«И жить еще надежде до той поры пока Атланты небо держат на каменных руках».
Ко дню рождения поэта Александра Городницкого (род. 1933).
Конечно же, он не только поэт, поскольку основной своей профессии никогда не изменял: Городницкий - один из ведущих российских учёных в области геологии и геофизики океана, доктор наук, профессор, академик РАН, автор более 250 научных работ, его именем названа малая планета солнечной системы и горный перевал. Но вот в одном из интервью на вопрос «каким вы хотели бы, чтобы вас запомнили потомки – поэтом, музыкантом или учёным», Городницкий ответил совершенно искренне: «Хотел бы, чтобы мои песни пели после меня».
…Солнечное Сашино детство закончилось 22 июня 1941 года - неудачная эвакуация из Ленинграда в Старую Руссу, прямо навстречу немецкой армии, возвращение под бомбежками обратно в город, в блокаду. В феврале 1942 года сгорел дом, не от бомбы или снаряда - соседка не смогла погасить печку-буржуйку, а тушить пожар никто и не пытался, тяжёлая невская вода - на вес золота, да и сил не было… Свои воспоминания о блокаде Александр Городницкий написал несколько десятков лет спустя:
Ветер злей и небо ниже…
Ветер злей и небо ниже
На границе двух эпох.
Вся и доблесть в том, что выжил,
Что от голода не сдох.
Что не лёг с другими рядом
В штабеля промёрзших тел,
Что осколок от снаряда
Мимо уха просвистел.
Мой военный опыт жалок,
В зиму сумрачную ту —
Не гасил я зажигалок,
Не стоял я на посту.
Вспоминается нередко
Чёрно-белое кино,
Где смотрю я, семилетка,
В затемнённое окно.
Вой снаряда ближе, ближе,
До убежищ далеко.
Вся и доблесть в том, что выжил.
Выжить было нелегко.
В апреле 1942 года по вскрывающемуся ото льда Ладожскому озеру в сумерках шли вереницы полуторок с погашенными фарами. За простреленными бортами под брезентом лежали изможденные маленькие ленинградцы, пережившие самую страшную зиму в своей жизни. Блокада закончилась и для Саши Городницкого, но в школу он не ходил ещё целый год - не мог встать на ноги по причине крайней дистрофии.
Практически сразу же после войны он начал писать стихи, причём самое первое стихотворение было про геологов, хотя об этой героической профессии мальчишка даже не задумывался - увлекался только литературой и историей. Но учиться всё-таки пошёл в Горный институт и никогда об этом не пожалел! Вступительные экзамены сдавать не понадобилось (Александр окончил школу с золотой медалью), но одно требование всё-таки осталось: прыжок с вышки в воду. Мало того, что холодный август был больше похож на октябрь, но будущий студент абсолютно не умел плавать… На вышку он всё же героически взобрался, поскользнулся на шаткой доске и сорвался вниз. «Прыжок» засчитали - путь в науку был открыт.
Александр Городницкий на демонстрации, Ленинград, 1954 год. ЛГИ. Фото: с официального сайта Александра Городницкого gorodnitsky.com
Почти вся жизнь Александра Городницкого прошла в экспедициях - Средняя Азия, Гиссарский хребет, Туруханский край, Игарка, Норильск, проведение океанических исследований в различных районах Мирового океана.
В 1958 году на Енисее появилось стихотворение «Снег», к которому Городницкий написал музыку и исполняет с тех пор на каждой авторской встрече. Но в то далёкое время песня как-то сама собой, без «дополнительного продвижения» пошла в народ, её знали и пели миллионы людей, причём автора почти не упоминали, как и при исполнении почти всех песен основоположника жанра бардовской песни Александра Городницкого.
Снег
Тихо по веткам шуршит снегопад,
Сучья трещат на огне.
В эти часы, когда все еще спят,
Что вспоминается мне?
Неба далекого просинь,
Давние письма домой…
В царстве чахоточных сосен
Быстро сменяется осень
Долгой полярной зимой.
