Марфа дрожала как осиновый лист на ветру.

Новость о том, что вдовец Егор надумал сосватать Марфу Лапину, не обрадовала родителей, а саму девушку напугала до беспамятства. Она и вправду будто провалилась куда-то, когда узнала, что Егор Тимофеевич вот-вот пришлёт сватов.
Прасковья с Семёном прошлой осенью выдали замуж среднюю дочь и тогда облегчённо перекрестились. Неустроенная девка в те времена — всё равно что одинокое дерево в поле: и ветры сильнее гнут, и молния скорее ударит. Старшая дочь Варвара уже десять лет как жила в семье мужа, прошлой осенью проводили под венец среднюю Анну, а нынче, видно, и младшей судьба пришла. Негоже девушке засиживаться в родительском доме. Люди быстро начнут судачить, искать изъян, а незамужняя жизнь покажется горче полыни.
Лапины были обычными середняками, как большинство жителей их сибирской деревни в самом конце девятнадцатого века. Жили небогато, но и не бедствовали. Дочери росли ладными, работящими. Не в шёлках ходили и не в жемчугах красовались, зато любую работу знали и хозяйство вести умели.
Марфе недавно исполнилось девятнадцать. Высокая, румяная, с длинной русой косой и ясными серыми глазами, она всегда отличалась весёлым нравом. Только теперь весёлость исчезла без следа. В глазах поселились тревога и страх. Прасковья тоже ходила сама не своя. Хотела бы радоваться, что младшей дочери жених нашёлся, да сердце подсказывало — добра ждать нечего.
За окном белым покрывалом лёг первый снег. Лёгкий, пушистый, ещё не зимний, а осенний, будто небо нечаянно рассыпало белые перья. Самое время для свадеб.
Прасковья поймала взгляд дочери. В нём без слов читался вопрос:
«За что?»
Подошла ближе, осторожно погладила тяжёлую косу.
— Скоро расплетут её... — прошептала она едва слышно.
И сама тяжело вздохнула.
Войдёт Марфа в дом Егора молодой хозяйкой... Да только станет ли хозяйкой? Егор хоть и зажиточный мужик, а скупостью да тяжёлым нравом на всю округу славился. Люди шептались, будто первую жену он совсем извёл. Та и без того болезненной была, а он каждый день попрекал её тем, что сына не родила. Не выдержала бедная женщина...
Теперь приглядел себе новую.
— Потерпишь, Марфушка, — тихо сказала мать. — Может, слюбится.
— Да почему обязательно за него? — дрогнувшим голосом спросила девушка. — Разве я хуже других?
— Лучше... Только судьба, видно, такая. Отца слушай.
В этот момент в избу вошёл Семён.
Стряхнул снег с тулупа, поставил валенки у печи, взглянул на жену и дочь и сразу понял, о чём разговор.
— Опять слёзы? — нахмурился он. — Рано ещё плакать.
Марфа молча опустила голову.
За столом Семён ел картошку с квашеной капустой, но мысли были далеко.
Он тоже не хотел отдавать дочь за Егора.
Богатство богатством...
Да только счастья оно не гарантирует.
Когда-то ещё в молодости Семён крепко дружил с Иваном Кузьминым.
Тогда же они и договорились: если дети вырастут — поженят их.
Так раньше бывало нередко.
Сын Ивана, Алексей, был ровесником Марфы.
Только рос он болезненным.
Слабым.
Бледным.
Родители всё надеялись, что окрепнет.
Не окреп.
Парень тихо угас прошлой зимой, так и не успев создать семью.
Семён тогда долго горевал.
Не столько из-за несостоявшейся свадьбы, сколько из-за самого Алексея.
Хороший был парень.
Смирный.
Добрый.
После его смерти Марфа осталась без жениха.
А через год на неё положил глаз Егор.
Он давно присматривался к девушке.
Работящая.
Красивая.
Молодая.
И решил, что лучшей хозяйки для его дома не найти.
Все были уверены: стоит только прислать сватов — никто не посмеет отказать богатому вдовцу.
Прасковья тем временем снова перебирала сундук с приданым.
— Полотенца принеси, Марфа.
Девушка молча вынесла вышитые своими руками полотенца.
Когда-то она вышивала их с надеждой.
Мечтала о счастливом доме.
О дружной семье.
Но никогда не представляла рядом с собой Егора.
Каждый день она вздрагивала от собачьего лая.
Казалось, вот-вот во двор въедут сваты.
Однако случилось неожиданное.
Однажды Семён встретил Тимофея — отца Егора.
Старик остановил его посреди дороги.
— Не обессудь, Семён... Передумал мой Егор. К другой свататься поедет.
Семён удивлённо поднял брови.
— Это ещё как?
— Купеческую дочь себе присмотрел. Приданое большое дают.
— Ну... раз так...
— Не серчай.
— Да за что серчать? Уговора-то не было.
Домой Семён возвращался с тяжёлыми мыслями.
Сам не понимал, радоваться или печалиться.
Прасковья, услышав новость, тихо перекрестилась.
— Слава Богу...
— Чему радуешься? — нахмурился Семён. — Теперь опять люди языками чесать станут.
— Пусть лучше языками, чем Марфу в могилу сведут.
Семён ничего не ответил.
Только тяжело вздохнул...