Женские романы о любви

– Не знаю, что делать, – сказала Катя, вытирая глаза. – Я запуталась. Ты хороший, Андрей. Ты самый лучший. Я не хочу тебя терять. Но и… не могу просто вычеркнуть эти годы. Они часть меня. – Понимаю. Поэтому и приехал. Давай сделаем так, – он говорил медленно, потому что слова приходили прямо сейчас, рождались из воздуха и боли. – Пока Сергей жив, ты можешь его навещать. Я не буду препятствовать. Он твой... кто бы он тебе ни был. Но жить мы будем вместе, ради Максимки. А когда всё… закончится, решим окончательно. Может, останемся вместе. Может, разойдёмся. Но сейчас не время для развода. И так слишком много боли. Катя смотрела на него с изумлением и облегчением. Она ожидала скандала, криков, изгнания, а получила странное, мучительное, но всё-таки разрешение. – Ты правда так думаешь? – робко спросила. – Правда. Я много думал эти два дня. И понял: месть – это не выход. Если бы я хотел мстить, дал бы Сергею утонуть в озере. Но этого не сделал. Значит, что-то во мне ещё живо. – Андрей… – Не

Переезд в начале мая оказался на редкость удачной затеей. Деревья только-только распустили листву – молодую, клейкую, неестественно яркую на фоне еще серого неба. По поселку «Сосновый берег» разносился запах черемухи и сирени. Газоны зеленели той самой первой травой, которую хочется трогать руками. Нанятые грузчики – солидные, в фирменных жилетках и бейсболках, – ворчали негромко, но умело перетаскивали вещи. Мебель молодые люди решили часть забрать с собой, часть оставить, – не тащить же в дом то, что давным-давно устарело. Было решено, что насчёт того, сдавать освободившуюся жилплощадь или продавать, они подумают чуть позже. В конце концов, торопиться было некуда: на банковском счету у доктора Званцевой находилась внушительная сумма, спасибо почившей тётушке. К этим же деньгам вскоре должны были добавиться и другие: вырученные за продажу поместья и страховая выплата за сгоревший дом. Мария все-таки решила в Хортон не возвращаться. Этот город после тех событий, которые пришлось там пе

Сухой отхлебнул безвкусный растворимый кофе из пластикового стаканчика и уставился на информационное табло над стойкой регистратуры. Кофе был отвратительным – горьким, пережжённым, с каким-то химическим послевкусием, какое бывает только у автоматного пойла. Киллер отметил это про себя, ничем не выдав неудовольствия. Так, словно не замечал вкуса. Его лицо было спокойным, даже отрешённым. Но голова работала в эти минуты, как компьютер, загруженный сложной задачей. Яровая здесь, это первое. Он не видел, как её сюда доставили, но сомневаться не приходилось: сегодня в городе дежурной была клиника имени Земского. Операция, судя по тому, что персонал не бегал нервно, а двигался размеренно и даже буднично, прошла успешно. Значит, объект остался жив. Это второе. Теперь ему, Сухому, предстояло закончить работу. Закончить любой ценой. Потому что ещё одного провала Буран не простит. Это третье и последнее. Киллер сознавал, что доступ в отделение ограничен. Полиция уже, скорее всего, пока он сюда д

Алексей Николаевич Ветлугин приходил дважды за эти три дня. В первый раз он принёс книгу – томик стихов поэта Лермонтова, в кожаном переплёте, с потёртыми уголками и пожелтевшими страницами, пахнущими старым книжным шкафом и воском. Анна когда-то читала эти стихи в Покровском, в библиотеке покойной Елизаветы Петровны, где книжные полки тянулись от пола до потолка и где можно было спрятаться от всего мира. Теперь, взяв книгу в руки, проведя пальцем по корешку, открыв наугад страницу, девушка испытала странное, щемящее чувство, будто время свернулось в кольцо, и вот она снова сидит у окна в своей маленькой комнатке в Покровском, читает и ни о чём не тревожится, не знает ни о побегах, ни о погонях, ни о Льве Константиновиче, который ещё не вернулся тогда из Петербурга. В её жизни всё тихо, спокойно и только немного грустно оттого, что где-то далеко живёт её единственный близкий человек – батюшка. Ветлугин не стал задерживаться. Заметив, с какой радостью девушка приняла его подарок, но тут

Они вышли во двор, где уже вовсю кипела работа. Возле школы развернули второй генератор – чадящий, громкий, но дающий свет и надежду. Сюда же откуда-то приехал Бог проводов Андрон Богомазов, в наушниках и с вечно сползающими на нос очками. Вчера его аппаратуру впопыхах увезли на какой-то склад, а сегодня он вернулся с частью её и теперь сосредоточенно оборудовал в одном из помещений школы временный пункт связи, бормоча себе под нос что-то про помехи и частоты. Креспо подошёл к нему, поздоровался. Андрон радостно приветствовал молодого доктора и пояснил: здесь практически не работает сотовая связь, раций на всех не хватает, к тому же большая часть при отходе оказалось или потеряна, или повреждена. Починить еще можно, но для этого нужно время и запчасти, а ни первого, ни второго нет. Поэтому Митрофан Петрович распорядился оборудовать временный пункт, чтобы работать по стационарной связи, и у него с госпиталем был постоянный контакт. Рафаэль обратил внимание, что пока Бог проводов говорил