Снег, снег, снег, снег,
Снег над палаткой кружится.
Вот и кончается наш краткий ночлег.
Снег, снег, снег, снег
Тихо на тундру ложится,
По берегам замерзающих рек
Снег, снег, снег.
Над Петроградской твоей стороной
Вьется веселый снежок,
Вспыхнет в ресницах звездой озорной,
Ляжет пушинкой у ног.
Тронул задумчивый иней
Кос твоих светлую прядь,
И над бульварами Линий
По-ленинградскому синий
Вечер спустился опять.
Снег, снег, снег, снег,
Снег за окошком кружится.
Он не коснется твоих сомкнутых век.
Снег, снег, снег, снег…
Что тебе, милая, снится?
Над тишиной замерзающих рек
Снег, снег, снег.
Долго ли сердце твое сберегу? —
Ветер поет на пути.
Через туманы, мороз и пургу
Мне до тебя не дойти.
Вспомни же, если взгрустнётся,
Наших стоянок огни.
Вплавь и пешком — как придется, —
Песня к тебе доберется
Даже в нелетные дни.
Снег, снег, снег, снег,
Снег над тайгою кружится.
Вьюга заносит следы наших саней.
Снег, снег, снег, снег…
Пусть тебе нынче приснится
Залитый солнцем вокзальный перрон
Завтрашних дней.
Александр Городницкий в экспедиции в Туруханском крае под Игаркой, 1960 год. Фото с официального сайта Александра Городницкого gorodnitsky.com
«Народность» песен Городницкого однажды сыграла с ним недобрую шутку, о чём поэт вспоминал потом с долей юмора:
«Несколько песен были написаны мною под прямым влиянием зековских песен. В их числе и «На материк», написанная в Туруханском крае в 1960 году. Уже на следующий год работяги из нашей геологической партии, выпив по какому-то поводу браги и спирта, запели “старые лагерные” песни и, к моему удивлению, спели “На материк”. Я был молод, глуп и тщеславен – немедленно заявил о своём авторстве. Вот этого-то нельзя было делать.
Их ответ на русский язык не переводился и свёлся к лаконичной форме: “Ещё раз скажешь, что твоя, - замочим”. Угроза была нешуточной – народ в тех краях подбирался серьёзный. “Да за такую песню, - кричали они мне, - надо всю жизнь, страдать в зоне!Чтобы фраер с материка такую песню придумал? Наша песня, и всегда была нашей, понял?”.
На материк
От злой тоски не матерись,
Сегодня ты без спирта пьян:
На материк, на материк
Идёт последний караван.
Опять пурга, опять зима
Придёт, метелями звеня.
Уйти в бега, сойти с ума –
Теперь уж поздно для меня.
Здесь невесёлые дела.
Здесь горы дышат горячо,
А память прошлого легла
Зелёной тушью на плечо.
Я до весны, до корабля
Не доживу когда-нибудь,
Не пухом будет мне земля,
А камнем ляжет мне на грудь.
От злой тоски не матерись.
Сегодня ты без спирта пьян:
На материк, на материк
Ушёл последний караван.
Вайгач. 1972 год. Фото с официального сайта Александра Городницкого gorodnitsky.com
Городницкий называет себя дуалистом по натуре, он нашёл своё призвание вроде бы в двух взаимоисключающих друг друга ипостасях - учёного и поэта, и обе личности яркие, талантливые и органичные. Ему и писалось лучше всего на палубах разнообразных военных, гражданских и научных судов, где он провел более тридцати лет жизни. Во время длительного похода на «Крузенштерне» в 1963 году Александр ностальгически вспоминал Эрмитаж, куда всегда ходил вместе с отцом. Родились стихи: «Когда на сердце тяжесть, и холодно в груди, к ступеням Эрмитажа ты в сумерки приди…», от которых автор был не в восторге и даже хотел выбросись черновик. Некоторое время спустя прочёл стихи ещё раз, и они неожиданно зазвучали - получилась песня «Атланты». Полвека спустя знаменитая песня, являющаяся одним из неофициальных гимнов Санкт-Петербурга, стала официальным гимном Государственного Эрмитажа.
