В людях» лежал тот самый снимок. Наташа забрала его, но никому не сказала. Первые дни она то и дело доставала фотографию, разглядывала, придумывала истории: может, это пропавший брат деда? Или тайный первый муж бабушки? Потом спрятала в школьную использованную тетрадь по русскому — и постепенно забыла. Но фотография не забыла её. Она ждала своего часа. Уже будучи сама мамой, она разбирала в чулане у родителей свои старые тетради - нужно было освободить место, решила оставить всего несколько штук на память. Фотография сама вылетела ей под ноги. Тут же вспомнилась бабушка, её реакция, и собственное удивление от находки. "Кто ты?" - прошептала она, проводя пальцем по изображению. В голове всплыло бабушкино лицо, искажённое неожиданным гневом. "Да никто! Односельчанин!" - вот всё, что она тогда услышала. Но теперь-то Наташа понимала - здесь кроется тайна. Она решила поехать в Поречное. Связей с теми родственниками не осталось, но Наташа верила - правду можно отыскать. "Язык до Киева доведёт", - повторяла она про себя, ступая по пыльной дороге родного села бабушки. После долгих расспросов ей удалось найти младшую сестру бабушки - тётю Шуру. — Здравствуйте, я Наташа, внучка вашей сестры Людмилы, - робко представилась она. Тётя Шура прищурилась, разглядывая гостью. Признав родство, она пригласила Наташу в дом. Наташа достала заветную фотографию и выложила на стол перед женщиной: — Вы не знаете, кто это? Старушка прищурилась, затем в её взгляде вспыхнуло воспоминание. — Откуда у тебя... - голос её дрогнул. Бабушка хранила. Но не хотела говорить о нём. Кто это? Тётя Шура долго молчала, рассматривая снимок, потом махнула рукой: "Ладно... Всё равно уже все там, кроме неё... Это Володя. Владимир Семёнов. Первая любовь твоей бабушки. И тогда старая женщина начала рассказ... — Владимир был настоящим красавцем — высокий, статный, с обаятельной улыбкой. Всё село заглядывалось на него, но больше всех — твоя бабушка, Людмила. Он ухаживал за ней красиво: цветы дарил, стихи читал, под окнами песни пел. А рядом крутился Трофим — будущий твой дед. Скромный, работящий, но... обычный. Рядом с Владимиром он терялся, как серенькая мышка рядом с павлином. Наташа слушала, затаив дыхание. — Людмила не смогла устоять перед Владимиром. Они стали встречаться, а вскоре она забеременела. Но как раз тогда его призвали в армию. Он обещал, что вернётся и они распишутся, но... Тётя Шура замолчала, глядя в окно, будто разглядывая что-то вдали. — Но вместо этого пришло письмо. Короткое, холодное. Он писал, что не вернётся и жениться на ней не будет. Пусть забывает его. А у Людмилы уже живот рос... В те времена незамужняя беременная женщина — это позор на всю жизнь. На неё бы пальцем показывали, шептались за спиной. И тогда Трофим... твой дед... сделал то, на что мало кто решился бы. Он предложил ей выйти за него замуж. Хоть и знал, что ребёнок не его. Хоть и знал, что она его не любит. — И они уехали, — тихо сказала Наташа. — Да. Подальше от пересудов, подальше от прошлого. В Изюмовке их никто не знал, там они могли начать всё с чистого листа. Тётя Шура вытерла слезу. — Твой дед был хорошим человеком, Наташа. Хоть он и не дед тебе по генам. Он дал ей и её ребёнку — твоему отцу — имя, семью, защиту. А Владимир... Владимир так и не вернулся. Говорили, что женился где-то в городе, сделал карьеру. А может, и нет. Кто его знает... Наташа смотрела на фотографию. Теперь этот красивый молодой человек казался ей совсем другим — не героем, не романтическим идеалом, а просто человеком, который когда-то обманул её бабушку и сбежал. А её дед... дед, которого она запомнила как скупого на ласки и холодного... Он сделал такой поступок из любви. *** Рассказав мне эту историю, Наташа перевернула фотографию в руках, будто надеясь найти на обороте ещё какие-то ответы. Но там по-прежнему было пусто. — Вот тебе и наша святая