Калининград — Янтарный край

Форт № 11 Дёнхофф Дёнхофф — один из 12 крупных фортов, входивших во внешнее кольцо оборонительного пояса города под названием «Ночная перина Кёнигсберга». Его строительство датируется 1877–1882 годами. До 1945 года форт ни разу не подвергался нападениям или осаде. Во время штурма Кёнигсберга в конце Великой Отечественной войны гарнизон сдался практически без боя. Это единственное укрепление, сохранившееся до наших дней в неизменном виде. После войны Дёнхофф принадлежал военному ведомству. В 2007 году форт № 11 получил статус регионального памятника культуры, а в 2014-м стал доступен для публики. Правда, часть помещений по-прежнему остаётся закрытой зоной. Довольно большая территория форта, состоящая из двух внутренних дворов, окружена земляным валом. Здесь нет музейных экспозиций, историческую ценность представляют сами постройки и инфраструктура форта. В местной кузнице можно наблюдать за работой мастеров, изготавливающих рыцарские доспехи. Форт стал традиционным местом проведения исторических реконструкций, рыцарских турниров

Проспект Мира,остановка "Зоопарк".1960гг

В Госдуме призвали бойкотировать строительство «Стены смерти» на Куршской кос Лидер ЛДПР Леонид Слуцкий выступил против строительства гостиничного комплекса на территории нацпарка «Куршская коса». Об этом политик написал в своём телеграм-канале в воскресенье, 3 мая. По словам депутата, объект планируют строить под видом инвестпроекта. Местные жители и экологи, как утверждает политик, уже называют будущий комплекс «Стеной смерти». Слуцкий заявил, что у него есть вопросы к легальности проекта: «В январе текущего года директор национального парка «Куршская коса» Анатолий Калина стал фигурантом уголовного дела из-за незаконной вырубки леса на территории парка. Ранее, как пишут СМИ, с ним же обсуждалось и строительство данного объекта. По тому, что происходит, видно, как проект продавливается поперёк мнения граждан и экологического сообщества». Лидер ЛДПР считает ситуацию «крайне подозрительной» и заявил, что подготовит обращения в Генпрокуратуру и Минприроды. Слуцкий пообещал добиваться, чтобы позицию «жителей региона и экологического сообщества услышали». Компания «СпецАвтоТранс», планировавшая построить на Куршской косе каскад зданий и сооружений, сняла проект с общественных слушаний. Они должны были завершиться 21 мая.

