Женские романы о любви

До обеда Бушмарин работал как обычно. Он зашел в хирургическое отделение, переоделся, прошел в палаты. Сделал обход, проверил послеоперационных, поговорил с сестрами. Движения были точными, слова – краткими, взгляды на карты – быстрыми и цепкими. Он не отвлекался на посторонние мысли. Решение было принято еще ночью, и с тех пор внутри него установилась кристальная ясность. Никаких сомнений и глупой, ненужной рефлексии. Только план. Та самая, единственно возможна в сложившихся обстоятельствах, последовательность действий, которую оставалось выполнить. Несколько раз военврач ловил на себе внимательные взгляды медсестер и врачей – они что-то чувствовали, хотя он держался обычно. Но что значит «обычно» для человека, который вчера бросил пациента, нуждавшегося в срочной медицинской помощи? Для человека, который сегодня разговаривал с заведующим, как с чужим и притом порой весьма высокопарно? Да, Гусар это осознавал. Только все это уже не имело значение. Теперь «обычного» для него не сущест

Воронцов посмотрел на Веру. Та пожала плечами, мол, не я звала, девушка сама пришла, и в этом жесте было и некоторое сомнение, и нежелание спорить с тем, что уже случилось. – Ладно, – сдался участковый, и в голосе прозвучало что-то похожее на усталость от постоянных неожиданностей, которые последние дни сыпались на него со всех сторон. – Но в лес пойдете только с нами. И слушаться беспрекословно. Иначе отправлю обратно. – Договорились. Они собрались неспешно – сказывался опыт и понимание, что в дороге каждая лишняя минута спешки на сборах оборачивается потом часами на морозе. Воронцов взял с собой рацию, фонари, веревку, лопату – на всякий случай, хотя сам, возможно, не мог бы объяснить, какой именно случай имел в виду. Вера налила чай в самый большой термос, наделала бутербродов, прихватила еще несколько ломтей хлеба и сырых картофелин – мало ли, может, придётся запечь. Катя молчала, держалась рядом, но в глаза не смотрела, и это невнимание было каким-то слишком нарочитым, словно она

Ночь Вера провела без сна, хотя к этому ей было не привыкать. В последние дни тревога стала её постоянной спутницей, но сегодня это чувство обрело особую остроту – казалось, она приближается к чему-то, что необратимо изменит всё вокруг. Карта лежала перед ней на столе, придавленная кружкой, чтобы не улетела от случайного сквозняка. Рано утром, даже не позавтракав, Воронцов уехал в район – договориться о подкреплении на завтра, проверить архивы, сделать всё по-умному, как он выразился, прежде чем сунуться в глухомань с непонятно чем. А Вера сидела и смотрела на дрожащие линии, нарисованные полвека назад рукой человека, который знал, что его убьют. Карандаш местами выцвел, бумага пожелтела по краям, но ориентиры оставались разборчивыми – каждый изгиб реки и отметка, оставленная торопливой, но твердой рукой. Петр Кольцов. Отец бабы Маши. Лесник, который нашел что-то в лесу и заплатил за это жизнью. Он успел спрятать карту в коробочку, а коробочку – в Строгановке. Знал, что рано или поздно

Они подошли к первой кровати. Там лежал молодой парень, солдат армии Мали. Пулевое ранение бедра. Он был в сознании, смотрел настороженно, но без страха – военная выучка брала свое. Повязка на бедре была чистой, без просачивания. «Значит, кровотечение не открылось, и всю предыдущую работу молодые хирургии выполнили правильно, – отметил про себя Креспо и улыбнулся. – Боже, рассуждаю, как будто мне пятьдесят». – Может, Хадиджу позвать? – неуверенно предложила Лера. – Иначе как мы с ним будем разговаривать? – Она сегодня очень много работала, пусть отдохнет, – ответил Рафаэль. – Уж имя-то мы и так сможем узнать. Он наклонился к солдату, ткнул себя в грудь, медленно, чтобы тот понял: – Рафаэль. Потом указал на Ардатова: – Семён. Дальше на невесту, выжидающе глядя на солдата: – Лера. Потом указал на самого солдата, вопросительно подняв бровь. Тот кивнул – понял. Ткнул рукой в грудь: – Сумейлу. Потом показал на своего сослуживца на соседней койке: – Модибо. Подумав, показал пальцем на девуше

…сняла с щенка ошейник. Кожаный, с медными заклепками, дорогой. Пёсель не сопротивлялся, только повернул голову, когда пряжка щелкнула. Женщина сунула вещь в сумку, поднялась и вышла. Не попрощалась и даже не посмотрела на теперь уже бывшего домашнего питомца. Дверь закрылась. Щенок сидел в переноске и некоторое время смотрел на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на меня. Хвост, который до этого махал, опустился и замер. Кажется, он понял, что только что произошло. Его бросили. От него отказались. – Ну, – сказал я с улыбкой. – Здравствуй. Хвост несчастного пёселя дёрнулся, дернулся раз, другой, потом снова замер. Я открыл переноску, вытащил его, поставил на пол. Он стоял, не двигаясь, опустив голову, и в этой позе было что-то такое, от чего у меня заныло под ложечкой. Не от жалости даже – от узнавания. Приходилось видеть таких собак. Тех, кого только что оставили. У них всегда одинаковое выражение – не страх, не боль, а именно непонимание. Они ждут, что сейчас что-то произойдет, что