Поэт уверен: «Стихи, конечно, важнее. Стихотворение написать сложнее. Мелодия обычно приходит сама. Поэтому необходим синтез: духовное соединение стихов и мелодий, которое образует интонацию. В авторской песне самое главное - это интонация».
И сегодня Городницкий продолжает писать стихи, а вот музыку к ним уже не подбирает. Поэта однажды спросили: может ли песня изменить мир? Ответ был таким: «К сожалению, нет. Хотя раньше мне казалось, что да».
С Ю. Визбором и В.Берковским. Грушинский фестиваль, 1977 Фото с официального сайта Александра Городницкого gorodnitsky.com
Песня полярных лётчиков
Кожаные куртки, брошенные в угол,
Тряпкой занавешенное низкое окно.
Бродит за ангарами северная вьюга,
В маленькой гостинице пусто и темно.
Командир со штурманом мотив припомнят старый,
Голову рукою подопрёт второй пилот.
Подтянувши струны старенькой гитары,
Следом бортмеханик им тихо подпоёт.
Эту песню грустную позабыть пора нам –
Наглухо моторы, как сердца зачехлены.
Снова тянет с берега снегом и туманом,
Снова ночь нелётная, даже для луны.
Лысые романтики, воздушные бродяги,
Наша жизнь – мальчишеские вечные года.
Прочь тоску гоните вы, выпитые фляги.
Ты, метеослужба, нам счастье нагадай.
Солнце незакатное и тёплый ветер с веста,
И штурвал послушный в стосковавшихся руках.
Ждите нас, невстреченные школьницы-невесты,
В маленьких асфальтовых южных городах.
(1959)
За белым металлом
В промозглой мгле – ледоход, ледолом.
По мёрзлой земле мы идём за теплом:
За белым металлом, за синим углём
За синим углём да за длинным рублём.
И карт не мусолить, и ночи без сна.
По нашей буссоли приходит весна,
И каша без соли – пуста и постна,
И наша совесть чиста и честна.
Ровесник плывёт рыбакам в невода,
Ровесника гонит под камни вода,
А письма идут неизвестно куда.
А в доме, где ждут, не уместна беда.
И если тебе не пишу я с пути,
Не слишком, родная, об этом грусти:
На кой тебе чёрт получать от меня
Обманные вести вчерашнего дня?
В промозглой мгле – ледоход, ледолом.
По мёрзлой земле мы идём за теплом:
За белым металлом, за синим углём.
За синим углем – не за длинным рублём.
(1960)
Паруса «Крузенштерна»
Расправлены вымпелы гордо.
Не жди меня скоро, жена, –
Опять закипает у борта
Крутого посола волна.
Под северным солнцем неверным,
Под южных небес синевой,
Всегда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.
И дома порою ночною,
Лишь только раскрою окно,
Опять на ветру надо мною
Тугое поёт полотно.
И тесны домашние стены,
И душен домашний покой,
Когда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.
Пусть чаек слепящие вспышки
Горят надо мной в вышине,
Мальчишки, мальчишки, мальчишки,
Пусть вечно завидуют мне.
И старость отступит, наверно, –
Не властна она надо мной,
Когда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.
(1962)
Атланты
Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерки приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
Держать его, махину,-
Не мёд со стороны.
Напряжены их спины,
Колени сведены.
Их тяжкая работа
Важней иных работ:
Из них ослабни кто-то -
И небо упадёт.
Во тьме заплачут вдовы,
Повыгорят поля,
И встанет гриб лиловый,
И кончится Земля.
А небо год от года
Всё давит тяжелей,
Дрожит оно от гуда
Ракетных кораблей.