Светлогорск

Куршская коса

Трамвайная остановка у Королевского замка, 1966 год

– Я не могу больше жить с пенсионеркой – Я не могу больше жить с пенсионеркой, – заявил 55-летний муж. Через год его новая жена устроила ему «пенсионную реформу» Он сказал это, глядя не на меня, а в тарелку с котлетами. Я как раз поставила ему вторую – он всегда съедал две, тридцать два года подряд, по субботам. – Виктор, ты о чём? – О нас, Зоя. Точнее, о том, что нас больше нет. Я села напротив. Руки положила на стол – так, ладонями вниз, чтобы не выдать. Бухгалтер во мне включился раньше, чем жена. Бухгалтер всегда первым реагирует на слово «нет». – Ты уходишь? – Ухожу. Нашёл другую. Ей двадцать девять. И она, знаешь, не ходит по квартире в халате с вытянутыми карманами. Халат у меня, и правда, был старый. Синий, с пуговицами на груди, я его купила ещё когда дочка в школу пошла. Удобный. Виктор раньше называл его «мой диванный». Смеялся. Сейчас не смеялся. – И как её зовут? – Кристина. Я кивнула. Как будто мне это что-то объяснило. На столе остывали котлеты. Я смотрела на них и думала странную вещь: я три часа их лепила. Фарш крутила сама, хлеб замачивала в молоке, как мама учила. Три часа моей субботы. А он сейчас встанет и уйдёт к Кристине, которая, наверное, заказывает суши. – Когда? – Что когда? – Когда уходишь. – Сегодня. Сумку уже собрал. Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло. Не ёкнуло, не оборвалось – именно щёлкнуло, как выключатель. Сумку он собрал. Пока я на кухне. Пока я варила борщ на неделю вперёд, как дура. – Ну иди, – сказала я. Он как будто не поверил. Даже брови приподнял. – И всё? Ни слова? – А что ты хочешь услышать, Виктор? Что я тридцать два года стирала твои рубашки зря? Так я это и без тебя знаю. Он встал. Прошёл в коридор. Я слышала, как он возится с замком чемодана – тот самый, с которым мы в Анапу ездили в две тысячи восьмом, когда премию получили на квартиру. Я тогда ещё и мамино наследство туда вложила. Два миллиона семьсот тысяч. Помню каждую цифру – я же бухгалтер. А квартиру оформили на него. «Так проще, Зоечка, потом переоформим». Не переоформили. Я сидела на кухне и смотрела на две его котлеты. Потом встала, взяла большой чёрный мешок для мусора – из тех, на сто двадцать литров, я их в «Пятёрочке» пачками беру, – и пошла в спальню. – Ты что делаешь? – спросил он, увидев меня с мешком. – Помогаю собираться. У тебя же одного чемодана не хватит. И начала складывать. Рубашки – в мешок. Тренировочные штаны, в которых он по воскресеньям лежал на диване, – в мешок. Тапочки, зубную щётку, бритву, зарядку от его телефона. Всё в мешок. Быстро, спокойно, как на инвентаризации. – Зоя, ты с ума сошла. – Нет, Витя. Я, наоборот, в ум вошла. Первый раз за тридцать два года. Он схватил меня за руку. Я посмотрела на его пальцы – короткие, с желтоватыми ногтями, – и он почему-то отпустил. – Я потом за остальным приеду. – Приезжай. Только позвони заранее. Чтобы я дверь открыла. Тогда я ещё думала, что открою. Через четыре дня он приехал. Не один. Я открыла дверь и увидела её. Кристину. Она стояла на площадке в белом пальто не по сезону, с сумкой на длинной тонкой цепочке, и смотрела на меня так, как смотрят на старую мебель, которую надо вынести. – Здравствуйте, – сказала она. Вежливо. С лёгким таким прищуром. – Здравствуйте. Виктор протиснулся мимо меня в прихожую, как будто всё ещё был тут хозяином. – Зой, мы быстро. Я за зимними вещами и за документами. – Какими документами? – Ну, мои же – паспорт, техпаспорт от машины, СНИЛС. И на квартиру. Я остановилась в дверях кухни. – На квартиру? – Ну да. Квартира же на мне. Кристина за его спиной чуть улыбнулась. Одним уголком рта. Я эту улыбку потом часто вспоминала. – Виктор, – сказала я очень медленно, – ты сейчас серьёзно пришёл забирать документы на квартиру, в которую я вложила мамино наследство? – Зой, ну какое наследство, это было сто лет назад. – Восемнадцать, – поправила я. – Не сто. Восемнадцать лет назад. Два миллиона семьсот тысяч рублей, в две тысячи восьмом году, если кому интересно – это была стоимость двухкомнатной в нашем районе. Целиком. Ты тогда ещё смеялся, что я «копеечку к копеечке». – Молодой человек, – вдруг вмешалась Кристина, – нам вообще-то некогда. Вот это «молодой человек» меня доконало. Ему