Страницы моих фантазий

ВЕЗУЧАЯ Райка попала в Москву в десять лет из Рузаевки. Она там родилась, в Мордовии, и мамка с папкой тоже, и старики их, и о Москве никто даже не думал. А думали о том, как выжить после такой войны и чем ее, Райку, кормить. Собственно, из-за жратвы все и вышло. Голодно было ужасно, но Райка почему-то росла как на дрожжах, и ввысь и вширь. И к десяти годам стала такая здоровенная и толстая, что лечившая папку после ранений участковая докторша Ольга Георгиевна, застрявшая в Рузаевке после эвакуации, напугала родителей непонятными названиями болезней и велела повезти Райку в Москву специалистам показать. А заодно и папке направление в госпиталь ветеранский выправила, он к тому моменту почти

- Я очень хочу домой, сынок, - прошептал мужчина Петрович вышел на балкон, закурил папиросу, и присел на низенькую табуретку. К горлу подступил горький ком, он пытался взять себя в руки, но эти самые руки предательски задрожали. Разве мог он когда-нибудь подумать, что настанет такое время, когда ему не хватит места в собственной квартире... - Папа! Не нужно обижаться и психовать! - выбежала на балкон Лариса, старшая дочь Виктора Петровича. - Я же многого не прошу... Оставь нам свою комнату и всё! Если меня не жалеешь, то подумай хотя бы о своих внуках. Ребята скоро в школу пойдут, а вынуждены жить с нами в одной комнате... - Лора, я не пойду жить в дом престарелых, - спокойно произнес старик. - Если вам с детьми тесно в моей квартире, то переезжайте жить к матери Михаила. Она одна в трёхкомнатной живёт. Будет отдельная комната и у вас, и у ребят. - Ты же знаешь, что я с ней никогда не уживусь в одной квартире! - крикнула дочь, и хлопнула со всей силы балконной дверью. Петрович погладил старенькую собаку, которая служила им с супругой верой и правдой долгие годы, и вспомнив свою Наденьку, заплакал. У него всегда наворачивались слёзы, когда вспоминал супругу. Она умерла пять лет назад, оставив его одного. Мужчина почувствовал себя круглым сиротой, после её ухода. Всю жизнь они шли бок о бок, разве он мог когда-нибудь предположить, что при дочери и внуках, его будет ждать одинокая старость. Ларису они воспитывали с любовью и добротой, старались привить дочери лучшие качества. Но видимо что-то упустили всё же... Их дочь выросла жестокой, самовлюблённой особой. Барсик тихо заскулил, и лёг у ног хозяина. Пёс чувствовал его душевное состояние, и страдал от того, что его хозяину плохо. - Дедушка! Ты совсем нас не любишь? - в комнату вошёл восьмилетний внук. - Что ты... Кто тебе сказал эту глупость? - удивился старик. - Почему ты не хочешь уезжать от нас? Тебе жаль оставить мне и Косте комнату? Ты почему такой жадный? - мальчик смотрел на дедушку с презрением и злостью. Виктор хотел было что-то объяснить внуку, но понял, что он говорит словами дочери. Видимо Лариса уже успела подговорить ребенка. - Хорошо. Я уеду, - безжизненным голосом произнес старик. - Отдам вам комнату. Он уже не мог больше находится в этой обстановке. Понимал, что в этом доме его все ненавидят, начиная от зятя, который уже давно не разговаривал с ним, и заканчивая внуком, которому внушили, что дед забрал у него комнату. - Папочка! Ты правду согласен? - забежала довольная Лариса. - Правда, - тихо произнёс старик. - Пообещай, что не станешь обижать Барсика. Я чувствую себя предателем... - Прекрати! Мы будем ухаживать за ним, гулять по много раз в день. А на выходных будем навещать тебя, вместе с Барсиком, - пообещала дочь. - Я подобрала для тебя лучший пансионат, вот увидишь, тебе там понравиться. Через два дня Петрович отправился в дом престарелых. Как оказалось, дочь уже заранее договорилась, и ждала, когда отец наконец то сдастся. Войдя в душную комнату, которая пропахла сыростью и клопами, старик пожалел о своём решении. Лариса обманула его, когда рассказывала о комфортных условий проживания. Он попал не в частный пансионат, а в обычный дом престарелых, где жили несчастные, обездоленные люди. Разложив вещи, он спустился вниз. Присев на скамейку, чуть не заплакал. Глядя на беспомощных стариков, представлял, какое убогое существование ждёт его через несколько лет. - Новенький? - спросила симпатична пожилая женщина, присаживаясь рядом. - Да..., - тяжело вздохнул старик. - Не переживайте так... Я тоже первое время плакала и страдала, а потом смирилась. Меня Валентиной зовут. - Виктор, - представился мужчина. - Вас тоже дети определили сюда? - Нет. Племянник. Детей мне Бог не дал, решила квартиру оставить племяннику, но видимо поспешила... Он квартиру прибрал к рукам, а меня сюда. Спасибо, что хоть не на улицу... Они проговорили до позднего вечера, вспоминали лучшие молодые годы в своей жизни, своих вторых половинок. А на следующий день, сразу же после завтрака снова пошли гулять. Эта женщина вносила хоть какую то радость и разнообразие в жизни Петровича. Он не мог находиться в том помещении, всё время проводил на улице. Питание в столовой тоже было отвратительным. Он ел совсем немного, лишь бы поддержать силы. Петрович ждал дочь. Надеялся, что Лариса всё-таки передумает, соскучиться за ним, и заберёт домой. Но время шло, а она всё не ехала. Однажды он решил позвонить домой, узнать как Барсик, но к телефону никто не подошёл. Однажды, у входа Петрович увидел своего соседа, Степана Ильина. Степа тоже заметил старика, изобразив на лице удивление, поспешил к нему. - Вот вы где! - удивился парень. - А что же дочь ваша врёт, что вы уехали жить в деревню? Я сразу понял, что-то здесь не так. Знал, что вы бы не выгнали своего Барсика на улицу. - Ты о чём? - не понимал Виктор Петрович. - Что с моей собакой? - Вы не волнуйтесь, мы определили его в приют. Я сам же не знаю, что у вас произошло. Смотрю, Барс сидит сутками у подъезда, а вас не видно. Встретил