Стоят они, ребята,
Точёные тела,-
Поставлены когда-то,
А смена не пришла.
Их свет дневной не радует,
Им ночью не до сна.
Их красоту снарядами
Уродует война.
Стоят они, навеки
Уперши лбы в беду,
Не боги - человеки,
Привычные к труду.
И жить ещё надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках.
(1963)
Донской монастырь
А в Донском монастыре –
Зимнее убранство.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Взяв метели под уздцы,
За стеной, как близнецы,
Встали новостройки.
Снятся графам их дворцы,
А графиням – бубенцы
Забубённой тройки.
А в Донском монастыре –
Время птичьих странствий.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Дремлют, шуму вопреки, –
И близки, и далеки
От грачиных криков –
Камергеры-старики,
Кавалеры-моряки
И поэт Языков.
Ах, усопший век баллад –
Век гусарской чести!
Дамы пиковые спят
С Германами вместе.
Под бессонною Москвой,
Под зелёною травой
Спит и нас не судит
Век, что век закончил свой
Без войны без мировой,
Без вселенских сует.
Листопад в монастыре.
Вот и осень, – здравствуй!
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Век двадцатый на дворе,
Тёплый дождик в сентябре,
Лист летит в пространство.
А в Донском монастыре
Сладко спится на заре
Русскому дворянству.
(1970)
Памяти Владимира Высоцкого
На Ваганьковом горят сухие листья.
Купола блестят на солнце – больно глазу.
Приходи сюда и молча помолись ты,
Даже если не молился ты ни разу.
Облаков плывёт небесная отара
Над сторожкой милицейской унылой,
И застыла одинокая гитара,
Как собака над хозяйскою могилой.
Ветви чёрные раскачивают ветры
Над прозрачной неподвижною водой,
И ушедшие безвременно поэты
Улыбаются улыбкой молодой.
Их земля теперь связала воедино,
Опоила их, как водкою, дурманом.
Запах вянущих цветов и запах дыма –
Всё проходит в этом мире безымянном.
На Ваганьковском горят сухие листья.
За стеной звонит трамвай из дальней дали.
Приходи сюда и молча помолись ты –
Это осень наступает не твоя ли?
(1980)
Соловки
Осуждаем вас, монахи, осуждаем.
Не воюйте, вы, монахи, с государем.
Государь у нас – помазанник божий.
Никогда он быть неправым не может.
Не губите вы обитель, монахи,
В броневые не рядитесь рубахи.
На чело не надвигайте шеломы, –
Крестным знаменьем укроем чело мы.
Соловки – невелика крепостица.
Вам молиться бы пока, да поститься,
Бить поклоны Богородице-деве, –
Что шумите вы в железе и гневе?
Не суда ли там плывут? Не сюда ли?
Не воюйте вы, монахи, с государем.
На заутренней отстойте последней, –
Отслужить вам не придётся обедни.
Ветром южным паруса задышали.
Рати дружные блестят бердышами.
Бою выучены царские люди, –
Никому из вас пощады не будет.
Плаха красным залита и поката.
Море Белое красно от заката.
Шёлка алого рубаха у ката,
И рукав её по локоть закатан.
Шёлка алого рубаха у ката,
И рукав её по локоть закатан.
Враз поднимется топор, враз ударит…
Не воюйте вы, монахи, с государем.
(1984)
Боюсь запоздалой любви
Боюсь запоздалой любви,
Беспомощной и бесполезной.
Так детских боятся болезней,
Сокрытых у взрослых в крови.
Боюсь запоздалой любви,
Щемящей её ностальгии.
Уже мы не станем другими,
Как годы назад ни зови.
Был потом посолен мой хлеб.
И всё же, уставший молиться,
Боюсь я теперь убедиться,
Что был я наивен и слеп.
Когда на пороге зима,
Высаживать поздно коренья.
Милее мне прежняя тьма,
Чем позднее это прозренье.