бабушка, — сказала она наконец, и в её голосе звучала странная смесь разочарования и нежности. — Всю жизнь я думала, что она — эталон праведности. Ни слова грубого, ни поступка неправильного. А оказывается... Она замолчала, глядя в окно, где закатное солнце золотило перила надземного перехода к станции. — Кто бы мог подумать, глядя на неё теперь — на эту сухонькую старушку в тёмном платочке, — что и она когда-то теряла голову от любви? Что носила под сердцем ребёнка от человека, который её бросил? Что выходила замуж не по любви, а от отчаяния? Я молчала. Наташа нервно провела пальцем по краю фотографии. — Знаешь, что самое странное? — продолжила она. — Я теперь по-другому смотрю на деда. Раньше он для меня был просто старым ворчуном, который выделял внуков по непонятному признаку. А теперь я понимаю: он взял беременную невесту, увез её от сплетен, вырастил чужого сына как своего... Но не смог полюбить. Это можно понять. В кафетерии запахло ещё более одуряюще, чем прежде - вынесли свежие слойки с яблоками и корицей. — Мы все совершаем ошибки, — сказала я, — Просто у одних они написаны на лице, а у других — спрятаны в пятом томе у Горького. Нервно засигналили на дороге машины. История, пролежавшая в забытом конверте полвека, наконец вышла на свет — не для осуждения, а для того, чтобы напомнить: даже у самых "святых" из наших родных когда-то билось горячее сердце. И это, пожалуй, делает их ещё ближе. Автор: Анна Елизарова.

Отряхнув своё забрызганное грязью бежевое пальто, Олеся подняла глаза и увидела очень пожилого мужчину, который лежал на дороге, в грязи и пытался встать, но никак не мог. Руки у него были все в крови. Именно он напугал ту девушку, что кричала. Стояла осень, на улице было пасмурно и грязно после дождя, начинали сгущаться сумерки. Мужчина мычал что-то нечленораздельное и тянул кровавые руки к Олесе. Ей стало не по себе. — Да он пьяный! Отойди от него! — громко сказала какая-то женщина, которая тоже шла по дорожке. Проходя мимо лежащего мужчины, она угрожающе выставила в его сторону свой сложенный зонт, как бы защищаясь. Отойдя на пару шагов, женщина обернулась и посмотрела на Олесю. — Что стоишь? Тебе проблем мало? Алкaш… Такие за бутылку, на что угодно готовы, тьфу, — проговорила она и быстро зашагала по дорожке по направлению к жилым домам, где было гораздо светлее и горело много фонарей. Там же, где находился лежавший в грязи мужчина, и стояла озадаченная Олеся, был пустырь, а рядом бетонный забор с колючей проволокой наверху. Олеся знала, за ним располагалась территория какого-то завода. За забором шевелились от ветра ветки высоченных старых тополей. С каждой минутой становилось темнее. — Мммм…. Ммм… ммм… — продолжал мычать несчастный. — Вам плохо? Может, скорую? — робко спросила Олеся, боясь подойти ближе. Мужчина в ответ отрицательно замотал головой и продолжал мычать. А ещё активно жестикулировать и показывать на какой-то пакет, который валялся тут же рядом с ним в грязи. Дедушка был некрупный, скорее хрупкий и очень старенький. Олесе стало его жалко. Она вспомнила, как бабушка, которая растила и воспитывала её и которой уже давно не было в живых, учила не проходить мимо чужой беды. Правда почти перед самой своей кончиной, когда Олеся уже выросла, окончила школу, вуз и давно работала, бабуля говорила совсем другое. Говорила, что сейчас наступили иные времена. За помощь несчастному могут и в суд подать, ведь ты не врач и можешь навредить… Надо вызвать скорую. А вообще лучше не лезть, целее будешь… Ведь иногда жертву специально заманивают в свои сети мошенники. Но Олеся продолжала думать иначе. Она решительно шагнула к дедушке и наклонилась над ним. Он с новой силой замычал и стал протягивать к ней окровавленные руки. Он чуть не плакал и как будто бы о чем-то сокрушался. В окровавленной правой руке он держал крупные осколки бутылки. У Олеси