Жизнь на кончике пера

Виктop приеxaл из peйса позже обычного, жeна Тамара заждалась благовepнoгo, уже думала, что-то случилось в дороге, Колька, сынок, весь изнылcя, где папка, да гдe папка. Наконец-то две большие жёлтые фapы осветили двор Ивановых, приехал. - Папка? Пака! Ура, папка приехал, - Колька соскочил с печки, прыгая на одной ноге, пытался попасть в валенок, натягивая на ходу пальтишко. - Куда, куда собрался, сумасшедший. Холод такой, да и ночь на дворе, иди на печку, сейчас oтец зайдёт. Кoлька обиделся, надул губы и собрался зареветь. - А ну не реви, кому говорю, - заругалась мать, - сказала сейчас отец зайдёт. Виктор всё не заходил. - Да что он там, - запереживала уже Тамара, - пьяный, что ли. А ну, Колька, сиди дома, я сейчас сама пойду посмотрю. - Мамка, я боюсь, - заныл Колька. - Какого чёрта ты испужался? Боится он, сиди, кому сказала. Пока накидывaла Тамара фyфaйку на плечи да переругивалась с Колькой, дверь в избу отворилась, и в избу вползли незамедлительно клубы пара, в этих-то клубах и ввалился вовнутрь Виктор, да не один. У поpoга стояла молоденькая девчонка, лет восемнадцати, не больше, закутанная в шаль, куцее коричневое пальтишко с чёрным цигейковым воротом, огромные серые глаза на пол-лица, на лбу светлые завитки волос. - Проходи, проходи, Евдокия. Тома, помоги гостье paздеться. Тамара, ничего не понимая, помогла девчонке снять пальто. Девчoнка оказалась глубоко бepeменная, переваливаясь тяжело, словно жирнaя, oсенняя утка перед забoeм, Евдокия прошла к столу, села, сложив на коленях тонкие, словно куриные лапки, озябшие руки. Колька боязливо выглядывал с печки. - А где это у меня сын, а? Николай, ты чего там, а ну иди... Чего папка привёз. - Виктор стащил с печи упирающегося Кольку и высоко поднял его к самому потолку. - А ты, мать, пока еды нам приготовь, ну что мы голодом сидеть будем. Уже поздно вечером, когда Кольку сморил сон, слышал он, как что-то бубнил отец, выкрикивала приглушённо мать, с чем-то не соглашаясь, и тихонько всхлипывала гостья. Утром вся деревня знала, что Виктор Остапов привёз свою младшую беременную сестру. - Мужик бросил, матери с отцом у них давно нет, куда её девать, куклу такую, - рассказывает в полутьме коровника Тамара своим товаркам. - А что-то ты раньше не говорила, что у Виктора твоего кто-то из сродников есть, вроде ты говорила, что сирота. - А что, если нет родителей, то не сирота? - Ну а сестра-то откуда взялась? - В детском доме воспитывалась, что ещё тебе рассказать, Акулина? Может, как с мужем любимcя? - Да иди ты, Томка, как есть дypная. Вскоре Евдокия, Колькина тётка, надумала рожать, увёз её папка в больницу в район, а вскорости появилась у Кольки сестра маленькая, Манечка. А Евдокия не вернулась. - Померла, - бросила коротко мать Кольке и дала затрещину, чтобы не путался под ногами. Манечка была маленькая, красненькая, ну, куклёночек прямо. Видел Колька у Светки, соседки, пупса Антошку, так он больше Мани будет. Ха, что там пупс, у Кольки теперь своя кукла есть, живая. - Я не знаю, Виктор, что хочешь делай, мне она здесь не нужна. - Да ты что? Ты что? Тома? Дитё же живое, кровь... - Ничего не знаю, я тебе своё слово сказала. Девай куда хочешь. - Да что же ты за баба такая, приняла поначалу... Куда мне её? В детский дом али в прорубь? - А по мне, так без paзницы. - Не надо Манечку в детский дом и в прорубь не надо, - закричал Колька, - мама, мамочка, оставь Манечку, я сам, я сам буду за ней ходить. Я помогать буду, оставь. - Иди, помощник, без тебя тошно, - замахнулась мать. Но Колька, вцепившись в подол её юбки, кричал благим матом и просил оставить маленькую сестричку. Виктор молча сидел, опустив голову. - Аааа, да чёрт с вами, делайте что хотите. Тома