Я разбирал инструменты после утреннего приема, когда медсестра просунула голову в дверь и сказала: – Там женщина со щенком. Просит лично вас. – Лично меня? Интересно… Что со щенком? – Не сказала. – Зови. Я отложил зажим Кохера, который крутил в руках, и вытер пальцы спиртовой салфеткой. Женщина вошла в кабинет через минуту, но двигалась так, будто преодолела длинный коридор за три секунды. Она видимо была из тех, кто входит стремительно, но при этом успевает оглядеть помещение, оценить каждую деталь и сделать выводы. Судя по выражению лица, они оказались неутешительными. На руках она держала переноску. Пластиковую, дешевую, с защелкой, которая держалась на честном слове и куске проволоки. Из короба торчала голова – несоразмерно крупная, с челюстью, которая будто жила своей жизнью, потому как непрестанно двигалась туда-сюда и ушами, одно из которых стояло вертикально, другое висело тряпкой. Глаза – черные, блестящие, с той степенью любопытства, которая бывает только у щенков и у очень с

На следующий день после того, как военврач Бушмарин отказался оперировать роженицу, никому не пожелав объяснять причин своего поведения, его после утренней планерки попросил остаться заведующий хирургическим отделением Дмитрий Соболев. Планерка в тот день прошла как обычно – сжато, по-военному, без лишних слов. Полковник Романцов, начальник госпиталя, озвучил сводку за сутки: сколько поступило, сколько прооперировано, кого отправили в тыловой госпиталь, кого выписали в часть. Говорил он сухо, глядя поверх голов, и ни разу не посмотрел в сторону Бушмарина, стоявшего в третьем ряду среди других хирургов. Гусар тоже не смотрел на него. Стоял с каменным лицом, глядя куда-то в стену, и только пальцы, сцепленные за спиной, были крепко сжаты. Так словно он мечтал сжать их в кулак, но не делал этого. Когда планерка закончилась, медработники потянулись к выходу. Кто-то торопился в отделение, кто-то – отдыхать после смены, кто-то – в столовую, чтобы успеть перекусить, пока не началась очередная

Буран не любил пользоваться старыми связями. За последние лет десять он старательно выстраивал образ легального бизнесмена: спонсировал социальные проекты, встречался с чиновниками на благотворительных вечерах. Многие знали, кто он на самом деле, и заискивали, старались услужить. Другие, напротив, боялись и держались подальше. Так или иначе, влияние у авторитета было очень большим, и в городе власть имущим это было прекрасно известно. Старые связи, считал Буран, они как старые раны: дают о себе знать, когда нужно решить вопрос быстро и без лишней огласки. Он дождался, пока Тальпа уедет отвозить деньги, и прошел в свой кабинет. Там, в мощном современном сейфе, вмурованном в стену за книжным шкафом, который вытащить оттуда можно было, только разрушив эту часть особняка, хранилось то, что он называл «страховкой». Не деньги и не ценности. Номера телефонов. Немногие. Записанные от руки на пожелтевших листках, которые он помнил наизусть, но продолжал хранить, как ритуальный предмет. Он выбр

Вера подошла ближе. В яме что-то блестело. Она нагнулась, разгребла снег – маленькая металлическая коробочка, старая, проржавевшая. Углы погнуты, на крышке проступила зеленая окись. – Откройте, – сказала она взволнованным голосом. – У меня руки замерзли, пальцы не слушаются. Михалыч взял коробочку. Покрутил в руках, взвесил на ладони. Попытался открыть – крышка не поддалась. – Замок. Надо же, и здесь тоже. Нужен ключ. – Тот самый? Золотой? – удивилась Вера. – Может быть. Женщина смотрела на коробочку. Сжимала и разжимала пальцы в варежках – от холода и от того, что сердце колотилось. Еще одна таинственная находка. «Это Строгановка просто мечта копателей, – подумала Вера. – Их бы сюда с металлодетекторами и прочим оборудованием. Представляю, сколько бы интересного нашли! Удивительно, почему они до этого места еще не добрались». – Надо Воронцову показать, – сказала она. – А то обидится на нас за самодеятельность. Я обещала его в курсе держать. – Надо, – нехотя согласился Михалыч. Видимо,

В доме у бабы Маши пахло травами и старостью. Этот запах был здесь постоянным, въевшимся в брёвна сруба, в половицы, в выцветшие занавески на окнах. Травы висели пучками под потолком, лежали в холщовых мешочках на полках, источая терпкий, чуть горьковатый аромат. А старость пахла иначе – натопленной печью, давно не беленными стенами, чем-то томительным и терпеливым, что накапливается годами, когда жизнь замирает в ожидании редких гостей. Вера сидела за столом, сжимая в руках горячую кружку, и смотрела, как хозяйка собирается с мыслями. Баба Маша молчала долго – настолько, что Вера уже начала думать, не зря ли пришла. Старуха сидела напротив, сухая, сгорбленная, но с цепким, ясным взглядом, который, казалось, видел не только Веру, но и что-то далекое, ушедшее глубоко в прошлое. Пальцы ее перебирали ткань рушника, губы шевелились беззвучно – она словно разговаривала сама с собой, примеряясь, с чего начать. – Отца моего Петром звали, – наконец заговорила старуха. Голос у нее оказался неож