Сердцу Любо нам-наш Шарлыкский Край .!

Стоя на коленях, Олег держал голову женщины, чтобы она не касалась холодного асфальта, а женщина, в свою очередь, отчаянно пыталась что-то ему сказать, показывая на картонную коробку, которая находилась в полуметре от неё. Наверное, она хотела сказать что-то очень важное, потому что изо всех сил пыталась выдавить из себя хотя бы одно слово. Всего одно. Однако у нее никак не получалось это сделать… Наружу вырывались лишь хрипы и нечленораздельные звуки. Поэтому понять что-то было невозможно. Впрочем, Олег и не пытался ничего понимать. Он вообще старался не обращать на это внимания, потому что жизнь пенсионерки была сейчас важнее. Ну что там такого в той коробке? Старые книжки, елочные игрушки советских времен или вязаные варежки, которые она вынесла на продажу в надежде заработать копеечку? Это подождёт. Ничего с ними не случится. Да и коробку никто не заберет. Она постоянно в поле его зрения находится. А вот с пенсионеркой может что-то случиться, если оставить ее хотя бы на секунду. По

Алина проснулась оттого, что в комнате кто-то был. Она резко села на кровати, но сразу узнала Марка. Он стоял у окна и улыбался. Часы показывали начало шестого, за окном только-только начинало светлеть. — Ты где пропадал всю ночь? Я чуть с ума не сошла, — выдохнула она. — Малыш, всё хорошо. — Марк подошёл, потрепал её по голове. — Видишь, цел и невредим. Вставай, идём завтракать. Погода шикарная. Они позавтракали дома — яичница с кофе, — а когда вышли на улицу, солнце уже поднялось высоко, обещая жаркий день. Марк купил в ларьке два стаканчика мороженого — сливочное для себя и шоколадное для Алины. — Ты какой-то довольный. Выиграл? — спросила Алина, облизывая мороженое. Ей было всего девятнадцать, и в такие минуты она чувствовала себя почти счастливой. — Лучше. У меня появился план. Вернее, у нас с тобой. — Я с тобой? — Алина насторожилась. Марк никогда не брал её на дела. — Не бойся, ничего сложного. Просто побудешь рядом. Но если не хочешь — я справлюсь сам. — Хочу. — Алина

Я увидела её в первый же день. Она сидела на крайней койке у стены и смотрела на что-то в руках. Не шевелилась. Не оглядывалась на шум за спиной – а шум тут стоял всегда: кто-то спорил у раздачи, кто-то кашлял в углу, радиоприёмник на подоконнике бубнил прогноз погоды. Она сидела, и в целом зале на тридцать коек это выглядело так, будто её тут нет. Я поставила коробку с книгами на пол и подошла к Рите. - Кто это? – спросила я. Рита не обернулась. Она раскладывала комплекты постельного белья на каталке и считала их губами. Тридцать восемь лет, координатор приюта, уставшая от всего ещё до обеда. - Зоя. Четвёртый месяц у нас. Ни слова. Ни с кем. - Совсем? - Совсем. Ест, спит, моется. И вот так сидит. С этой штукой в руках. Я сначала думала – иконка. Нет. Фотография. - А документы? - Нет документов. Ни паспорта, ни полиса, ни пенсионного. Мы пытались помочь с восстановлением – она отказалась. Молча. Просто покачала головой и отвернулась. Я посмотрела на Зою. Она держала что-то маленькое, р

Дождь в Петербурге не шел — он обрушивался на город серой стеной, стирая границы между Невой и небом. В такие вечера Ксения чувствовала себя прозрачной, будто ее саму вот-вот размоет этой холодной влагой. Она стояла под козырьком закрытого кафе, прижимая к груди промокшую папку с эскизами, и гадала, хватит ли ей денег на метро или придется снова идти пешком через мост, рискуя окончательно загубить свои работы. Ослепительный свет фар выхватил ее из темноты. Черный внедорожник затормозил так резко, что брызги из лужи едва не долетели до подола ее старенького пальто. Стекло опустилось. — Садитесь, — коротко бросил мужчина за рулем. — Вы промокнете до костей. Ксения хотела отказаться. Гордость была единственным, что у нее осталось после трех лет борьбы за выживание в этом городе. Но холод был сильнее. Она нырнула в салон, пахнущий дорогой кожей, кедром и уверенностью. Мужчину звали Марк Гордеев. О нем писали в финансовых журналах, его имя произносили с придыханием в кулуарах девелоперских

Ключ в замочной скважине не повернулся с первого раза. Я надавила сильнее, чуть повернула против часовой стрелки, потом по – и металл поддался. Щёлкнул тихо, почти виновато. Дверь отошла от косяка на сантиметр, и оттуда потянуло тёплым воздухом. Тёплым и пахнущим. Я знала этот запах. Нитролак. Не строительный, не ремонтный – рабочий, живой, от недавно нанесённого слоя. Три часа ночи. Третий этаж бизнес-центра «Октябрь», северное крыло. По документам – пустующий склад. Я стояла в коридоре с фонариком в одной руке и этим чёртовым ключом в другой, слушала тишину за дверью и думала: вот ты и дошла, Галина Семёновна. *** Всё началось с объявления на столбе. Даже не на сайте – на обычном бумажном объявлении, которое кто-то приклеил у моего подъезда поверх рекламы натяжных потолков. «Требуется ночной сторож. Бизнес-центр, дежурство с 22:00 до 6:00. Опыт работы не обязателен. Пенсионерам – приоритет». Я срезала бумажку ножницами и убрала в карман халата. Потом два дня ходила мимо неё на столе.

В ночь с 2 на 3 февраля 1945 г. русское «УРА!» разорвало ночную тишину концентрационного лагеря Маутхаузен. Так начался побег 500 заключенных из 20-го блока, «блока смерти»… Концлагерь Маутхаузен был построен в 1938 г., сразу после аншлюса Австрии. Он представлял собой систему из центрального лагеря и почти 50 «филиалов» на территории бывшей Австрии. Первыми узниками стали австрийские коммунисты, социалисты и нежелательные политические преступники. Лагерю была присвоена самая высокая категория – № 3. Это подразумевало, что никто не должен выйти из него живым. В лагере среди заключенных ходила шутка о том, что единственный выход из Маутхаузена – труба крематория. Главный комендант лагеря подчинялся непосредственно Гиммлеру, охрану осуществляли эсэсовский отряд «Мертвая голова» и подразделение СД, а также гарнизон в несколько тысяч солдат. 20-й блок был построен на территории Маутхаузена в 1944 г. в целях выполнения приказа начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженными сила