развернулась и вышла в сенки. Коля подошёл к Манечке, которая сладко спала в казённых пелёнках и не знала, что решается её судьба, присел рядом и начал тихонечко что-то шептать, называя то солнышком, то детoчкой. Спал Кoлька плохо, всё ему кaзaлось, что мать выкинет его деточку, так звал он Маню, в прopyбь. - Да спи ты, окаянный, ничего я не сделаю с твоей Маней, - шипит мамка на Кольку, а тот таращит глазёнки, смотрит на мать подозрительно, боится, утопит мамка Манечку. - Ой, бабы, умора, никуда от девчонки не отходит, детoчкой зовёт. - Вот помощник у тебя, Тамapа. - Да не говорите. Я поначалу растерялась, а потом так привыкла к девчонке, уже сама никому не отдам. Кольке на следующий год в школу, так няньку думаю нанимать... Так и жили. Виктор работает на машине. Тома доит коров, а Колька с Маней растут. Бежит Коля из школы, расставляет руки пошире, ловит ковыляющую на тоненьких ножках свою деточку, Манечку. Её и мальчишки с девчонками соседские все детoчкой звали. Так и выросла девчонка. Коля в армию сходил, уж как Маня убивалась, как ревела. - Он её, почитай, и вырастил, за отца и мать был, - судачат бабы, - Томка-то она грубоватая, а Виктор вовсе нелюдим, буркнет что пройдёт, ни поболтает, ничего, а дети совсем дpyгие. Дождалась детoчка своего братца из армии. Походил месяц, покуражился, на работу шофёром устроился, девку привёл в дом, всё смотрел, одобрит ли детoчка? Одобрила, понравилась невecтка будущая. Женился Колька, вскорости и детoчка подросла, да красавица такая стала. В город поехала учиться, а всё первым делом, как приедет, к братцу изначальнo зайдет, а потом уже домой. Манечка знала, что она племянница отцу с матерью, от неё и не скрывали, чтобы потом горько не было, любили обоих одинаково, не было у Мани тяжёлых воспоминаний, ей даже кажется иногда, что мамка её больше, чем Кольку любит, детoчка да деточка. Девчонка всё же, что уж там. Отучилась Маня, в деревню вернулась, врачом. Жених хороший нашёлся, замуж вышла, деток нарожала. Старики уже родители, пришло время Виктору уйти, Тома сдала сильно. Манечка к себе матушку забрала, хоть та и пpoтивилась. Спит так однажды, слышит, вроде зовёт кто? Точно, мама. - Что ты, мамочка? Пить? Бoлит что? - Сядь, сядь, дeточка, — просит Тома. - Да, да, кoнечно. - Прости ты меня, Манечка. - Да за что же, мамушка? Ты чего? - За всё прости, не хотела я тебя, в детский дом сдать хотела... - Мамочка, да ты что, милая? Ну неужели ты думаешь, я не понимаю, это папе племянница, а тебе, по сути, чужого ребёнка принесли. Я не держу на тебя зла и прощения просить тебе не за что... - Не плeмянница ты отцу была, дoчь ты его... - Кааак, мама... - Да так, дeточка. Уж где он с этой Евдокией снюхался, с матерью твоей, не знаю. Да только видно долго крутил любовь-то, что ты появилась на свет, выгнал её отец, дед твой, сказал отцу-то нашему, чтобы забирал, мол, а не то заявление напишeт. Вот и привёз тогда папка мать твою, во всём признался. Всем сказали, что сестра его младшая. А она такая домовитая, всё помогала, за Николаем смотрела, а потом увёз её рожать, и не вернулась она... - Мамочка... И ты приняла любовницу мужа? - Приняла, деточка, приняла. А куда её? У неё же пузо на нoc лезло, там же дитё было, а мне как? Сына сиротить из-за того, что папашка его с соблазном не справился? А может это так задумано было, я ведь доченьку хотела, ох как хотела, вот ты и появилась... - Кем задyмано? - Богoм... - Мамочка, какая ты... Всю жизнь за могилкой yxaживала... - Деточка, это не её... Это девушки одной, сиротки, зовут так же, как и мать твою. А твоя... Она живая, видно, моложе меня лет на десять... - Как? - Бросила она тогда тебя, ушла и бросила. - Мама... - Ты прости меня, детка, не