Ларису, спросил, не случилось ли с вами чего. Она сказала, что вы решили жить в деревне, а она продает квартиру и переезжает к мужу. По поводу собаки объяснила, что он уже старый, и вы не хотите с ним возится. Виктор Петрович, что вообще происходит? - спросил Степан, увидев, как побледнел старик. Петрович рассказал ему обо всём. Рассказал о том, что готов всё отдать, лишь бы повернуть время вспять, и не совершать своего опрометчивого поступка. Мало того, что дочь его лишила нормального существования, так ещё и Барсика выгнала на улицу. - Я очень хочу домой, сынок, - прошептал старик. - Я здесь как раз был по подобному вопросу. Я ведь юрист, и часто отстаиваю права пожилых людей. Вот сейчас веду дело одного старика, у которого соседи забрали дом. Вы не беспокойтесь. Насколько я понимаю, вы не успели выписаться? - спросил мужчина. - Нет. Если только она сама не выписала меня. Честно говоря, я уже не знаю, чего можно ожидать от своей дочери... - Собирайтесь, я жду вас в машине, - произнес Степан. - Такого нельзя допускать! Какая же она дочь после этого... Петрович мигом поднялся к себе, быстро покидал вещи в сумку, и спустился вниз. У входа мужчина столкнулся с Валентиной. - Валюша, я уезжаю. Соседа встретил, он говорит, что дочь выгнала мою собаку, и квартиру продает. Вот такие дела, - произнес мужчина. - Как же так? - растерялась женщина. - А я? - Не волнуйся, я как только улажу все, приеду за тобой, - пообещал Петрович. - Скажешь такое... Кому я нужна? - произнесла с грустью женщина. - Прости. Меня ждут. Не грусти, я сдержу своё обещание. Виктор Петрович не смог попасть домой. Квартира была закрыта, а ключей у старика не было. Степан забрал его у себе. Вскоре стало известно, что Лариса уже не живёт в квартире, переехала несколько дней назад к свекрови, а квартиру сдала квартирантам. Благодаря Степану, старику удалось отстоять право на свое жилье. - Спасибо тебе, - поблагодарил соседа старик. - Но Я не знаю, как жить дальше. Она ведь не успокоится, пока не выживет меня... - Выход только один, - произнёс Степан. - Мы можем продать квартиру, отдать Ларисе её часть, а на остаток купить вам жильё. Скорее всего, можно будет приглядеть небольшой домик в деревне. - Здорово! - обрадовался мужчина. - Это идеальный вариант. Спустя три месяца, Виктор Петрович переезжал в новый дом. Степан помогал во всём старику, вот и сейчас любезно предложил перевести его с Барсиком. - Только заедем в одно место, - попросил Петрович. Старик издалека увидел Валентину. Она сидела на их скамейке, и с грустью глядела вдаль. - Валя! - позвал женщину. - Мы с Барсом за тобой. Теперь у нас есть домик в деревне. Свежий воздух, рыбалка, ягоды, грибы, всё рядом. Поехали? - улыбнулся Петрович. - А как же я поеду? - растерялась женщина. - Просто Подымайся со скамейки, и пойдём с нами, - засмеялся мужчина. - Решайся! Здесь нечего нам делать. - Хорошо! Подождёшь десять минут? - улыбалась Валентина, не в силах сдержать слёзы. - Конечно подожду! - улыбнулся мужчина. Вопреки козням недалёких людей, эти двое смогли отстоять свой шанс на счастье. Каждый из них понял, что мир не без добрых людей. И как бы там ни было, добрых намного больше чем злых. Виктор и Валентина убедились в этом на своём опыте. Пожилые люди сумели побороться за себя, и обрели наконец-то покой и счастье в жизни. © Милана Лебедева

Деменция. Это была последняя капля, которая переполнила её чашу терпения. - Всё! Хватит! Мама, я так больше жить не могу ! - закричала истошно Маргарита на кухне, и только потом Степан почувствовал запах горелой пластмассы. Он кинулся на голос жены и увидел, что на кухне находилось двое - жена, которая держала в руках то, что осталось от электрического чайника, и восьмидесятилетняя теща, смотрящая непонимающими глазами на орущую дочь. - Что опять случилось? - спокойно спросил Степан, хотя он и сам уже понял, что произошло. - Вот! Она поставила электрический чайник на газовую плиту и зажгла газ! - воскликнула жена. – Чаю решила попить! Мало того, что она спалила чайник, она могла спокойно устроить пожар! А если бы нас не было дома? Всё, я так больше не могу. Я завтра же начну оформлять её в дом для престарелых. Теща, услышав такое, посмотрела на дочь странными глазами и молча пошла в свою комнату. - Ты это серьезно? - спросил Степан у жены. - Ещё как серьёзно! - Маргарита все ещё продолжала говорить на повышенных тонах. - Сколько можно это терпеть? У меня уже сил никаких нет! - Сколько нужно терпеть, столько и можно. Это же твоя мать. - Степан аккуратно взял из рук жены обезображенный чайник и усмехнулся - А за чайник не переживай, я тебе новый куплю. - Не успокаивай меня, - нервно огрызнулась жена. - Мне на работе давно советуют сдать её в приют для стариков. А я всё тебя слушаю. Но теперь я буду действовать. Иначе она спалит нам квартиру, и мы вместе с детьми отправимся на улицу. - Ну, спалит, так спалит... – Степан пожал плечами. – Значит, такая у нас судьба… Просто, нужно нам теперь перекрывать газ, чтобы она здесь без нас не хозяйничала. И будем терпеть дальше. - Хватит надо мой издеваться! - Жена заткнула свои уши руками. - Все надо мной издеваются. И мама, и ты… Я так больше не могу... - А я и не издеваюсь. Она твоя мать, и значит, мы обязаны о ней заботиться. Деменция – это старческое. Это не лечится. Кстати, и мы с тобой когда-нибудь можем этим заболеть. - Нет, я терпеть такое не обязана… - перебила его Маргарита. - Дома престарелых для того и существуют, чтобы облегчать жизнь здоровым людям. Я хочу жить спокойно. Понимаешь ты это, или нет? Я имею право пожить спокойно? - Нет, - твердо сказал Степан. - Что - нет? - Я не позволю тебе этого сделать. Мы с тобой должны пройти это испытание до конца. Оно дано не просто так. - Говори что хочешь, но в этот раз я поступлю