Андрей напрягся. Внутри у него все сжалось в ожидании нового удара. – Я болен, – сказал Сергей и через паузу пояснил: – У меня рак. Диагноз поставили полтора месяца назад. Четвертая стадия. Неоперабельно. Врачи дают от силы полгода. Андрей откинулся на спинку кресла. Вот оно, значит, как. Не совесть замучила. Страх смерти заставил исповедаться. Захотелось уйти с чистой совестью, облегчить душу перед концом. Хорошо устроился. – Понятно, – проговорил Андрей. – Решил перед смертью очистить карму. – Я не жду прощения, – ответил Сергей. – Не в этом дело. Я хочу, чтобы ты знал правду, прежде чем... прежде чем меня не станет. Чтобы тебе не пришлось узнавать её потом, когда уже ничего не спросишь и не скажешь. Ну, или… – он горько усмехнулся, – когда некому станет лупить по физиономии. – Снова стал серьёзен. – Я знаю, это эгоистично. Но другого шанса не будет. Решил не откладывать, пока совсем не слягу. – Ты ей сказал? Кате? – Нет. Ей не говорил. И не скажу. Сам понимаешь, зачем ей это знать.

К вечеру у меня разболелась голова, и я попросил дать мне что-нибудь. Пришла медсестра, но вместо таблетки сделала укол. Он подействовал удивительно быстро – буквально через пару минут после того, как медработник, немолодая женщина с добрыми, усталыми глазами и накрахмаленным до хруста колпаком на голове, бесшумно вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, я стал отключаться. Лекарство растеклось по венам приятным, обволакивающим теплом, и мне вдруг стало так спокойно, как не было уже очень давно, может быть, с самого детства. Боль, которая до этого пульсировала где-то в затылке и давила на виски тупым, ноющим обручем, куда-то ушла, растаяла, словно её и не было вовсе. Я устало опустился на жёсткую больничную койку, закинул руки за голову, чувствуя, как подушка приятно холодит затылок через тонкую наволочку, и погрузился в приятные, обволакивающие, как тёплое одеяло, воспоминания. Перед моим внутренним взором, словно кадры старой доброй киноплёнки, проступило прошлое лето. Август, самый

Володарский замер. Руки его, намыленные до локтей, остановились. Вода всё текла из крана, с шипением разбиваясь о раковину, но доктор не замечал этого. Он медленно повернул голову, и в его глазах отразилось изумление, словно услышал нечто совершенно невероятное. – Яровая? – переспросил он. – Да. Следователь, которая вместе со своим напарником Климом Багрицким в своё время немало нервов попортила Элли Печерской. Та самая Алла Александровна, Борис Денисович. Я её сразу узнал. Видел несколько раз, когда они с Багрицким приходили к нам в отделение кошмарить по разным поводам. Всё искали, к чему бы придраться и завести на Печерскую уголовное дело. Ух, не просто нам тогда пришлось. – Да она и теперь похлеще любой змеи подколодной, – задумчиво произнес Володарский. – А теперь-то она что натворила? – Помнишь нашу медсестру Березку? Так вот, Яровая упекла её в СИЗО. – Да ладно, а зачем? Насколько я помню, Светлана была ответственным сотрудником. – И была, и остается. Но Алле Александровне для ч

Сухой прошел в кабинет. Буран, как всегда, сидел у камина. Он курил сигару, и сизый дым поднимался к потолку, слоился в свете настольной лампы, создавая причудливые, зловещие фигуры. Увидев Сухого, авторитет вынул сигару изо рта и положил ее на край хрустальной пепельницы. – Ну? Киллер стоял посреди комнаты, чувствуя, внутри всё сжимается. Он знал: сейчас каждое слово может стать для него последним. Но врать авторитету было еще опаснее, чем говорить правду. Её можно подать под правильным соусом. Ложь, вскрывшаяся позже, как правило, не прощается. – Она жива. Я тяжело ранил её, устранить не успел: возник свидетель. Мне пришлось уйти. Буран молча посмотрел на него. В камине потрескивали дрова, выстреливая снопами оранжевых искр. Тишина стояла такая, что Сухому казалось, будто он слышит стук собственного сердца – размеренный, глухой, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды его жизни. – Значит, не получилось, – произнес наконец владелец особняка. Голос его был пугающе спокое

Прошло три дня после ярмарки, и жизнь в доме Прасковьи Ивановны понемногу входила в свою новую, пока ещё неустойчивую и зыбкую колею. Эти дни тянулись медленно, без особенных событий, без тревожных вестей, но с ощущением, что затишье обманчиво, и рано или поздно тишина прервётся чем-то недобрым. Анна почти не выходила на улицу, разве что по вечерам, когда на старый купеческий город опускались густые, лиловые сумерки и редкие прохожие торопились по домам, кутаясь в воротники и не глядя по сторонам. Тогда, накинув на плечи старый полушалок Прасковьи Ивановны, она набирала воды из колодца, вырытого в глубине двора, набирала поленьев в дровянике, а потом, поддавшись внезапному чувству, потихоньку подходила к калитке, отворяла её и на мгновение замирала, вглядываясь в темноту переулка. Там было тихо. Ни подозрительных теней, ни шороха чужих шагов, ни приглушённых голосов, которые могли бы выдать присутствие незваных гостей. Только ветер гулял меж заборов, завывал в щелях и где-то вдалеке, н