«Ребята, нам крышка» — из дневника погибшего младшего лейтенанта

Перед вами — фрагменты фронтового дневника младшего лейтенанта Олега Овсянникова. Эти записи были опубликованы в книге Сергея Михеенкова «Взвод, приготовиться к атаке!.. Лейтенанты Великой Отечественной. 1941–1945».
Автор дневника не дожил до Победы: в 1943 году он погиб на фронте. Его последний путь оборвался под Жиздрой — тогда прифронтовым селом, а сегодня районным центром Калужской области.
Ниже — литературно обработанные записи из его дневника.
14 апреля 1943 года. Деревня Соболевка.
Всё случилось стремительно и с какой-то дурацкой простотой. С утра в траншеи пожаловал офицер из полкового штаба, зачитал приказ: батальону наступать на высоту и прилепившуюся к ней деревню.
Ту самую, что хорошо просматривалась с нашей позиции. От неё мало что осталось: несколько уцелевших хат и частокол печных труб, торчащих среди почерневших, обгорелых ракит.
Штабной вместе с комбатом, капитаном и нашим ротным прошли по траншее, уточняя задачи. Нашей роте выпало быть в центре. Засуетились, начали готовиться. А потом — артподготовка. Если это можно так назвать.
По нашему участку фронта швырнули от силы два десятка снарядов. Когда грохот стих, дядя Степан мрачно буркнул: «Ребята, нам крышка. Держитесь ближе друг к дружке, чтобы если что — помочь успели».
Команда «В атаку!» прокатилась по цепи. Я выбросился из окопа. Помню, как перед самым броском мы поспешно поправляли лопатками ступеньки в стенке траншеи, но они осыпались. В памяти отпечатался только толчок ноги о земляную подножку и рывок в открытое поле.
Дальше — бег. Никакого строя, конечно, не получилось. Неслись напролом гурьбой, с криком. Я отмахал метров двадцать, и вдруг — мощный удар в правое бедро, будто тяжёлой дубиной. Рухнул на землю, даже винтовку выронил.
Боли не чувствовал, только оглушительную силу этого тупого удара. Как если бы наступил на один конец доски, а второй со всей дури брякнул тебя по ноге.
Теперь лежу рядом с дядей Степаном на соломе. Он отделался легче — пуля прошла через руку, кость не тронула. У меня, кажется, зацепила кость, но не сломала, скользнула по ней.
Повезло. Пулю извлекли. Теперь рана ноет, пульсирует тупой болью. Дядя Степан не унывает. Твердит, что мы отделались — легко. Ходит по сараю, шутит с санитарками, ухаживает за мной.
Самое тяжёлое — погиб Петя. Он бежал где-то сзади, я всегда слышал его тяжёлое дыхание за спиной. Это придавало уверенности. Не стало лейтенанта Борисова, нашего комвзвода. Погибли сержант Апанасенко и пулемётчик Прошкин. Меня санитары вытянули с поля на плащ-палатке. Дядя Степан дополз до наших сам.
За тонкой тесовой стеной слышно, как кричат петухи и переговариваются женщины, служащие при госпитале.
Двое в нашей палате (если можно так назвать этот сарай для сена) — умерли. Их тела увезли на телеге, не знаю куда. Дядя Степан говорит, что в соседнем саду вырыта глубокая яма, куда и опускают усопших.
Запахи… От смеси запахов в этом сарае можно потерять рассудок. Стоны, бред раненых. Некоторые лежат здесь больше недели, и их никак не эвакуируют. Время будто остановилось.
18 апреля 1943 года. Калуга.
Мне невероятно повезло. Отправили в глубокий тыл, в госпиталь. Прооперировали. Самочувствие налаживается с каждым днём. Попал в чистую, светлую палату, уход — внимательный, человеческий. Написал весточки маме и Наде.
Самого момента гибели Пети я не видел. Наде всё описал со слов дяди Степана. Его самого оставили в медсанбате при фронте. Вряд ли наши пути теперь пересекутся. Очень жаль. Интересно, как отреагирует Надя на моё письмо?
17 мая 1943 года. Калуга.