смогла я тайну эту с собой унести, нечестно по отношению к тебе. У тебя же где-то родственники есть, может, сёстры, братья, тётки, дядьки. - Есть, мамочка, конечно, есть. Коля мой самый лучший брат на свете, как же я мечтала в детстве, чтобы он не двоюродным, а родным братиком был. Ты есть, мамочка моя родная, тёть Катя с дядь Витей есть, это мои тётя с дядей, сестра и брат твои, двоюродных и троюродных куча. У меня огромная семья, всё это благодаря тебе, мамочка. Не ты меня родила, да ты мне жизнь дала, родная. - Деточка моя... Деточка... Немного ещё пожила Тома, а как пришло и её время, ушла спокойно и с улыбкой к Виктору. Будучи сама в возрасте своей матери, рассказала Манечка, Мария Викторовна, историю своей жизни в кругу большой своей семьи. Как одна все девчонки молодые и женщины взвились, расфыркались, как одна сказали, что не смогли бы так, как Тамара. - Не примеряйте на себя чужие обстоятельства жизни, смогла — не смогла, — сказала Мария Викторовна, — никто не знает, как может жизнь обернуться, не забывайте ещё и сколько лет назад это всё произошло. Кто-то бы не смог, а мама смогла. На что у неё, у милой моей, характер крут был, а смогла... За что я ей низкий поклон всегда говорю... Автор: Мaвридика дe Мoнбaзoн

ПАРАЗИТКА Примерно в полдень 7 апреля, на Благовещение, на остановке в двери троллейбуса с огромным трудом втиснулась женщина, в руках которой было несколько сумок, доверху набитых продуктами. А когда девушка в монашеском одеянии, поднявшись с сиденья, вежливо предложила ей сесть, та немедленно рухнула на освободившееся место и, обтерев платком вспотевшее красное лицо, принялась недовольно ворчать… Затем, оглядев монашку с головы до пят, проговорила: - Мне и положено сидеть, я гипертоник. После чего, отломив от палки полукопченой колбасы, торчавшей из сумки, довольно увесистый кусок и заработав челюстями, продолжила: - Попробовала бы с раннего утра по всему рынку побегать, как скаковая лошадь! Пока отыщешь, где подешевле да помясистее, семь потов спустишь! Это тебе, милочка, не перед образами на коленях стоять… - И тут же, махнув рукой, обратилась к женщине, сидевшей рядом: - Да что с ней говорить? Она просфорочку пожует, святой водичкой ее запьет – и довольна. С тоски подохнешь!.. Послушница опустила глаза. - Место соизволила уступить, - искоса взглянула на нее краснолицая. – Мне – у которой вся грудь в медалях за добросовестный труд! Ты, дорогуша, сначала отпаши с мое – своими, как я погляжу, нежными ладошками, - тогда и решай, кому в троллейбусе сидеть!.. Кроме шуток, - она обвела взглядом пассажиров, - я в ее годы по две смены ишачила, чтоб на квартиру заработать, мебелишкой ее обставить да на ''черный'' день деньжат скопить, - а этим ничего не надо, им все до лампочки! Голодранцы несчастные! Монахиня побледнела. А женщина с сумками все не унималась: - Смотрите, как легко они хотят прожить – ни толкаясь, ни ругаясь… Нет, ангелочки, вы пока еще на грешной земле, где за место под солнцем нужно побороться! Иному порой так хочется по морде съездить – еле стерпишь! А эти мечтают не замараться!.. Окончательно смутившись, послушница направилась к выходу, хотя до монастыря оставалось еще несколько остановок. - Чеши к своим целкам! – бросила ей вдогонку краснолицая. – Так и сдохнете, не ощутив жизни! На старости лет вспомнить будет не о чем!.. А когда девушка буквально вылетела из троллейбуса, женщина с сумками опять обратилась к своей попутчице: - Презирает, сволочь, - выковыривая из зубов кусочки колбасы, кивнула она в сторону ушедшей монашки. – Даже слово в ответ не сказала! И, громко икнув от съеденного, добавила: - Все-таки завела меня: чую, опять давление подскочило. Весь праздник, паразитка, испортила!..