так, как считаю нужным. Я, как настоящая женщина, должна всеми средствами защищать свой очаг. И я его буду защищать. - А то, что она твоя мать, тебя это уже не волнует? - Я стану навещать её. Каждый месяц. Ей там будет лучше, пойми это. За ней будет следить несколько пар глаз, её будут кормить тем, что нужно пожилым людям. Она ещё и спасибо нам скажет. Вот увидишь, скажет. Тут я на неё ору как дурная, а там работают специальные люди, у которых не нервы, а стальные канаты. А мои нервы уже на пределе. Всё! Хватит уговаривать меня. Я не ребёнок. - Хорошо, - вдруг кивнул он. - Наконец-то, ты согласился, – вздохнула облегчённо Маргарита. - Я прямо сейчас отправлюсь по одному адресу. Я уже наводила кое-какие справки, и знаю, с чего надо начинать… - Хорошо… - опять кивнул Степан. – Тогда я тоже уйду. Прямо сегодня. - Куда уйдёшь? – не поняла она. - Ещё не знаю. Наверное, пока к брату. У него как раз Танька уехала к дочке в другой город, помогать возиться с внучкой. - Погоди! К какому ещё брату ты собрался? - К Володьке… - Я поняла, что к нему. С чего это ты к нему намылился? – Маргарита не понимала, что задумал муж. - Если из нашего дома уйдёт тёща, вслед за ней уйду и я. - Спокойно сказал Степан. - Навсегда. - Ты что, с ума сошёл? – Жена стала медленно оседать на стул. – Ты меня, что ли, бросаешь? - Нет, я не тебя бросаю. - А кого? - Я бросаю незнакомую мне доселе женщину, задумавшую бросить беспомощную мать, которая по воле случая оказалась в страшной беде. Степан тоже сел на табурет напротив жены. - Понимаешь, Рита, я всё могу тебе простить – слабость, грубость, равнодушие, даже нелюбовь. Но способность совершить предательство по отношению к самому родному человеку… Нет... Простить это - выше моих сил… - Это же не предательство. - В глазах Маргариты заблестели слёзы. – Это бессилие… Это страшная усталость… Это боязнь сойти с ума… - И снова - нет. – замотал головой. – Ты врёшь сама себе. Ты просто хочешь облегчить свою жизнь за счёт жизни другого человека. Если ты это сделаешь с собственной матерью, значит, ты это когда-нибудь сможешь сделать и со мной, и даже с любым из наших детей… Зачем мне ждать этого момента? Лучше уйти раньше... - Ты что говоришь? – Маргарита вдруг потемнела лицом. – Причём здесь ты и наши дети? - Притом. Если ты устала, возьми отпуск и уезжай на море. Я тебе слова не скажу. Я ведь понимаю, что силы у человека иногда оказываются на пределе. Но эти силы имеют способность восстанавливаться. А человечность в человеке - она или есть - или её нет. Нельзя восстановить то, чего никогда не было. Это я так думаю. И доверять свою мать чужим людям, которые в ней будут видеть только лишь умалишённую… Моё сердце уже сейчас готово разорваться от стыда... - И что же мне делать? – опустошённым голосом спросила Маргарита. - Опять терпеть? - Что делать? Достань из своих шкафов обычный чайник, и сделай матери чай… Она, кажется, очень хотела чаю… Автор: Алексей Анисимов

Как-то в ноябре заметил, что возле подъезда где я жил стал периодически ошиваться здоровенный пушистый кот, сначала думал, что персидский, но потом узнал, что это порода британская длинношерстная. Заметил и заметил. Так он пару месяцев и прожил на улице, кот ласковый, бабушки его любили местные, домашний думал выпускают погулять. А в начале января сосед мне рассказал, что он курил стоял когда, во дворе остановилась машина и кота просто выкинули из неё и уехали. Вот он тут прибился, и его подкармливают. И возвращаюсь как-то домой уже в январе, часов девять вечера, смотрю, а бабушки ему борща налили, а борщ замерз, и у него в плошке ледышка, и он сидит и смотрит на неё. Ну, думаю, ладно, во

Вечером 13 февраля Кощей поставил бокал и заплетающимся языком признался Лешему: - Х-хчу Ягу праздравить с днем в-сх влюб... бленных. Пересчитав под столом пустые коньячные бутылки, лесной хозяин с сомнением покачал замшелой головой: - Во-первых, ты сильно пьяный, во-вторых, чем ты ее поздравишь? Кощей гордо выпрямился: - Я – лушшший п-пдарок! - Не оценит, – сказал Леший. Бессмертный задумался. Оценив продолжительность его мысленных усилий, Леший расслабился и хотел было выставить следующую бутылку домашнего коньяка, когда Кощей подскочил: - У меня идея! Буду косплеить Купидона. Судя по правильной речи и отсутствию заикания, идея, озарившая Бессмертного, привела того к частичному от

Ездил к Иванову. Болтали о мужской манере ведения хозяйства. Я считаю, она безупречна. Женщины убирают хаотично. Вдруг вскакивают, нелепо машут шваброй. Мужчина действует рационально и продуманно. Например, Иванову с утра стеклопакеты ставили, намусорили. Он взялся подмести, пока жена на работе. Иванов представил, как его Лена вернётся и грохнется в обморок, так всё будет сиять. И конечно, поймёт, на ком дом держится. Он согрел чаю, внимательно всё спланировал. Первым делом, следовало спрятать кота. Коты — источники беспорядка и мусорные параноики. В каждой куче им мерещится мышь. Дальше были крики, визг. Всё как положено при ловле котов. Коты не переносят, чтоб их хватал огромный дядька. Может, они избегают встречать октябрь на балконе. А может, никто их не ловил, чтобы просто пожелать счастья. Обычно тычут мордой в преступления. Если вы тоже считаете, что ловля котов не связана с уборкой, — значит вы женщина. Я Иванова поддерживаю. Он сломал стул и пролил кровь, но победил. Накрыл животное одеялом и вынес. Потом достал пылесос. Он у Иванова прекрасный. На полной мощности отдирает паркет, или даже асфальт. Иванов проверил исправность на пиджаке. Засосал из кармана мелочь, разобрал пылесос, выгреб мелочь, увидел, что фильтр не идеален. Побежал в магазин за новым. Купил шоколад, помидоров, копчёную курицу. Фильтров не было. Вернулся, допил чай, вспомнил про кота. Пошёл спросить как