пятьдесят шесть. Живот над ремнём, лицо красное, под глазами мешки – какой молодой человек. Но для неё он был «молодым», потому что платил. А платил он, между прочим, моими же деньгами – он у меня последние три года половину зарплаты на карту не приносил, «на бензин и обеды». Я почувствовала, как в висках стукнуло. Не сердце – именно виски. Сухо так, будто кто-то щёлкнул пальцами внутри черепа. – Виктор, выйди, пожалуйста. И барышню свою забери. Документы ты получишь. Через суд. – Ты чего?! – Через суд, Витя. Я тебе всё через суд теперь буду давать. И рубашки, и носки, и ту половину квартиры, которая тебе якобы принадлежит. По списку, с печатью и подписью. Кристина хмыкнула: – Вы серьёзно думаете, что что-то отсудите? Квартира оформлена на него. – Девушка, – я повернулась к ней, и, видимо, что-то такое было в моём голосе, потому что она чуть отступила, – идите в коридор. Я с мужем разговариваю. Формально он пока ещё мой. Виктор потянул её за рукав. Она вышла на лестничную клетку. Он остался. – Зоя, не делай глупостей. Мы же нормально можем. – Можем. Только нормально – это не «отдай квартиру и паспорт». Нормально – это «давай посчитаем, кто сколько вложил, и разделим». Давай посчитаем? Он молчал. – Не хочешь считать. Ну и не надо. Я одна посчитаю. Я в этом хорошо, ты знаешь. Я закрыла за ним дверь. Провернула замок – один оборот, второй. Прислонилась спиной к двери. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне, как всегда. И пахло борщом – я его так и не доела с субботы. Я сползла по двери на пол и сидела минут пять. Не плакала. Просто сидела и считала в уме: два семьсот плюс ремонт в две тысячи двенадцатом – это ещё четыреста, плюс кухня в пятнадцатом – двести десять, плюс балкон в девятнадцатом… Бухгалтер во мне работал. Жена молчала. Потом я встала, взяла телефон и набрала слесаря. Тот приехал через час и поменял мне личинку замка. Две тысячи триста рублей. Я записала в тетрадку расходов – привычка. Вечером позвонила дочь. – Мам, папа говорит, ты его не пускаешь. – Не пускаю. – Мам, ну как же так, он же… – Алёна, у меня к тебе одна просьба. Не лезь. Пожалуйста. Я сама. Она замолчала. Потом сказала: – Хорошо, мам. И вот это «хорошо» было первым, что за неделю меня согрело. Через две недели пришла повестка. «Иск о разделе совместно нажитого имущества». Виктор требовал половину квартиры, половину дачи (которой у нас, кстати, не было – это он для солидности вписал), и почему-то ещё «компенсацию морального ущерба» за то, что я сменила замки. Я прочитала и, честное слово, засмеялась. Первый раз за месяц. Потом я пошла к юристу. Не к знакомому – знакомые болтливые, – а к чужому, по объявлению. Молодая женщина, лет сорока, в сером пиджаке. Звали её Ирина Сергеевна. Я выложила перед ней папку. Ту самую, которую собирала восемнадцать лет. Бухгалтерская привычка – хранить всё. – Свидетельство о праве на наследство от две тысячи седьмого, – говорила я и выкладывала лист за листом. – Выписка из банка о поступлении двух миллионов семисот тысяч на мой счёт. Договор купли-продажи квартиры – на эту же сумму, месяц в месяц. Чеки на ремонт, все, с две тысячи двенадцатого года. Квитанции за кухню. Договор с бригадой на балкон. Платёжки по коммуналке – которую, кстати, я сама оплачивала последние шесть лет со своей зарплаты в пятьдесят восемь тысяч, пока он «инвестировал в отношения». Ирина Сергеевна листала и молчала. Потом подняла на меня глаза. – Зоя Павловна, а почему вы всё это хранили? – Я бухгалтер, – сказала я. – Я всё храню. Она улыбнулась. Хорошо так улыбнулась, как будто в первый раз увидела человека, который пришёл не с пустыми руками. – У вас очень сильная позиция. Я думаю, мы вернём вам не половину, а полностью. Я кивнула. А потом сказала: – Ирина Сергеевна, и ещё один момент. Я у него по автокредиту поручитель. С две тысячи двадцать второго. Машина «Тойота», брал на три года, осталось платить одиннадцать месяцев. Я могу как-то это… снять? Она задумалась. – Снять поручительство в одностороннем порядке нельзя. Но можно написать в банк о существенном изменении обстоятельств – о разводе. Банк, скорее всего, потребует у него либо нового поручителя, либо досрочного погашения. Если он не найдёт ни того ни другого… – Машину заберут? – Заберут. Я посмотрела в окно. Там