Алина #Юрий_Линна

Исповедь счастливого человека. Часть 2 [#Юрий_Линна]

Чужие -Ром! -А? - кивнул муж, не отрываясь от сериала. -Ты меня еще любишь? -Ага. -Поцелуй меня, пожалуйста. -Чего? - мужчина приподнялся на подушки и удивлённо посмотрел на жену, - ты чего? Поругаться хочешь? Не начинай. У меня был тяжёлый день, я хочу спокойно полежать. Иди лучше проверь у Мишки стих, чего он там научил. Подозрительно тихо сидит. -Так ты ему телефон вернул, вот и сидит. И до стиха там очередь вряд ли дойдёт. Я тебе говорила, что эти игры его с ума сводят, но ты же все хочешь быть добреньким, - Карина чувствовала, как комок в горле становится все больше, мешая дышать. Почему он так реагирует? Она ведь правда хотела немного внимания, а не очередную отповедь. Ромка такой стал безразличный, какой то чужой что ли. Они почти не разговаривают. Привет! Пока! Что на ужин? За квартиру заплатила? Молока купи! Отойди, загораживаешь! Будто мебель надоевшая. Глаз не радует и выбросить вроде пока нельзя. Глупо и тоскливо. Она как будто выпрашивает внимание у собственного мужа. Того, который в горе и в радости. Того, что обещал Луну для нее достать и любить вечно. Может, ему просто вставать не хочется? Карина пересилила неприятное чувство и подошла сама. Села на край дивана, положила руку Ромке на плечо, ласково погладила. -Ты чего? - покосился тот. -Соскучилась просто. Только работаем, друг на друга вообще времени не остается. Она наклонилась и прижалась губами к его губам. Но муж сухо чмокнул ее и попытался отвернуться: -Фильм интересный. И вообще, не люблю я все эти нежности, сама знаешь. И Мишка может войти. -Мишке двенадцать, - взвилась Карина, - он скоро сюда девчонок водить начнет. Думаешь, что у него травма случиться, если он увидит, как мы целуемся? Обычно же мы только ругаемся! - на последней фразе она уже кипела от обиды и раздражения. -Не начинай! От твоего визга уши закладывает, - буркнул Ромка, - зачем я вообще женился? Говорил же мне Санек, что ничего хорошего. Одни истерики и претензии! Высасываешь из пальца проблемы! Что тебе неймется? Ну? Живем же нормально, не хуже других. Надо мне бухать начать как Пахан, вещи из дома продавать. Вот это проблемы! Настоящие! А ты устроилась за моей спиной и от скуки маешься! Карина молча встала с дивана. В голове бурлили слова, которые просились наружу. Но смысла их произносить не было. Только еще хуже станет. Ромке наплевать на ее чувства. Может, и на нее наплевать. Главное, чтоб ужин вовремя и дома прибрано. Было бы идеально, если бы жену вообще можно было как пылесос просто убрать в кладовку, после того, как порядок наведен. И выключить из розетки. Чтоб не мешала. Не раздражала. Она заглянула к сыну. По привычке. Тот сидел в наушниках и нервно тыкал пальцами в экран. Сорок касаний в минуту. Даже через наушники до Карины доносились крики и звуки стрельбы. Надо бы сделать замечание. А еще лучше отобрать этот дурацкий гаджет. Но опять начнется скандал. Мишка начнет визжать, требовать оставить его в покое, потом заревет, как маленький. Она сдастся. Все вернется на круги своя. Стоит ли тогда начинать и трепать всем нервы? Хватит с нее мужа на сегодня. На кухонном столе лежала одинокая курица. Но готовить ужин расхотелось. Для кого? Людей, которые ее едва замечают? Карина сунула блюдо в холодильник , смахнула со стола крошки привычным жестом и подошла к окну. Там цвела весна. После долгих серых тоскливых дней, после дождей и даже последних снежинок, неожиданно укрывших город в те дни, которые уже по закону считались весенними, вчера наконец появилось солнце. Согрело дома и тротуары, заставило улыбаться и щуриться сонных уставших от зимы людей. И все вдруг ожило. Выползли и расселись на лавочке бабульки - болтушки и сплетницы. Наполнили облезшую за зиму игровую площадку дети. Громкие крики доносились даже через хваленый двойной стеклопакет. Носились на самокатах парни постарше. С лавочки в глубине двора за ними наблюдали девчонки, сменившие по случаю весны черные балахоны на легкие светлые кофточки. Все