"В 1937 году я забеременела.

Мне очень хотелось ребенка от Бори, и нужно было иметь большую силу воли, чтобы в эти страшные времена сохранить здоровье и благополучно донести беременность до конца. Всех этих ужасов оказалось мало.
Как-то днем приехала машина. Из нее вышел человек, собирающий подписи писателей с выражением одобрения смертного приговора военным «преступникам» — Тухачевскому, Якиру и Эйдеману. Первый раз в жизни я увидела Борю рассвирепевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал:
- Чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего не известно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу!
Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал:
- Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет.
Тогда я удивилась его жестокости, но пришлось, как всегда в таких случаях, ему подчиниться. Он снова вышел к этому человеку и сказал:
- Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе.
И с этими словами спустил его с лестницы.
Слухи об этом происшествии мгновенно распространились. Борю вызывал к себе тогдашний председатель Союза писателей Ставский. Что говорил ему Ставский — я не знаю, но Боря вернулся от него успокоенный и сказал, что может продолжать нести голову высоко и у него как гора с плеч свалилась. Несколько раз к нему приходил Павленко, он убеждал Борю, называл его христосиком, просил опомниться и подписать. Боря отвечал, что дать подпись — значит самому у себя отнять жизнь, поэтому он предпочитает погибнуть от чужой руки. Что касается меня, то я просто стала укладывать его вещи в чемоданчик, зная, чем все это должно кончиться. Всю ночь я не смыкала глаз, он же спал младенческим сном, и лицо его было таким спокойным, что я поняла, как велика его совесть, и мне стало стыдно, что я осмелилась просить такого большого человека об этой подписи. Меня вновь покорили его величие духа и смелость."
Зинаида Пастернак, "Дневник", 1937 год.
К справке:
Борис Пастернак не подвергался прямому аресту или заключению, но пережил масштабную государственную травлю (особенно в 1946 и 1958–1960 годах) из-за независимой позиции, романа «Доктор Живаго» и Нобелевской премии.
Его исключили из Союза писателей, угрожали высылкой из СССР и статьей за «измену Родине».
В октябре 1958 года под давлением властей Пастернак вынужден был отказаться от Нобелевской премии.
В 1987 году исключение из Союза писателей было отменено посмертно.