шёл мокрый снег, падал на козырёк и тут же таял. Я подумала про Кристину в белом пальто. Про то, как она, наверное, любит кататься на этой «Тойоте». Про то, как Виктор возил меня на ней два раза – в поликлинику и на кладбище, к маме. – Давайте напишем, – сказала я. И Ирина Сергеевна написала. Вечером я пришла домой, сварила себе чай – не ему, не «на двоих», а себе одной, в маленькой кружке с незабудками, которую он всегда презирал, – и выпила у окна. Квартира была тихая. Мой халат висел на крючке. Никто не называл его «диванным». Я подумала: а ведь это, оказывается, не страшно – быть одной. Страшно было тридцать два года подряд готовить две котлеты, а получать одну котлету внимания. Потом зазвонил телефон. Неизвестный номер. – Ты что натворила, старая?! – закричала в трубку Кристина. Я отодвинула телефон от уха. Аккуратно, как бухгалтер отодвигает неправильный отчёт. – Девушка, у меня к вам просьба, – сказала я спокойно. – Звоните мне только через адвоката. Ирина Сергеевна, номер я могу продиктовать. И положила трубку. Ружьё выстрелило. Первое. Суд был в феврале. Виктор пришёл в своём единственном костюме – тёмно-синем, том самом, в котором был на свадьбе у Алёны четыре года назад. Костюм ему стал тесноват. Пиджак не сходился на животе. Кристины не было. Она, как я узнала потом, в этот день уже с ним скандалила. Я пришла в обычной юбке и белой рубашке. Без халата, естественно. Виктор посмотрел на меня и как-то растерялся. Наверное, ждал увидеть «пенсионерку». А перед ним сидела женщина, которая тридцать два года подряд вела чужую бухгалтерию и теперь впервые пришла вести свою. Ирина Сергеевна говорила минут двадцать. Спокойно, по документам. Свидетельство – раз. Выписка – два. Чеки – папка, триста восемнадцать листов. Платёжки – ещё папка. Я смотрела на Виктора. Он то краснел, то бледнел. Один раз даже полез в карман за валидолом – и не нашёл, потому что валидол ему всегда клала в карман я. Судья дослушала, посмотрела на него поверх очков. – Ответчик, у вас есть что возразить по существу? – Ну… это же совместно нажитое… – На какие средства приобреталась квартира? – На общие. – В материалах дела – свидетельство о праве на наследство и банковская выписка. Два миллиона семьсот тысяч поступили на счёт истицы в две тысячи седьмом году. Квартира куплена в две тысячи восьмом за два миллиона семьсот тысяч. Ваши доказательства участия? Он молчал. – Нет доказательств? – Нет. Суд мы выиграли. Полностью. Квартира – мне. Плюс компенсация за ремонты, которые я оплачивала со своей карты, – ещё шестьсот тысяч, которые он должен был выплатить мне в течение полугода. Виктор вышел из зала первым. Я задержалась, подписывала бумаги. Когда я вышла в коридор, он стоял у окна и смотрел во двор. Плечи опустились. Костюм висел мешком. – Зоя, – сказал он, не оборачиваясь. – Ну нельзя же так. – Как? – Ну так. Всё до копейки. Я же тебе не чужой. Мы же дочь вместе. Я подошла ближе. Встала рядом. И вот тут – клянусь, я сама не ожидала – сказала то, что сказала. – Витя, я тебе не чужая тридцать два года. А стала чужой за одну субботу. Ты помнишь, что ты сказал? Что не можешь жить с пенсионеркой. Я не пенсионерка, мне пятьдесят четыре, мне до пенсии ещё шесть лет. Но даже если бы я ею была – за эти слова я тебе ни рубля не прощу. Ни рубля, Витя. И кредит твой я тоже тебе не прощу. – Какой кредит? – По «Тойоте». Я банку написала про развод. Поручитель с меня снят. Тебе на днях позвонят – потребуют досрочно или нового поручителя. Кристина, как думаешь, поручится? Он развернулся. Лицо было не красное – белое. – Ты… ты специально? – Специально, Витя. Очень специально. Я прошла мимо него к лифту. Второе ружьё выстрелило там же, в коридоре суда. Я слышала, как в кармане у Виктора завибрировал телефон. Наверное, уже банк. Дома я налила себе чаю в кружку с незабудками. Сидела у окна, смотрела на снег и думала: а вот это, наверное, и есть то, что чувствуют люди, когда говорят «справедливость восторжествовала». Только ещё почему-то дрожали руки. Не от страха. От усталости за тридцать два года, которую я наконец-то разрешила себе почувствовать. А потом позвонила Алёна. – Мам, ты с ума сошла? Папа остался без машины. Он говорит, ты его подставила с банком. Это правда? – Правда, дочь. – Мам, ну он же отец мой. Он