Женские романы о любви

Вскоре рассуждать на отвлечённые темы стало некогда. Военврачи нырнули за солдатом в дверной проём сильно повреждённого дома, быстро спустились по крутой бетонной лестнице и оказались в просторном подвале, который бойцы успели превратить в импровизированный медицинский пункт. Несколько светодиодных фонарей, подключённых к автомобильному аккумулятору, освещали помещение ровным белым светом, и его вполне хватало, чтобы работать. Провожатый показал докторам, куда им идти: у дальней стены находились двое раненых. Первый лежал на армейских носилках. Его плечо было туго перебинтовано, а грудная клетка закрыта объёмной давящей повязкой, через которую уже проступали свежие алые пятна. Несмотря на тяжёлое состояние, он оставался в сознании, внимательно следил за вошедшими врачами и, судя по выражению лица, из последних сил пытался сохранять самообладание. Второй лежал на расстеленном куске брезента. Повреждённая нога была надёжно зафиксирована, выше раны находился жгут, наложенный достаточно гр

Военврач Жигунов только-только успел снять перчатки после операции, во время которой пришлось извлекать из тела бойца обломок лопасти ударного дрона, когда дверь операционной распахнулась, и снаружи показался Сальников. Комбат выглядел непривычно бледным, словно за последние полчаса успел прожить ещё один тяжёлый день, однако в его мимике не чувствовалось ни суеты, ни растерянности. Он был собран до предела, а в его взгляде Денис безошибочно прочитал то, что за последние недели научился распознавать с первого мгновения: срочный вызов, тяжёлая ситуация и отсутствие даже нескольких лишних минут на раздумья. За спиной комбата стоял запыхавшийся связист, явно только что примчавшийся от радиостанции. Его грудь тяжело вздымалась после бега, на висках выступили капли пота, а в руках он всё ещё сжимал гарнитуру. Сам Сальников держал планшет с открытой оперативной картой, испещрённой условными обозначениями и отметками подразделений. Одного взгляда на экран оказалось достаточно, чтобы Денис пон

Она длилась всего несколько секунд, но показалась мне бесконечной. Я слышала лишь ровное, глубокое дыхание Матильды Яновны. Казалось, она пыталась осмыслить услышанное, сопоставить его с тем, что знала раньше, и найти слова, которые в такую минуту вообще могли прозвучать уместно. – Это ужасная новость... – наконец тихо произнесла она. В её голосе звучала неподдельная скорбь. – Я знала, что он болен, но всё равно надеялась, что у него ещё есть время. Такие люди почему-то всегда кажутся вечными. Кажется, будто они будут рядом ещё долгие годы, и только в такие моменты понимаешь, насколько ошибочным было это ощущение. Она ненадолго замолчала, а затем продолжила уже спокойнее: – Я не была лично знакома с Алексеем Евграфовичем, но прекрасно знаю, сколько он сделал для нашей страны. И особенно для «Рубежа». Без него наш центр, скорее всего, так и остался бы красивой идеей на бумаге. Он понимал значение этого проекта лучше многих чиновников, отвечавших за здравоохранение. Именно поэтому до пос

Я понимала, что сама не смогу проводить Алексея Евграфовича в последний путь. Но знала и другое: вместе с теми цветами на его могилу лягут моя благодарность, моё уважение и память, которую уже не сможет стереть ни время, ни расстояние. Это были не просто слова, которыми принято утешать себя в минуты потери. Я действительно чувствовала, что часть моей жизни, связанная с этим человеком, останется там навсегда – среди живых цветов, влажной земли и короткой минуты молчания, которую разделят те, кому он был дорог. Мысленно поблагодарив Кудрина, я медленно положила трубку. Несколько секунд продолжала сидеть неподвижно, глядя в одну точку. На душе действительно стало немного легче. Теперь я знала, что на прощании с Алексеем Евграфовичем будет человек, который возложит цветы от моего имени. Это было немного, но хотя бы так могла выполнить свой последний долг перед человеком, который столько лет был рядом, поддерживал меня в самые трудные моменты и никогда не требовал благодарности за то добро,

Вечером, когда я заканчивала накрывать на стол, в прихожей хлопнула входная дверь. По шагам сразу стало понятно, что Алексей Сергеевич вернулся не один. Второй голос звучал громче, свободнее, будто его хозяин привык входить в любой дом так, словно уже им владел. Я вытерла руки полотенцем и вышла из кухни. Рядом с Никольским стоял высокий мужчина в безупречно сидящем дорогом костюме. Он держался уверенно, почти вызывающе, а в его лице было что-то неприятное – не внешность, а выражение глаз. Такие люди смотрят не на человека, а оценивают его, как предмет, пытаясь понять, будет он полезен или нет. Достаточно было одного взгляда, чтобы внутри всё невольно сжалось. Симпатии к нему я не испытала с первой секунды. – Добрый вечер, – спокойно поздоровалась с незнакомцем. – Здравствуйте, – ответил он. Его взгляд задержался на моём лице, затем медленно скользнул ниже, без всякого смущения. Он даже не пытался скрыть своего интереса. Казалось, ему было совершенно безразлично, замечаю ли эту бесцере