Боюсь непрочитанных книг,
Грозящих моим убежденьям,–
Так кости боится старик
Сломать неудачным паденьем.
(1987)
Памятник
Я обошёл все континенты света,
А город мой всё тот же с давних пор,
Там девочка, склонясь у парапета,
Рисует мост, решётку и собор.
Звенят трамваи, чаек заглушая,
Качает отражения вода.
А я умру, и «часть меня большая»
Не убежит от тлена никуда.
Моих стихов недолговечен срок.
Бессмертия мне не дали глаголы.
Негромкий, незапомнившийся голос
Сотрут с кассет, предпочитая рок.
Прошу другого у грядущих дней,
Иная мне нужна Господня милость, –
Чтобы одна из песен сохранилась,
Став общей, безымянной, не моей.
Чтобы в глухой таёжной стороне,
У дымного костра или под крышей,
Её бы пели, голос мой не слыша,
И ничего не зная обо мне.
(1988)
В старинном соборе
В старинном соборе играет орган
Среди суеты Лиссабона.
Тяжёлое солнце, садясь в океан,
Горит за оградой собора.
Романского стиля скупые черты,
Тепло уходящего лета.
О чём, чужеземец, задумался ты
В потоке вечернего света?
О чём загрустила недолгая плоть
Под каменной этой стеною, —
О счастье, которого не дал Господь?
О жизни, что вся за спиною?
Скопление чаек кружит, как пурга,
Над берега пёстрою лентой.
В пустынном соборе играет орган
На самом краю континента,
Где нищий, в лиловой таящийся мгле,
Согнулся у входа убого.
Не вечно присутствие нас на Земле,
Но вечно присутствие Бога.
Звенит под ногою коричневый лист,
Зелёный и юный вчера лишь.
Я так сожалею, что я атеист, —
Уже ничего не исправишь.
(1988)
Гражданская война
Клубится за окном пожара едкий чад, –
Не жаворонки в нём, а вороны кричат.
Голодная страна огнём обожжена, –
Гражданская война, гражданская война.
Гражданская война, гражданская война,
Где жизни грош-цена, и Богу грош-цена.
Дымится за межой неубранная рожь,
Где свой и где чужой, никак не разберёшь.
Гражданская война, гражданская война,
Где сыты от пшена и пьяны без вина.
Где ждать напрасный труд счастливых перемен,
Где пленных не берут и не сдаются в плен.
Гражданская война, гражданская война,
Земля у всех одна и жизнь у всех одна,
А пулю, что летит, не повернуть назад.
Ты думал – враг убит, а оказалось – брат.
И кровь не смоешь впредь с дрожащих рук своих,
И легче умереть, чем убивать других.
Гражданская война, гражданская война,
Будь проклята она, будь проклята она!
(1990)
Колымская весна
Потянуло теплом от распадков соседних,
Голубою каймой обведён горизонт.
Значит, стуже назло, мой седой собеседник,
Мы холодный с тобой разменяли сезон.
Нам подарит заря лебединые трели,
Перестанет нас мучить подтаявший наст.
Пусть болтают зазря о весеннем расстреле,
Эта горькая участь, авось, не про нас.
Станут ночи светлы, и откроются реки,
В океан устремится, спотыкаясь, вода.
Нам уже не уплыть ни в варяги, ни в греки.
Только сердце, как птица, забьётся, когда
Туча белой отарой на сопке пасётся,
И туда, где не знают ни шмона, ни драк,
Уплывает устало колымское солнце,
Луч последний роняя на тёмный барак.
Нас не встретят друзья, не обнимут подружки,
Не дождётся нас мать, позабыла семья.
Мы хлебнём чифиря из задымленной кружки
И в родные опять возвратимся края,
Где подушка бела и дома без охраны,
Где зелёное поле и пение птиц,
И блестят купола обезлюдевших храмов
Золотой скорлупою пасхальных яиц.
(1995)
Севастополь останется русским
Пахнет дымом от павших знамен,
Мало проку от битвы жестокой.