же плачет. – Алён, я тебя очень люблю. Но вот эту тему мы с тобой закроем. Отец он тебе всю жизнь. А муж мне – уже нет. У меня своя бухгалтерия, у него своя. Она молчала. Потом всё-таки сказала: – Ты стала какая-то другая. – Я стала собой, Алёна. Первый раз за тридцать два года. И положила трубку. Ружьё выстрелило. Второе. И, честно сказать, я не знала тогда, радоваться мне или нет – потому что дочь в трубке всхлипывала. Прошёл год. Про Виктора я узнавала урывками. Через Алёну – она всё-таки звонила, хотя с октября перестала говорить «папа», а стала говорить «он». «Тойоту» у него забрали ещё в марте. Кристина поручаться отказалась – сказала, что она «не для того сходилась, чтобы платить его долги». Замуж они, кстати, так и не расписались. Жили в её съёмной однушке на окраине, и с каждым месяцем, судя по рассказам, жили всё хуже. В августе она его выгнала. Это случилось вечером в среду. Алёна позвонила мне, плакала: – Мам, он мне звонит, говорит – ему негде жить. Квартиры нет, машины нет, Кристина выставила сумки за дверь. Говорит, она ему сказала: «Я не могу больше жить с должником». Я сидела на кухне, чистила картошку. На мою одну порцию – я теперь всё готовлю на одну порцию, и картошки уходит меньше, и продукты не портятся. – Мам, ты слышишь? – Слышу. – Он просится обратно. Говорит – хотя бы временно. Я посмотрела на картошку в миске. На нож. На свою руку, держащую нож. Рука была спокойная. – Алён, передай ему, пожалуйста, одно. Что я не могу больше жить с пенсионером. – Мам! – Это его слова, Алён. Не мои. Его собственные. Она замолчала. Долго. Потом сказала: – Ты жестокая стала. – Может быть. – Ты бы видела его. У него куртка старая, в руках пакет с вещами. Как бомж. – Я видела его тридцать два года, Алёна. В разных состояниях. И в хороших костюмах, и в тренировочных штанах. Сейчас моя очередь жить, а не смотреть, как он стоит с пакетом. Она бросила трубку. А я дочистила картошку. Поставила на плиту. И включила телевизор – громко, как давно не включала, потому что Виктор не любил. Телевизор показывал какой-то сериал. Я его не смотрела. Я просто слушала голоса, которые заполняют квартиру. Мою квартиру. Полностью, от плинтуса до плинтуса, мою. Потом, часа через два, телефон зажужжал сам – вибрацией на столе. Номер Виктора. Я смотрела, как он вибрирует, переползает по столу к краю. Один звонок. Второй. Третий. Я его не взяла. Ни на четвёртый, ни на пятый, ни на шестой раз – а он звонил шесть раз до полуночи. Я считала, бухгалтерская привычка. На следующий день Алёна написала в мессенджере: «Он у нас ночует. Временно». Я ответила: «Хорошо, солнышко, береги себя». И всё. Больше мы на эту тему не разговариваем. Алёна со мной сухо, дочь всё-таки. Говорит, я «сломала семью». Я говорю, что семью сломал тот, кто ушёл в субботу, оставив две котлеты на столе. Мы не сходимся. Он, я слышала, устроился сторожем на стройку. Живёт в бытовке. Кристина вышла замуж за другого – за какого-то директора автосалона, в Инстаграме всё выкладывает. А я утром пью чай в кружке с незабудками. Готовлю на одну порцию. Купила себе новый халат – не синий, а зелёный, с большими пуговицами. Сама выбрала, в магазине, примерила у зеркала. В зеркале – женщина пятидесяти четырёх лет. Седина на висках. Очки. Не пенсионерка. Просто женщина, которая наконец-то никому ничего не должна. Так вот, девочки, я к вам. Алёна со мной почти не разговаривает. Соседка тётя Валя вчера в лифте сказала: «Зой, ну прости ты его, он же мужик, с мужиками бывает». Бухгалтерша с работы сказала: «Зоя Павловна, ну как же дочь-то, она ведь разрывается». Родная сестра моя из Саратова сказала: «Зоюшка, он же без крыши над головой, возьми хоть на зиму». А я не беру. Перегнула я тогда с банком и с этим поручительством? Или правильно всё сделала – за тридцать два года стирки, двух котлет и «пенсионерки»? Вы бы как поступили, девочки? Пустили бы обратно мужа, которого год назад проводили мешком для мусора?

🍄Любителей собирать грибы обяжут оформлять пропуск в лес через портал «Госуслуги» для сбора редких видов грибов. Заявка, поданная на портале, будет рассматриваться в течение 15 дней. За сбор грибов, занесённых в Красную книгу, без соответствующего разрешения предусмотрена уголовная ответственность.

Золотой закат (Мечта)

Красотищааааа!!!