от жалости к нему навернулись слёзы. Она достала из сумочки пачку влажных салфеток и, выкинув осколки в урну, принялась аккуратно вытирать руки несчастного. А потом она помогла ему встать на ноги. Это было нелегко, но Олеся справилась. При этом, она опять вспомнила свою бабулю, за которой ей целый год пришлось ухаживать, после того, как та стала совсем лежачей. — Слава Богу, руки у меня сильные… — пробормотала Олеся. — Куда идём-то? Где вы живёте? Дедушка снова замычал. Держался он на ногах некрепко, и Олеся всё же засомневалась, а действительно, не пьян ли он? Да и не говорит совсем, только мычит что-то. Как, опять же, бабуля, говорила про таких «лыка не вяжет»… Но в любом случае, она решила ему помочь. Нехорошо, что человек лежит в грязи. На улице холодно, он же замёрзнет и заболеет… — Где вы живёте? — ещё раз повторила Олеся. Дедушка махнул рукой в сторону ближайших домов, от которых шёл приветливый свет, в отличие от сумеречной дороги, по которой они очень медленно пошли. Быстрее дедушка не мог, он едва переставлял ноги, шаркая ими по дороге, и был сильно сгорблен. И тут Олеся обратила внимание на то, что дедушка захватил с собой тот самый грязный пакет. В пакете, в такт дедушкиных шагов, тихонько позвякивали стеклянные бутылки. «Наверное хотел их сдать и побил, когда упал, — подумала Олеся, осторожно поддерживая дедушку под руку. — Вот ими-то он и поранился… Либо бутылки изначально были битые. Только тогда зачем они ему?» Пока Олеся об этом размышляла, они дошли до ближайшего дома. Притихший было дедуля снова замычал и активно замахал руками. Олеся поняла, что это и есть его дом. — Домофон… — растерянно сказала Олеся. — А код-то мы не знаем… Да и тот ли подъезд? Дедушка поднял руку и принялся показывать на пальцах. То три, то один. То три, то один. — Тридцать один? Или тринадцать? — Олеся растерялась, но всё же решила попробовать нажать кнопки. С первого же звонка ответил взволнованный женский голос. — Тут… дедушка… — начала было Олеся. Она не знала, что сказать, да и в правильную-ли квартиру она звонила? — Я сейчас спущусь! — громко проговорил голос и потянулись минуты ожидания. Дедуля снова что-то промычал и затряс своим пакетом. Осколки стекла тоненько зазвенели. Дверь подъезда распахнулась и из него вышла женщина лет тридцати и мужчина примерно в том же возрасте. — Дедуля! — воскликнула женщина и обняла несчастного. — Спасибо вам большое! Спасибо! Она принялась благодарить Олесю, а мужчина, аккуратно взял дедушку под руку и повёл в подъезд. — Я сейчас! — проговорила женщина, придерживая дверь подъезда, не давая той закрыться. — Вы только подождите минуточку… Олеся осталась озадаченно стоять. В этом дворе она никогда не была и стала с интересом рассматривать дома и пару продуктовых магазинчиков, разместившихся тут же на первых этажах. Сколько раз она видела эти дома издалека, когда ходила на вечернюю тренировку в фитнес клуб по той самой дорожке, на которой угораздило упасть дедушку! — Вот! — сказала женщина, едва выйдя из подъезда и протягивая Олесе какой-то свёрток. — Там яблоки. Очень хороший сорт! Очень. Сладкие, ароматные. Яблоню ещё дедуля сажал… Давным-давно. — Не надо, что вы! — Олесе стало неудобно. — Вашему дедушке надо бы раны на руках промыть, туда могла попасть грязь… Или в травмпункт обратитесь. Вдруг швы наложить понадобится? А яблоки заберите, мне не нужно… За что? Я просто немножко помогла. — Не просто. И не немножко… — вздохнула женщина. — Меня Полина зовут, а муж у меня Игорь. А дедушка — Матвей Петрович. Он фронтовик. У вас есть минутка? Я вам кое-что расскажу, и вы поймёте, почему мы вам так благодарны и зачем я принесла яблоки. Олеся кивнула и приготовилась слушать. — Матвей Петрович недавно отметил столетний юбилей, — гордо произнесла Полина. — Он фронтовик. И когда попал в плен, то специально поранил себе язык, чтобы не проговориться. А