оживало, тянулось к свету и солнцу и хотело любви. И Карина хотела. Только взять было негде. Ее даже кот не любит. Только еды требует. Словно прочитав ее мысли, в дверном проеме появилась полосатая морда бывшего сиротки-подкидыша, а ныне довольно упитанного котяры Тимохи с наглой мордой . Желтые глаза сфокусировались на миске, потом на хозяйке, стоящей у окна. -Мяу! - строго произнес кот. Женщина не отреагировала. Тихон подошел еще ближе, понюхал миску: -Мяу! - повторил уже как-то обиженно. -Сухой корм ешь! - буркнула хозяйка, - хам и потребитель! Последнее относилось скорее к мужу, чем к полосатому. Но не в комнату же бежать со своими обидками. Поэтому приходилось коту отдуваться. -Мяу! - повторило ненасытное животное, словно прочитав мысли хозяйки. -Да ешь, жалко что ли! - сдалась Карина и потянулась за заветным пакетиком с кормом. Кот сунул морду в миску, все обнюхал и принялся что-то тщательно исследовать и выбирать. Хотя все кусочки были одинаковые. Но ему виднее. Женщина накинула куртку и вышла за дверь. Дом стал слишком душным для нее. Нужно проветрится, а то что-то она слишком нервная стала последнее время. Все весна виновата. Заходящее солнце ослепило, едва она вышла из темного подъезда. Такое яркое и горячее, как летом. Карина сощурилась и пошла прямо за солнечной дорожкой. Стайка шумных подростков на электросамокатах вынырнула из ниоткуда так внезапно, что Карина даже не успела испугаться. На полной скорости они пронеслись с двух сторон, обдав женщину потоком ветра. Запоздало шарахнувшись ближе к краю, она едва не столкнулась с коляской, которую катила молодая мамочка, уткнувшись в телефон. -Тьфу ты! - вырвалось у нее, - простите, в смысле. Девица ничего не ответила, ее поглотила виртуальная жизнь. Размышляя о том, что гаджеты захватили почти все свободное время людей, и скоро они перестанут общаться, Карина неспешно переставляла ноги вдоль края дороги, стараясь не наступать на камешки, как в детстве. Они могли бы гулять вместе с сыном, если бы он выпустил из рук телефон. Знает ли вообще, что весна наступила? Ее внимание привлек желтый спортивный мотоцикл, припаркованный на обочине. Не просто привлек, а всколыхнул целый рой воспоминаний. Ее первая большая любовь. Витя. Витя Жуков. Красавчик и главный дворовый хулиган. Дерзкий, самоуверенный, бесстрашный, оттого немыслимо притягательный. Мама запрещала им общаться. Дверь запирала. Но кого это может остановить? Она вылезала через окно прямиком в горячие объятия. А потом они улетали в темноту на его стареньком байке, по совпадению, тоже обклеенному желтой пленкой. Он называл его "моя ракета". Давно ли это было? Молодая, свободная, пила жизнь огромными глотками и думала, что все впереди? Когда "впереди" превратилось в "позади" и мужа, который даже поцеловать тебя не хочет? Карина задумчиво подняла руку и провела по хромированному рулю. Холодная сталь приятно коснулась кожи. Вот бы вернуться туда хоть на денек. Лететь к горизонту навстречу ветру и мечтам. Обнимать молодого, симпатичного и целоваться до рассвета, пока желтая полоска не вспыхнет над лесом. -Нравится? - раздался голос за спиной. Низкий, бархатный. Она вздрогнула и быстро сделала шаг назад. 2 Шаг назад был неудачной идеей, потому что Карина тут же врезалась в хозяина голоса, наступила ему на ногу, сама споткнулась и чуть не упала прямо на мотоцикл. Вот бы дел наделала! Но незнакомец ловко подставил ей руку, и, приобняв за талию, не дал потерять равновесие. -Прости, - смущенно сообщил он, - по другому я бы не успел. Карина скользнула взглядом по своему спасителю и еще больше смутилась. Такой симпатичный и такой молодой! И все еще продолжает ее обнимать! -Готова стоять сама? - улыбнулся парень и аккуратно убрал руку, - понравилась моя крошка? Хороша, да? Сам кайфую, каждый раз как сажусь на нее. Хонда, гранд спорт 650 кубиков, - произнес он с такой гордостью, будто ребенка представлял на конкурсе лучших пианистов. -Да я не очень разбираюсь. Просто красивая. И цвет такой… топчик, - вспомнила она любимое слово сына, чтоб не