жизнь. Но животное сбежало. Ушло бродить по балконам, всё в слезах. Кота зовут Юрий, и звать его бесполезно. Когда кричишь «Юра! Юра!», отзывается кто попало. Розыск котов выливается в утомительную перебранку. Иванов осмотрел окрестности, молча. Настроение ухудшилось. Теперь о соседях Иванова. Милые латышские пенсионеры. У них везде вазочки, салфетки, на балконе кожаные кресла. Вечерами они пьют чай, глядя на закат. Зачем нужно гадить им в кресла на прощание — никто не знает. Кот так поступает всякий раз, когда уходит навсегда. Каждые полгода. Какие-то детские травмы испортили ему психику. Иванов не может объяснить. Когда он повстречал кота, оба были уже не дети. Теперь кот Юра известен как первое в Латвии животное — русский националист. Опасно перегнувшись через перила, Иванов заглянул к соседям. В креслах лежали предпосылки к этническому конфликту. Автора нигде не было. Иванов взял мыло, тряпку, пошёл к соседям. Никто не открыл. Иванов пацифист и миротворец, но не такой, чтоб прыгать по балконам. Он стал бороться за мир четырёхметровой удочкой. Привязывал к леске удавку, скотч, чехол от мобильника. Ничто не помогло. Пришлось смахнуть улики на пол, докатить до щели в полу, куда всё и провалилось, с глаз долой. Вечерело. Пошёл дождь. Мастера по стеклопакетам поставили отлив чудесным образом. Дождь стал затекать Иванову в чай, который внутри квартиры. Иванов опять побежал в магазин, за герметиком. Пока бегал, дождь по потолку проложил ручеёк в комнату. Телевизор пыхнул адским дымом и погасил свет. Закат мира приближался. Иванов зажёг свечи и сказал: — А идите вы в Крыжопль, со своим порядком. И сел писать стихи. В его потрясающих по накалу ямбах блистали такие красивые рифмы, как «не в дугу — курагу», «в жопу — антилопу» и «изнемог — больше не мог». Вернулась жена, Лена. В квартире темно, грязь болотная, стул сломан, с потолка течёт. Телевизор воняет как вулкан, кот сбежал. На комоде горят свечи, Иванов пишет стихи. Если вам понадобится однажды повернуть вспять коней апокалипсиса, возьмите дочь майора ВВС, намусорьте ей в гостиной и залейте сверху водой. Вы удивитесь, насколько близсидящие мужчины лучше женщин готовят, стирают и моют пол. А если запрячь в телегу, как быстро бегут. Известный психотерапевт Хеллингер советовал не копить раздражение. Претензии, по Хеллингеру, говорятся мягко, обосновано. Нужно подчеркнуть важность каждого пункта. Лена так и поступила. Она взяла твёрдую на вид сковороду и мягко спросила, в каком возрасте Иванову хотелось бы умереть. И подчеркнула важность вопроса, сделав несколько шагов в сторону предполагаемой жертвы. В следующие полчаса Иванов устранил течь, вкрутил пробки, выгреб мусор, вытер пол и принёс с улицы кота. Чужого, но кому это интересно, когда речь идёт о любви к жене. Потом они вместе жарили сырники и многозначительно друг другу улыбались. Я вернулся от Иванова вдохновлённый. Собрал и вынес на помойку шесть мешков мусора. И ещё две печатных машинки, Ятрань и Москва. И некому было меня похвалить сырниками. Позвонил Дашке, она ответила «Привет, Ленка». И сказала, что смотрит психологический сериал, потом перезвонит. Ни черта не разбирается в мужчинах. Цитировать стихи Иванова здесь не стану. Слишком много в них интимных подробностей о жизни мужчин и пылесосов... Автор: Слава Сэ

Как-то раз, давным-давно, я купила стиральную машину какого-то скандинавского производства, шведскую, наверно; у них тогда была маркетинговая мода на панибратство. В инструкции для пользователя - на почти русском языке - стиральная машина обращалась ко мне на "ты" и разговаривала доверительно. "Здравствуй! Я - твоя стиральная машина. Прежде чем начать мною пользоваться, внимательно прочти инструкцию до конца". Я прочла. "Спереди у меня расположены четыре кнопки и два циферблата". "Слева наверху, над кнопками, ты найдешь выдвижной ящик с двумя отделениями". "Перед стиркой отдели светлое белье от темного". "Налей в меня средство для смягчения белья". Я зачиталась и даже увлеклась: по жанру инструкция была ближе всего к софт-порно. "Если ты не хочешь, чтобы я дула горячим воздухом, отключи эту функцию". "Во время отжима я могу начать сильно содрогаться и даже подпрыгивать; во избежания этого укрепи меня путем фиксации ножек к полу (скобы А1 и А2 прилагаются)". "По окончании стирки я подам продолжительный звуковой сигнал в виде гудка; его громкость ты сможешь регулировать". "Не допускай попадания в меня детей и домашних животных!" О сила простодушного искреннего слова, о сила прямого обращения и замены пустого "вы" сердечным "ты"! Каких-то семь или восемь страниц этого нескладного лепета, и я уже сроднилась с ней, она стала мне странно родной, как становится порой почти близким случайный спутник, с которым разговоришься в электричке, возвращаясь с букетом пионов с дачи, а потом он, - досада какая, - сходит на станции Кушелевка, а тебе ехать до Финляндского. Она уже почти женилась на мне, эта автоматическая, с фронтальной загрузкой, на пять кило сухого белья особа, и хорошо, что я женщина, а если бы я была мужчиной? Как бы сложились - или как осложнились - наши с ней отношения? А под конец, когда она уже практически стала человеком или, во всяком случае, глубоко вошла в мою жизнь и дала почувствовать, как она мне необходима, она вдруг делала последний рывок и проявляла чудо самопожертвования, самоотречения и какого-то высшего, почти уже и недоступного человеку смирения: "А когда я стану не нужна тебе, отрежь у меня электрошнур, открой дверцу и вынеси меня на место сбора мусора"... ...День, что ли, сегодня такой; я вспоминаю ее, думаю о ней; я думаю, что чему-то, пожалуй, я могла бы у нее поучиться. А я даже не помню, как ее звали. ...а когда я стану не нужна тебе, отрежь у меня электрошнур... Татьяна Толстая.