К вечеру уже стало окончательно известно, что конвой, согласно обоюдному решению командиров Ковалёва и Соломатина, отправится завтра рано утром, ровно в шесть часов, когда на востоке появляется нежно-голубая полоса – предвестник восхода солнца. Для шеф-повара госпиталя, где остановились водители вместе с охраной, это означало подъём в половине четвёртого утра и готовка горячего завтрака, чтобы до следующего приёма пищи, который будет состоять из сухпайков, продержаться на ногах. Но спать до привычных 07:00 утра точно никто не собирался, поскольку все, кто оставался в ТЦ и на базе, понимали: конвою предстоит преодолеть почти 2000 км преимущественно по враждебной территории. Вероятно, часть пути придётся преодолевать с боями, потому что дорога через пустыню никогда не была безопасной, а сейчас, когда бандиты были особенно озлоблены из-за грамотных действий местной армии и АК, риск значительно увеличился. Полковник Ковалёв каждый день внимательно изучал сводки, понимая, что вооружённый ко

Рубцова относилась к нему с неизменной сдержанностью. К психологам вообще она всегда испытывала недоверие, считая их профессию чем-то средним между красивой теорией и бесполезной болтовнёй. Ей казалось, что большинство человеческих проблем решаются дисциплиной, работой и временем, а не разговорами о чувствах. Однако справедливости ради она признавала: Художников отличался от тех специалистов, которых ей доводилось встречать раньше. Он никогда не навязывал своё мнение, не пытался казаться мудрее остальных и не разбрасывался громкими диагнозами. Более того, результаты его работы она видела собственными глазами. И хотя убеждений своих не изменила, профессиональное уважение к нему всё же испытывала. – Здравия желаю, Таисия Петровна, – негромко произнёс Гоген, аккуратно прикрывая за собой дверь. Голос у него был спокойным, с мягкими интонациями человека, привыкшего ежедневно разговаривать с тревожными людьми. – Разрешите? – Разрешаю, – коротко ответила Рубцова и кивнула на стул напротив. –

После того как генерал-майор Хохлов закончил разговор, Рубцова ещё несколько секунд стояла неподвижно, прижимая телефонную трубку к уху, хотя в ней уже давно звучали короткие гудки. Она их не слышала. В сознании всё ещё отдавался тяжёлый, властный голос заместителя командующего направлением – хорошо поставленный командирский голос человека, привыкшего отдавать приказы, а не выслушивать объяснения. Он повышал тон, но не переходил на крик, при этом каждое его слово звучало как окончательный вердикт, не оставляющий места ни сомнениям, ни возражениям. Хохлов говорил долго – почти пять минут. За всё это время Рубцова произнесла лишь несколько положенных по уставу фраз: «Так точно», «Никак нет», «Приняла». Всё остальное время она молча стояла навытяжку перед собственным рабочим столом, крепко сжимая телефонную трубку так, что пальцы побелели. Казалось, она находилась не в своём кабинете, а на ковре у строгого начальника, который уже вынес решение и теперь лишь зачитывал обвинительное заключ

Понедельник. Я не знаю ни одного человека, которому был нравился этот день недели. Может, он вдохновляет исключительно трудоголиков, для которых пребывание дома целых два дня без привычных занятий и коллектива вокруг – страшная мука. Все остальные, глядя на календарь и видя, что сегодня понедельник, морщатся или тяжело вздыхают. Будильник зазвенел в шесть утра, и я почувствовала, как всё тело протестует против того, чтобы вставать. Перевернулась на другой бок, прикрыла голову подушкой, но звук не унимался. Он проникал сквозь вату сна, настойчивый, требовательный, и я знала, что если сейчас не встану, то просплю ещё час, а потом буду бегать по дому в панике. К тому же мне очень не хотелось подводить ни своего работодателя, ни Диану, которая уже привыкла к моим завтракам. Пришлось открыть глаза и посмотреть на экран телефона. Шесть ноль-пять. На улице было темно, за окном лежал снег, и я знала, что сегодня будет долгий день. Села на кровати, провела рукой по лицу и почувствовала, как уст

Разобравшись с местом для проведения церемонии, Рафаэль Креспо вместе с Харитоновым вернулись в госпиталь. Лера из чисто женского любопытства сунулась было к жениху, чтобы поинтересоваться, зачем они на самом деле ездили. Но испанец отрицательно помотал головой и с важным видом сказал: «Прости, милая. Я не могу тебе сказать. Это врачебная тайна. Если хочешь, спроси нашего главврача». И начальнице госпиталя ничего не оставалось, как пожать плечами. Она уже давно убедилась в том, что Харитонов человек принципиальный. Покинув Леру, Креспо продолжил реализацию своего секретного плана. Он обошёл ещё нескольких человек, приглашая их сегодня вечером на церемонию. Среди них были советник Ветер и эпидемиолог Надя Шитова, Хадиджа, охранник Бонапарт, которому предстояло не наблюдать за тем, как делается предложение, а охранять присутствующих. То есть выполнять свои прямые обязанности. Также Рафаэль позвал трёх девушек из числа местных помощниц, которые были с ними с самого начала: Зизи, Розалин и