потом, когда он смог выбраться из плена, язык у него сильно воспалился, из-за попавшей в рану инфекции. В госпитале ему сделали операцию, удалили большую часть языка. И с тех пор он так разговаривает, как глухонемой. Олеся потрясённо молчала, переваривая услышанное. — А спиртное он совсем не пьёт, — продолжила Полина. — Наверняка вы подумали, что он пьяный? Так все думают, из-за его речи. Однажды дедуля упал зимой и несколько часов пролежал на дороге, потому что никто не хотел ему помогать. Тогда дедуля получил сильное переохлаждение, долго лечился. — Зачем же вы отпускаете его одного? — вырвалось у Олеси. — Мы не отпускаем, — улыбнулась Полина. — Он сам уходит. Мы уговаривали, объясняли, но он не слушает... Это мой дедушка, мамин папа. Мы с Игорем в его квартире живём, он нас к себе пустил, когда мы только поженились. Мы присматриваем за ним, помогаем. Живём дружно, он хороший человек! Очень добрый. У нас дочка есть, маленькая, Дарина, и вот она однажды, споткнувшись и упав на дорожке, сильно ножку поранила, потому что упала на осколки бутылки. Даже швы накладывали, шрам остался. Тут ведь у нас такой контингент ходит, специфический, рядом два дома стоят под снос, там живут всякие-разные, вот оттуда они и бредут к нам. Бывает целыми компаниями собираются, сидят, пьют, тару свою везде разбрасывают. И вот дедуля с тех пор, как Дарина ножку поранила, ходит по улицам, стёкла собирает, и осколки, и бутылки, чтобы никто больше не поранился. Каждый день ходит, без выходных и праздников. Такое вот он себе дело определил. Слушая Полинин рассказ, Олеся подумала о том, что хорошо, что она решила помочь дедушке! А то ведь и правда, все проходили мимо и думали, что он пьян. — Мы сегодня уже успели поволноваться, собирались его бежать искать. Вдруг ему плохо стало? На звонки он не отвечал: телефон дома забыл. А тут вы в домофон позвонили. Вы не представляете, как мы обрадовались, когда дедушка нашёлся! — сказала Полина. — Матвей Петрович совсем плохо ходит. Мы ходунки ему купили и палку. Но он их не берёт, отказывается. Да и вообще от любой помощи отказывается, наоборот, ещё и нам помогать старается. Настоящий боец! Олеся слушала Полину и думала о том, что у неё ведь тоже такой дедушка был! Тоже боец! Тоже служил на фронте, дошёл до Берлина. Потом, уже в пожилом возрасте, инсульт с ним случился, парализовало одну сторону и отнялась речь. После реабилитации, ходил он неплохо, но правая рука почти не работала. Так он не только полностью сам себя обслуживал, а ещё умудрялся левой рукой кое-что по дому чинить, на огороде работать, копать, сажать. Даже однажды крышу сарая починил один, без всякой помощи, за что получил от бабушки знатный нагоняй. Она тогда аж зажмурилась от ужаса, представив, что пока она на работе была, муж забирался на крышу по шаткой деревянной лестнице. А дедушка ведь её порадовать хотел, вот мол, дорогая, починил, сделал, принимай работу. Олеся в те годы ещё девчонкой была, но всё хорошо помнила. А разговаривал дедушка невнятно. Кое какие слова ему удавались более-менее хорошо, такие как «лошка» (ложка) «дошь» (дождь), «Нина» (так звали бабушку Олеси), а в основном были какие-то междометия. Однако ругательства нецензурные, как ни странно, у него получались просто отлично. И крепкое словцо он иногда в сердцах использовал. Олеся помнила, как бабушка на него мокрой тряпкой замахивалась, когда он ругался. Молчи, мол, дитё слушает, разве ж можно при детях матом ругаться… Олеся шла домой, несла пакет с яблоками (она всё-таки их взяла, чтобы не обижать Полину) и на душе у неё было тепло от воспоминаний. Как хорошо, когда родные люди заботятся друг о друге и волнуются! И для кого-то «бомжеватого вида грязный, нетрезвый дед» это любимый дедушка, которого ждут дома и волнуются за него. Всё-таки надо быть добрее и внимательнее друг к другу… Автор: Жанна Шинелева.