Забытая мать Помню тот вечер, будто вчера было. Август уже на исходе, яблоки в садах налились, пахнет прелой листвой и дымком. Прибегает ко мне Дарья, сама не своя, платок на затылке сбился, а глаза полные тревоги. - Семёновна, - шепчет, а губы не слушаются, - дай чего-нибудь сердечного. Любка моя приезжала. Любка - это дочка ее единственная. Уехала в город лет семь назад за счастьем большим, да так, видать, и не догнала. Приезжала редко, словно гостья дорогая, а тут вдруг без звонка, без предупреждения. - Привезла Ваську, - продолжает Дарья, комкая в руках краешек старенького халата. - Говорит, на недельку, мол, мама, у меня дела неотложные. А у самой глаза бегают, как у нашкодившей кошки. Оставила чемоданчик детский, поцеловала Ваську в макушку - и в машину к какому-то ухожёру чернявому. И только пыль столбом. А у меня сердце, Семёновна, сердце-то чует - не на недельку это. Не вернется она скоро. И ведь как в воду глядела. Прошла неделя, другая, месяц минул. А от Любы ни слуху ни духу. Телефон - вне зоны. Васька, мальчонка пятилетний, сперва все на калитку бегал, маму ждал. Сядет на крылечке, подбородок ручонками подопрет и смотрит на дорогу, не мигая. А в глазах столько тоски взрослой, что у меня самой душа в пятки уходила. Потом перестал. Понял видать, что ждать некого. Прижался к бабке, как воробышек к печной трубе, и затих. Тяжко им пришлось, что и говорить. Пенсия у Дарьи Петровны - слезы одни. Раньше Любка хоть деньжат иногда подкидывала, а тут - крутись как хочешь. Дарья и так, и этак. То в райцентре пучки укропа со своего огорода продаст, то кому из школьников с русским языком подсобит за банку молока. Ваське перешивала свои старые платья на рубашонки. А он рос мальчиком тихим, не по годам серьезным. Помогал во всем: и воды из колодца принести, и в огороде копаться. Смотрю я на них, бывало, и думаю: сколько же в одной маленькой женщине силы может быть? Не жаловалась ведь никогда. Придет давление померить, сядет, вздохнет: «Ничего, Семёновна, прорвемся. Главное, чтоб Васька здоровый был». А Васька рос. И руки у него росли из правильного места. Прибился он к деду Макару, столяру нашему. Тот одинокий был. Сперва Васька просто смотрел, как он из куска дерева красоту делает, как под его рубанком стружка вьется пахучими кольцами. А потом и сам начал пробовать. То табуретку починит, то новую ручку для тяпки выстрогает. К пятнадцати годам он уже был не мальчик, а мастер. Руки у него были в мозолях, но такие вещи творил - загляденье. Мебель чинил, рамы оконные новые ставил. Вся деревня к нему за помощью ходила. Деньги у них в доме появились. Не большие, но свои, честные. Васька бабушке платок новый купил, пуховый, оренбургский. Она его надела, подошла к зеркалу, а по щеке слеза ползет. Скупая, счастливая. А потом и любовь в их дом заглянула. Катюша, внучка соседки их, Марьи. Девочка светлая, как летний день. То молока крынку занесет, то пирожками с капустой угостит. Все возле Васьки крутилась. А он, парень-то серьезный, смущался, отмалчивался. Но я-то видела, как глаза его теплели, когда она рядом. Так и жили они. Тихо, ладно. Рана та, что Любка оставила, вроде и затянулась, зарубцевалась. Думали, что навсегда. А потом, под самую Троицу, когда сирень бушевала так, что голова кругом, скрипнула калитка у Дарьиного дома. Я как раз к ней зашла, травяной сбор принесла. Смотрим, а на пороге стоит женщина. Худая, изможденная, в платье каком-то городском, но поношенном, блеклом. Волосы тусклые, а в глазах - такая мука, что смотреть больно. Мы не сразу и признали в ней Любу. Дарья Петровна так и застыла с чашкой в руках. Побелела вся, как полотно. А Любка стоит, мнется, слова сказать не может. Только смотрит на мать, а потом в дом заглядывает, сына ищет. Тут из сарая Васька вышел. Уже не мальчик - парень ладный, высокий, плечистый. Увидел ее, и лицо его будто из камня высекли. Желваки заходили под щекой. Наступила тишина. Такая, знаете, звенящая, от которой уши закладывает. Любка шагнула было вперед, прошептала: «Сынок… Мама…» И тут Дарья Петровna очнулась. Поставила чашку на стол, да так резко, что чай расплескался. Выпрямилась и говорит голосом тихим, но твердым, как сталь: - Уходи. Люба вздрогнула, будто ее ударили. - Уходи, - повторила Дарья. - Ты нам не мать и не дочь. Десять лет тебя не было. Мы тебя похоронили. Иди, откуда пришла. Люба зашаталась, схватилась рукой за косяк. Смотрит на сына, а в глазах мольба. А он молчит. Стоит, как истукан, и смотрит на нее взглядом холодным, чужим. Душа-то у парня, видать, в ледышку превратилась от боли той, детской. И я думала, все, конец. Сейчас развернется и уйдет. И поделом ей, грешнице. Сколько горя принесла. Вечерний холодок уже потянул от реки, и ее, в тоненьком городском платьице, вдруг забила мелкая дрожь. То ли от холода, то ли от страха. Васька, не меняясь в лице, молча развернулся и зашел в сени. Вернулся он с бабкиным старым платком - тем самым, штопаным-перештопаным, в котором она и в огороде, и за дровами. Он пах домом, сушеными травами и дымком. Васька подошел к матери и, не глядя ей в глаза, немного неуклюже накинул этот теплый, шершавый платок ей на плечи. Вот ведь как бывает, милые мои… Укрыл от вечерней прохлады. А в этом простом, молчаливом жесте было больше и прощения, и милосердия, чем в тысяче громких слов. Он не ее простил в тот миг, он, мне кажется, себя отпустил. Отпустил тот лед, что сковывал его душу все эти долгие годы. Люба вцепилась в края платка пальцами, будто утопающий за соломинку. Поднесла