Рана окончательно затянулась. Выписали. Хромота прошла, лишь при серьёзной нагрузке чувствуется странное натяжение в мышцах — напоминание. Огромная благодарность врачам и сёстрам. Вместо возвращения на передовую — направление на армейские курсы младших лейтенантов.
От мамы и от Нади пришло по два письма. Надя умоляет сообщить подробности и, главное, узнать, где похоронен Пётр. Пообещал навести справки. Но как это сделать? Попытался действовать через лечащего врача — он пообещал помочь. Но меня уже отправляют в другую сторону от фронта.
18 мая 1943 года. Посёлок Лесхоз.
Курсы разместились в маленьком посёлке. Постоянно слышен грохот составов — рядом железная дорога. Занимаемся в каком-то цеху, возможно, от льнозавода. Кормят сносно, хотя, как ни парадоксально, сытнее было на передовой.
В нашем взводе из по-настоящему обстрелянных — всего девять человек. После госпиталя, кроме меня, только сержант Маклаков. Он на три года старше и пользуется в коллективе непререкаемым авторитетом, наравне с нашим командиром, лейтенантом Гороховым. Мы с Володей Маклаковым сошлись сразу.
21 мая 1943 года. Посёлок Лесхоз.
Эти места были под оккупацией недолго, месяца три-четыре. Где-то здесь, наверное, воевал дядя Степан — ведь Медынь, откуда он родом, совсем рядом. Туда раз в неделю ходит машина за провиантом и стройматериалами. Посёлок называется Лесхоз, но от лесопилки ничего не осталось — немцы, отступая, всё демонтировали и вывезли.
Несём караульную службу. Шесть постов, среди них — железнодорожная станция с пакгаузами и мост в километре от жилья. Учёба с раннего утра до вечера. В том числе строевая.
Полигон тут же, за посёлком, граничит с территорией той самой лесопилки. Иногда ротный загоняет нас туда, и мы, как зайцы, носится по обугленным каркасам сараев.
На фронте, по слухам, затишье. Володя Маклаков воюет с мая прошлого года. Фактически исполнял обязанности комвзвода. Как-то обмолвился, что за его плечами уже четыре сменивших друг друга лейтенанта. «Взводные долго не живут», — бросил он невзначай, и эти слова впились мне в сердце острой занозой.
Всплыла в памяти наша роковая атака. Теперь, изучая тактику наступления отделения, взвода, роты, я отчётливо вижу, насколько та атака была безграмотно организована.
Для успеха нужны не два десятка снарядов, а мощь, способная подавить огневые точки. Тогда пехота идёт не под пули, а на уже подавленные вражеские позиции. Потери — меньше, результат — весомее.
Где же могила Пети? Хоть бы поклониться...
Поделился этой мыслью с Володей. Он выслушал молча, внимательно посмотрел на меня и твёрдо сказал: «Забудь». Почему? От чёрствости? Или в его словах был какой-то иной, сокровенный смысл, недоступный мне пока?
Дядя Степан позже рассказывал, что рота угодила под шквальный миномётный огонь, и основные потери были именно от осколков. Я этого не помню. Видимо, меня уже вывезли с поля. Из бедра извлекли пулю. Я храню её.
Зачем? На войне не принято обременять себя лишним грузом, как говаривал дядя Степан. Солдатский скарб должен быть минимальным.
Но эта пуля — не просто вещь. Места почти не занимает. Ношу с собой, как талисман, как материальное доказательство того, что случилось. Самое обидное — я даже лица врага не разглядел, когда бежал через то поле. Лишь вспышки выстрелов вдалеке да сизые дымки.
28 мая 1943 года. Передовая.
Ночью подняли по тревоге, погрузили в кузова «полуторок» и повезли в темноту. Направление — неизвестно. Перед маршем выдали полный боекомплект, включая гранаты РГ-42. Так что к утру мы уже сидели в окопах.
Ситуация напоминала мою первую атаку, но с одним коренным отличием — артподготовки не последовало вовсе. Зато с нами шла батарея короткоствольных «полковушек» — 76-мм гаубиц. Мы, пехота, на своих плечах и руках тащили их через развороченную воронками землю, помогая артиллеристам.
