Мы из Верх-Ачино

Колька Сычугов жил один. Так уж вышло. Жена ушла лет десять назад — не выдержала деревенской жизни, уехала в Сыктывкар, там и сгинула. Детей не было. Родители умерли — мать давно, отец позже, уже в двухтысячных. Остался Колька один в родительском доме. Изба большая, на две семьи строили когда-то — а теперь он один по ней ходил, и половина комнат стояли закрытыми. Работал он на пилораме у

— Мам, ты мне обещай, что больше никому ничего давать не будешь. Слышишь? Совсем. Прасковья стояла у печки, перебирала в миске сухую ромашку — отделяла потемневшие головки от светлых — и не подняла глаз. *** — Это ты с дороги такая, — сказала она ровно. — Устала, вот и говоришь не то. Сядь, я тебе чаю налью. С чабрецом. Ты дитём любила, помнишь, спать без него не ложилась. — Я не дитём, мама. Мне сорок шесть. И я тебе серьёзно. Эльвира бросила сумку на лавку, стянула городские туфли — высокий каблук, на деревенском полу нелепый, как на корове седло, — и осталась в одних чулках. Огляделась. Изба была та же, что всегда: тёплая, чисто выметенная, с геранью на подоконнике и половиками поперёк пола. И всё в ней, как всегда, пахло травой. Этот запах Эльвира знала с рождения и не любила. Под потолком, на жердочке, протянутой от угла до угла, висели пучки — десятки пучков, связанных суровой ниткой, головками вниз. Зверобой, душица, мята, чабрец, какие-то ещё, она и названий-то всех не помнила.