ткань к лицу, вдохнула родной, забытый запах… и сломалась. Зарыдала, утыкаясь в грубую шерсть. Тихо так, беззвучно, только худенькие плечи тряслись под старым бабкиным платком. Осталась она у них. Жила в летней кухоньке. Больная оказалась, жизнь городская ее доконала. Дарья ухаживала, Васька лекарства из райцентра возил. Молча. Никто ее ни в чем не упрекнул. Просто делали то, что должны. Как будто чужому человеку помогали. А через полгода ее не стало. Похоронили тихо, по-своему. Прошло время. Васька на Катюше женился. Свадьбу сыграли скромную, но такую душевную. А через год у них дочка родилась, назвали Дашенькой, в честь бабушки. И вот сижу я у них как-то на новой веранде, которую Васька сам смастерил. Дарья Петровна правнучку на руках качает, что-то ей напевает тихонько. Васька с Катюшей рядом сидят, друг на друга смотрят - не наглядятся. И такая благодать вокруг, такое тихое счастье, что сердце радуется. Смотрю я на них и думаю: ведь могло же все иначе повернуться. Могли ведь тогда прогнать, не пустить на порог. И жили бы дальше с камнем на душе. А они смогли. Смогли переступить через обиду горькую. И этот поступок, он не только Любу примирил с Богом, он им самим души исцелил и дорогу к вот этому тихому счастью открыл. Вот и скажите мне, дорогие мои, что в жизни важнее: справедливость или милосердие? Можно ли вообще простить такое, как вы считаете? Ваша Валентина Семёновна Записки сельского фельдшера

Долгожданная встреча Истории деревни Безрадное Всё началось с того, что к тете Даше, бывшей почтальонше, пришел муж Миша. И всё бы ничего, да вот только он погиб двенадцать лет назад на подледной рыбалке — отравился паленой водкой. Миша как ни в чем не бывало открыл дверь своим ключом, поставил снасти у входа, снял сапоги, повесил шапку на гвоздик и, сев за стол, начал громко жаловаться на то, что ему, добытчику и кормильцу, до сих пор не наложено. Тетя Даша, как ответственная жена, нарезала салат, поставила греться суп, сбегала в магазин за аперитивом, убрала снасти мужа и только после того, как все было готово, упала в обморок от ужаса. Вторым вернувшимся с того света был бывший участковый — старший лейтенант Брюквин. Мой начальник — нынешний участковый лейтенант дядя Саша — был, мягко говоря, не в восторге. Брюквин считался не просто занозой, а целым тополем в заднице. Его не любили все: жители деревни, начальство, подчиненные. И даже нежить в лесу плевалась от тоталитарной брюквинской политики. Погиб он от сорока семи огнестрельных ранений. А для уверенности ему еще и голову отрубили. Убийцу Брюквина, к слову, так и не нашли. Возможно, преступление было совершено по обоюдному согласию всех сторон. Вернувшись с того света, Брюквин принес голову с собой и всегда ставил повыше — так, чтобы удобно было следить за происходящим вокруг. Не голова, а камера наблюдения. — Ну и бардак тут у вас! Сам черт ногу сломит. Я точно знаю, я с ними работал, — нудел покойный, беспардонно копаясь в наших делах. — Товарищ лейтенант, кофейку принеси, будь так любезен, а то никак не проснусь нормально, — зевала голова, обращаясь к моему начальнику. Дядя Саша, скрипя зубами, выполнил приказ старшего по званию, а потом намекнул, что власть давно сменилась. — Приказ о моем увольнении есть? — спросила голова бывшего участкового, попивая кофе через трубочку. — Есть приказ о вашем захоронении. — Кончина — причина неуважительная, — откашлялся Брюквин. — Тьфу ты! Торф и то приятнее, чем ваша бурда! Я тут порядок наведу, а то, ишь, устроили демократию… Почему сержант не по форме одет? — рявкнул он на меня. В общем, мы с дядей Сашей голову предшественника до лучших времен убрали в оружейный сейф, чтобы не мешала разбираться с происходящим, а тело отправили в деревню собирать информацию у местных. Вскоре стало ясно, что почившие начали массово возвращаться в наш мир. Причем не только люди, но и животные. Для многих это было чудо — снова увидеть близких или почесать за ухом любимого пса. Но было и несколько неприятных сюрпризов. Так, например, к Косте Соловьеву вернулись все утопленные им за десять лет котята. Мужчина чуть с ума не сошел от разрыва совести, когда они жалобно замяукали под его окнами. Но и это еще цветочки. К доярке Машке по прозвищу Черная вдова вернулись все ее одиннадцать мужей, которым она обещала любовь до гроба. Встреча состоялась в коттедже ее нового супруга и прошла, мягко говоря, в очень напряженной обстановке. — Я никому не соврала и любила каждого из вас! — защищалась Машка. — Лешу Кривоногова — за нежные руки, — погладила она первого мужа по запястью, — Максимушку Словоблудова — за доброе и ласковое молчание, — потрепала она по голове второго супруга. — Все вы мне дороги, как и ваши уютные квартиры в городе, дома в деревне и счета в банке. В общем, ее в итоге простили — как прощали всегда. В основном оживали местные жители. Но был один парашютист, которого занесло к нам ветром двадцать лет назад. Первым делом он попросил телефон, чтобы позвонить домой и сказать, что приземлился. Мы его еле отговорили. Как вы уже поняли, ситуация была не самая приятная. Темные силы из нашего леса, как обычно, отказались брать ответственность на себя и переадресовали вопрос к другим органам, до которых мы — простые смертные — никогда не сможем достучаться. По большому счету воскресшие вели себя культурно. Некоторые вообще собирались восстановиться на работе. Даже как-то неловко было за них. Фильмы ужасов учили нас другому. Но дядя Саша настаивал на том, что по закону мертвые должны оставаться