Наша цель — небольшая деревушка на опушке леса. Разведка доложила о гарнизоне силами примерно двух взводов пехоты при миномётной батарее.
Как только немецкие миномётчики открыли огонь, наши артиллеристы мгновенно засекли их позиции и накрыли шквалом осколочно-фугасных снарядов. Для меня это было впервые — видеть слаженную, почти хирургическую работу орудийных расчётов в реальном бою.
Немцев, отступивших в овраг за деревней, мы взяли в кольцо и уничтожали гранатами и огнём из всего, что было. Я стрелял, почти не видя противника — лишь в движущиеся тени на дне песчаного карьера. Так стреляли почти все. Оттуда ещё пытались отстреливаться, но вскоре всё стихло.
Наши потери: трое убиты, двенадцать ранены. Среди погибших — Игорь Седаков из Тулы, с которым мы вместе несли караул на железнодорожном мосту в Лесхозе. Я видел его тело — осколок снёс практически всю лицевую часть черепа. Смерть, наверное, была мгновенной.
Немецких трупов мы вытащили из оврага и сложили на окраине. Насчитали двадцать шесть человек. Остальные, видимо, ушли в лес. Преследовать не стали. Раненых и пленных среди них не оказалось.
Чуть позже разведчики из местного стрелкового батальона привели из лесной чащи трёх захваченных в плен. Они производили совершенно иное впечатление — смотрели на нас с какой-то злой, животной дерзостью.
В том овраге я стал свидетелем одного эпизода. Володя Маклаков подошёл к раненому немцу, лежавшему на боку и молча наблюдавшему за ним. Пуля попала тому в ногу. Володя оглянулся — рядом был только я — и быстрым, резким движением всадил штык в грудь врага. Я бы на такое не решился. Не смог бы.
Маклаков выдернул штык, обтёр его о немецкую шинель, встретился со мной взглядом и ничего не сказал. Я всё понял без слов. Это была месть.
Позже, когда мы возвращались в лесной лагерь на попутной машине, я не выдержал и тихо спросил: «Теперь легче?». Он коротко качнул головой: «Нет». Больше мы к этому разговору не возвращались. На погонах убитого немца были нашивки обер-ефрейтора, кажется.
После боя многие обзавелись трофеями. Лишь мы с Володей остались ни с чем — не до того было в этой круговерти. Я даже не знаю, нашла ли хоть одна из моих двадцати семи пуль свою цель. Израсходовал почти весь боезапас, включая одну гранату.
Пришлось бросить две гранаты. Одну мне в руки всучил курсант Шепель — мне показалось, он просто струсил кинуть её сам. Хорошо ещё, что не выронил. А во втором взводе как раз так и случилось: один парень дёрнул чеку и уронил гранату под ноги. Трое получили ранения.
29 мая 1943 года. Лесной лагерь.
Сегодня — разбор вчерашнего боя. Преподаватели устроили нам детальный, по косточкам, анализ действий роты во время атаки. Выявили все ошибки и просчёты. И это при том, что операция в целом была признана успешной. Из штаба дивизии приехал офицер, выстроил нас и зачитал благодарность от командира дивизии.
Ко мне подошёл Шепель. Взволнованный, бледный. Попросил, умоляющим шёпотом, никому не говорить, что гранату в овраг кинул не он.
Оказывается, командир взвода провёл выборочный опрос: кто, как и при каких обстоятельствах использовал гранаты. Меня почему-то не спрашивали. Шепель, запинаясь, объяснил, что доложил — мол, бросил гранату в овраг, когда немцы ещё отстреливались.
Формально это была правда. Кроме одной маленькой детали: бросал-то не он. Я ничего ему не ответил. Стоял и молчал. Осуждать его за малодушие? Наверное, не имею права. Для него это был первый бой. Для Пети Степичева он стал последним. Для лейтенанта Борисова — тоже. А Шепель...
Шепель всё время той атаки шёл у меня за спиной, будто тень. Я тогда не придал этому значения. А сейчас думаю: ну его к чёрту, этого Шепеля. Выжил — и ладно...в группе опусы и рассказы
источник: дзен канал «Т-34»