Сдан последний вчера бастион,
И вступают враги в Севастополь.
И израненный молвит солдат,
Спотыкаясь на каменном спуске:
- Этот город вернется назад -
Севастополь останется русским!
- Этот город вернется назад -
Севастополь останется русским!
Над кормою приспущенный флаг,
В небе мессеров хищная стая.
Вдаль уходит последний моряк,
Корабельную бухту оставив,
И твердит он, смотря на закат,
И на берег покинутый, узкий:
- Этот город вернется назад -
Севастополь останется русским!
- Этот город вернется назад -
Севастополь останется русским!
Что сулит наступающий год?
Снова небо туманное мглисто.
Я ступаю в последний вельбот,
Покидающий Графскую пристань,
И шепчу я, прищурив глаза,
Не скрывая непрошеной грусти:
- Этот город вернется назад -
Севастополь останется русским!
- Этот город вернется назад -
Севастополь останется русским!
Над приморьем гуляют ветра,
И волну нагоняя с Востока,
Севастополь - тебе брат с утра
Шлют приветы из Владивостока.
И конечно-же каждый здесь рад,
Что уже нет причин для дискуссии,
Севастополь вернулся назад -
И отныне всегда будет русским!
(2007)
#александргородницкий #авторскаяпесня
Комментарии 8
НЕ ДОЖИВАТЬ, А ЖИТЬ!
...ЕщёНе доживать мне хочется, а жить,
Поскольку жизнь и в старости прекрасна,
И не скулить о юности напрасно,
Мальчишескую вспоминая прыть.
Хочу смотреть я, как бежит вода,
Как в синем небе вспыхивают чайки,
И радоваться снова хлебной пайке,
Как в давние блокадные года.
Мне хочется, пока хватает сил,
Свою былую вспоминая цену,
Под шум оваций выходить на сцену,
Пока свои я песни не забыл.
Мне хочется не доживать, а жить.
День смерти не хочу я знать заране,-
Пусть разом оборвётся эта нить,
Не вызывая всхлипов и рыданий.
Вновь огибать хочу земную ось,
На судне в атлантическом тумане.
Пускай меня схоронят в океане,
Как дважды мне увидеть довелось.
Неумолимым временем влеком,
Со стороны я сам себя не вижу,
Как те мои ровесники, кто выжил,
Беспомощным и жалким стариком.
Хочу опять работать день-деньской,
Их горькую не разделяя участь,
Бессонницею старческой не мучась,
Ночь коротать за трудною строкой.
И не сумев к утру её найти,
Смотреть с улыбкой в светлое оконце,
И ра
НЕ ДОЖИВАТЬ, А ЖИТЬ!
Не доживать мне хочется, а жить,
Поскольку жизнь и в старости прекрасна,
И не скулить о юности напрасно,
Мальчишескую вспоминая прыть.
Хочу смотреть я, как бежит вода,
Как в синем небе вспыхивают чайки,
И радоваться снова хлебной пайке,
Как в давние блокадные года.
Мне хочется, пока хватает сил,
Свою былую вспоминая цену,
Под шум оваций выходить на сцену,
Пока свои я песни не забыл.
Мне хочется не доживать, а жить.
День смерти не хочу я знать заране,-
Пусть разом оборвётся эта нить,
Не вызывая всхлипов и рыданий.
Вновь огибать хочу земную ось,
На судне в атлантическом тумане.
Пускай меня схоронят в океане,
Как дважды мне увидеть довелось.
Неумолимым временем влеком,
Со стороны я сам себя не вижу,
Как те мои ровесники, кто выжил,
Беспомощным и жалким стариком.
Хочу опять работать день-деньской,
Их горькую не разделяя участь,
Бессонницею старческой не мучась,
Ночь коротать за трудною строкой.
И не сумев к утру её найти,
Смотреть с улыбкой в светлое оконце,
И радоваться женщине и Солнцу,
Что освещают мне конец пути.