мертвыми и надо искать решение. Вскоре стало ясно, что он прав. К третьему дню эйфория прошла и на деревню опустилась похмельная реальность — та самая, что накрывает, когда из туриста превращаешься в жителя. Зеленая тоска накатила на всех восставших, да такая, что выть хотелось. Одни и выли. Другие просто слонялись сутки напролет без дела, третьи, и того хуже, начали писать стендап-миниатюры и юмористические рассказы — признак затянувшейся и глубокой депрессии. Животные не откликались на зов, не радовались ласке. Деревня превратилась в трясину уныния, и даже живые начали утопать в ней. Мы с дядей Сашей активно искали причины произошедшего, но не находили, пока однажды ночью наше радио не начало выдавать помехи. — Денис Денисыч, а покрути-ка рычажок, — попросил меня шеф, когда сквозь голос Носкова начали слышаться какие-то пищания. Я переключил станцию, запели «Руки Вверх!», но писк никуда не делся. — По-моему, кто-то прорывается сквозь эфир, — предположил я, различив длинные и короткие сигналы. — Киркоров, наверное, лезет петь без очереди, — пошутил дядя Саша, но быстро понял, что я прав. — Да, похоже на морзянку… Мы нависли над приемником. — Ты понимаешь, что пытаются передать? — посмотрел я на начальника. — Понятия не имею… — Да это же координаты, менты вы комнатные! — раздалось глухо из оружейного сейфа. — Вас на сайте знакомств, что ли, нашли и в органы устроили? — Товарищ лейтенант, разрешите я ему в рот стельку запихну, не снимая сапог с ноги? — Разрешаю. Но сперва пусть расскажет про координаты. Выпустив на волю голову старшего лейтенанта, мы сначала выслушали длинную вдохновляющую речь о наших матерях и о Брюквине, который мог бы их научить очень многому, если бы был цельным офицером. А когда весь пар вышел, он поведал о координатах. Нанеся их на карту, мы обнаружили, что речь идет о лесном озере. — До утра никак не подождать? — спросил я с надеждой у дяди Саши, глядя, как он заряжает серебряные пули в обойму «макарова». — Утро вечера мудренее, конечно же, но в наших делах мудрость не союзник, — подмигнул мне шеф, и мы вышли в холодную темную ночь. Поехали на «буханке». Деревья в лесу как-то тревожно клонились к нам, словно подгоняли вперед. Никто не путал нас, не играл с навигацией и не пытался проколоть колеса. Видимо, и правда что-то лишнее объявилось в здешних нечистых краях. Вскоре мы поняли что. Еще на подъезде к озеру мы заметили невероятно огромный черный силуэт, растущий из воды. Вскоре фары выхватили из темноты корпус старого парома. — М-да, дела-а-а… — протянул я, глядя на незнакомое судно без каких-либо опознавательных знаков. Мы подъехали к самому берегу, и дядя Саша включил дальний свет. На полусгнившем корпусе отчетливо виднелись огромные рваные раны. По всем законам физики, паром не должен был оставаться на плаву, но он оставался. На палубе не было видно ни души. От звенящей тишины становилось не по себе. Не в силах это терпеть, я поднял камушек и бросил в корпус судна. Глухой звук разлетелся по всей округе. В кустах кто-то зашелестел. — Дай-ка сюда пистолет, — грубо забрал у меня начальник мое табельное. Затем достал из машины надувную лодку и протянул насос: — Раз неймется, займись-ка делом. «Я сухопутный полицейский, пусть речная полиция этим занимается», — чуть не вырвалось у меня, но, заметив настроение начальника, я промолчал. Думаю, что он и так уже натерпелся с появлением Брюквина. На лодке мы подплыли к парому, который вообще неясно как занесло в лесное озеро. Поднявшись по ржавой лестнице, мы оказались на палубе и направились в сторону капитанского мостика. Тишина изредка прерывалась скрежетом и щелчками металла, но людей — живых или мертвых — мы не видели. — Помогите, — донеслось до нас сдавленно откуда-то снизу. Мы тут же бросились в машинное отделение, которое оказалось заперто снаружи воткнутой в замочные проушины арматурой. Изнутри кто-то звал на помощь. Дядя Саша приказал мне выдернуть засов, а сам вытащил табельное и направил его вперед вместе с лучом фонаря. Дернув за ручку, я отворил дверь. В нос тут же ударил запах масла, сырости и почему-то серы. — Я тут, — раздалось жалобно из угла. — За проезд передаем! Дядя Саша направил луч, и перед нами предстал бородатый мужчина в темной служебной форме с незнакомыми мне шевронами. Он сидел на полу, ноги его были придавлены какой-то балкой. — Вы кто? Как оказались в нашем озере? Лицензия на предпринимательскую деятельность и разрешение от администрации на переправу населения имеется? — строго спросил дядя Саша. — Я капитан. Всё имеется! Помогите выбраться — я предоставлю, — умолял мужчина. Найдя лом, мы подсунули его под балку и вдвоем налегли всем весом. Через несколько секунд капитан парома был освобожден и, прихрамывая, вышел из машинного отделения. — Вот спасибо, дорогие! Иначе бы я тут до скончания времен валялся, играя сам с собой в города. А я с географией не очень, знаете ли, — поблагодарил нас спасенный мужчина, когда мы втроем вышли на палубу. — Представляете, подловил меня, сволочь, пока я шестерню менял, и угнал паром. — Кто? — спросили мы в один голос. — Да Сорокин! Гад один из деревни вашей. Пятьдесят пять лет приходил ко мне на причал и ныл про свою жену, про Безрадное любимое. Что, мол, соскучился, сил нет, страдает, видите ли. Каждый раз умолял взять с собой покататься, когда я к вам наведывался. Ну я в итоге и сдался. Не железный тоже, всё понимаю. Договорились: туда и обратно, не сходя на берег. А он возьми да обмани! А я ведь другом его считал… — Значит, на тот свет переправляете людей? — спросил дядя Саша, даже не удивившись. (Я уже давно привык, что его ничем не удивить.) — Истинно так, — кивнул паромщик. — Людей, зверей. Цветы комнатные тоже иногда забираю. — А зачем же всех остальных притащили сюда? — требовал ответа участковый. — Да кто тащил-то? Кто? Видать, как только один с той стороны ступит на живую землю, так автоматом все, кто начиная с его смерти и по сей день были переправлены, возвращаются обратно. Я сам первый раз с таким сталкиваюсь. Столько соляры коту под хвост! Ох, горе… Теперь в шею погонят из-за вашего Сорокина, как пить дать погонят! — А если мы всех приведем вместе с ним, ты их назад сможешь отвезти за раз? — спросил дядя Саша, прикидывая, сколько людей и зверей поместится на паром. — Смогу, чего ж не смочь-то! — оживился паромщик. — Ведите скорее. Обязательно надо до полнолуния успеть! — Да почему до полнолуния-то? — рявкнул дядя Саша, понимая, что у нас всего сутки. — Сменщик заступает, — развел руками капитан. — Ясно, — устало вздохнул дядя Саша, а затем обиженно добавил: — Вместо нас только никто не заступает. Вернувшись в деревню, мы совершили обход, оповещая население о скором отплытии всех недавно воскресших назад, в загробное царство. Люди прощались, обнимались и обещали не горевать. В конце концов, они получили огромный дар — снова увидеться с любимыми. И этого было вполне достаточно, чтобы сказать то, что не успели, и то, что осело в мыслях и сердце спустя годы разлуки. Машкины мужья успели между собой подружиться и пообещали, что хорошо встретят новенького. Тот улыбался и говорил, что ему приятно, пусть это будет и не скоро. Все, включая Машку, кивали и нервно улыбались. Парашютист всё же смог отправить домой письмо через тетю Дашу. В нем он написал, что у него всё хорошо и пусть родные не переживают: он в полном порядке и теперь прыгает с парашютом чуть ли не каждый день. А жизнь — это вообще миг, и он длится порой меньше, чем полет с небес на землю, и время это нужно ценить. Поэт, а не парашютист! А вот Сорокина пришлось поискать. Оказывается, в деревне никого с такой фамилией не было. И вскоре стало ясно почему. Возлюбленные так и не успели расписаться. Тромб опередил ЗАГС и поставил свою собственную печать на их совместном будущем. Невеста Сорокина — Люда Коршунова — так и не вышла замуж и пятьдесят пять лет держала траур, надеясь однажды снова встретиться со своим единственным и горячо любимым. Их нашли у нее дома. Дядя Саша выбил дверь ногой и громко ругался, обещая затаскать Сорокина по всем инстанциям — земным и загробным. Но, увидев, как тот сидит возле кровати и держит худую, сморщенную ручку своей Людочки, чья грудь с трудом поднималась при каждом вдохе, остыл. Коршунова, очевидно, находилась в одном шаге от того, чтобы взойти на борт парома. — Можно, мы ступим туда вместе? — взмолился Сорокин, переводя взгляд с вооруженного участкового на свою возлюбленную. — Я очень прошу. А потом пусть меня хоть в ад, хоть вахтой на Ямал! — Дядь Саш, нельзя их наказывать, любовь же! — дернул я начальника за рукав. — Любовь… А нам потом рапорты сиди пиши, да всяких Брюквиных выслушивай. Ладно… У нас времени — до полнолуния, — напомнил дядя Саша, взглянув на часы. — Я успею, — слабо улыбнулась Коршунова, глядя на нас. — Вась, принесешь платье? Помнишь, как ты обещал, что мы сыграем свадьбу на корабле? — посмотрела старушка на своего вечного молодого жениха. Тот кивнул и, дойдя до шкафа, вытащил покрытое пылью десятилетий свадебное платье, которое купил для нее пятьдесят пять лет назад. Мы с дядей Сашей вышли, взяв слово с будущих Сорокиных, что они не задержатся. Дверь пообещали починить утром. В половине двенадцатого ночи на озере собралось всё население нашего Безрадного. Люди снова обнимались и целовались, гладили своих любимых питомцев и поздравляли молодоженов, которые снова выглядели как тогда — пятьдесят пять лет назад. Играла музыка, откуда-то нарисовался тамада. — Не думал я, что буду свадьбы катать, — усмехнулся паромщик, пожимая наши с дядей Сашей руки. — Ладно, должны же быть в профессии какие-то творческие эпизоды. Но Сорокину я все равно это дело так просто не спущу. Триста лет полотером отработает. Всё, друзья, бывайте, отправляемся! — с этими словами он дал сигнал, и паром, тарахтя, отчалил. Мы стояли на берегу залитого лунным светом озера и махали тем, кто уходил от нас навсегда. Сорокины целовались прямо как Джек и Роза на своем маленьком «Титанике», и всё у них было хорошо. Но тут среди машущих на пароме я заметил безголовое тело в форме. — Про Брюквина забыли! — прокричал я. — Дядя Саша, что делать? Голова же в сейфе! Подождите! — Отправите со следующим паромом, — донесся до нас голос капитана с растворяющегося во тьме судна. — А когда он будет? — Очень надеюсь, что не скоро! Александр Райн

Травница Это случилось в одной из деревень Ленинградской области в 60-х годах. Там у мужика одного теща жила, ну и поехали они с женой ее навестить. Было лето, август месяц, и захотелось ему по лесу прогуляться, воздухом подышать, грибов пособирать, да собака чтоб побегала. Ну и пошел, далеко идти не собирался, да получилось иначе. Собака охотничья была, начала кого-то там гонять, белок что ли... Ну, лает и лает. Ну, мужик на звук пошел, пока выяснил что там такое, пока собаке команды нужные дал, ну и потерял ориентир в чужом лесу. Пошел дорогу искать, начал плутать. Долго путался по лесу и вышел на какую-то поляну с древними полуразрушенными сараюшками из бревен. Полазил, смотрит