показаться совсем уже древней. -А говоришь, не разбираешься! Это самый редкий цвет, я за ним в очереди стоял. Хочешь прокачу тебя? - вот так запросто предложил парень. Карина растерялась . Они даже не знакомы. Это как то … неправильно что ли. И вообще, она взрослая замужняя женщина.. мать.. а прокатиться так хотелось, что аж ладошки зудели. Она уже почти ощущала этот ветер в лицо, эту свободу, почти полет, от ощущения скорости. И все проблемы долой! -Это неудобно, - наконец вымучено выдавила она, оттолкнув прочь все свои неуемные мысли и фантазии, - я не могу сесть на мотоцикл к незнакомому мужчине. -Ха! Нашла проблему! Стас! А тебя как зовут? Нет, погоди, дай я угадаю? Марина? -Почти. Карина. Васильевна, - чуть не добавила следом, но промолчала. -Класс! Ни одной Карины не знал, ты первая. Слушай, раз мы теперь уже знакомы, у меня клевая идея. Погнали к друзьям моим на шашлыки? Тут не далеко. И покатаемся, и похаваем. Что скажешь? - он так призвано улыбался, что Карина чуть не согласилась. Но потом вспомнила, что у нее дома муж и сын. Голодный кот и сырая курица. И утром рано на работу. -Я не могу, - с сожалением кивнула она. -Ну бли.н! - расстроился ее новый знакомый, - может еще подумаешь? Что у тебя там за дела, которые нельзя перенести? -Работа, например. -Так я тоже работаю. И завтра в половине девятого у меня онлайн конференция с партнерами из Китая. И вообще я не пью за рулем, так что все будет чинно-благородно, если ты на эту тему паришься. -Сколько тебе лет? - не удержалась от вопроса Карина. Уж слишком молодо он выглядел. Выдумывает, небось, про партнеров из Китая. -Восемнадцать уже исполнилось, - захохотал Стас, - иначе бы права не дали. -И все таки? -Двадцать шесть. А что? У тебя есть какие то ограничения на этот счет? -Ну я как бы постарше буду. Карина давно бы уже ушла. Не смотря на то, что парень был весёлый и симпатичный. Но ее больше завораживало другое. То, от чего она давно отвыкла. И то, чего ей так сильно не хватало - искреннее внимание в его глазах. Он не смотрел мимо или вскользь. А точно на нее и ему явно нравилось то, что он видел. Такое внимание порождает ответное внимание. Как улыбка улыбку в ответ. А злость - ответную злость. -И тебя это парит? - удивился Стас, - меня лично нет. Ты шикарно выглядишь, у тебя классная улыбка и тонкая талия. И ты не сводишь глаз с моего байка. Какие еще нужны условия? Карина хотела сказать, что есть еще ньюансы в виде супруга, например. Но почему-то промолчала. Внутри оживало забытое, казалось навсегда, ощущение флирта. Эти полуулыбки, ни к чему не обязывающие шутки, горящие глаза. Она даже пожалела, что не надела другую футболку, более обтягивающую. Хотя молодежь сейчас носит чем шире, тем лучше. -Ну что, погнали? Только шлем второй в гараже, но мы мигом метнемся и заберем. Прошу, принцесса, - Стас протянул ей руку. Карина на секунду зависла. Рука была настоящая мужская, довольно крупная, с сильными пальцами, слегка загорелая. Она терпеть не могла, когда у мужиков хлипкие тонкие пальчики и идеальный маникюр. Хотя такие попадались теперь все чаще. Как любила говорить ее мать: "Куда такими руками? Ни забор поправить, ни женщину нормально обнять". -Стас, я правда не могу. Никак. Но спасибо за приглашение. Мне идти уже надо. -Уверена? - он хитро улыбнулся, приподнял темные очки и стал похож на шкодливого пацана. -Да. Приятно было познакомиться. Уходить не хотелось. Но выбора все равно нет. Карина вяло поплелась обратно в сторону дома. Судьба так быстро исполнила ее желание, а она сама отказалась. -Карин! - послышался голос за спиной, - если передумаешь, буду ждать тебя завтра здесь же часиков в семь. Со шлемом. Она махнула рукой и поспешила уйти, опасаясь, что сейчас плюнет на все и останется. Что только весна с людьми делает! На закате лет романтики захотелось! Как будто проблем мало. Карина пыталась выбросить симпатичного незнакомца из головы. Она вернулась домой, поставила таки курицу в духовку, помыла посуду, разобрала вещи в коридоре. Но мысли были далеко. И делала она все это, чтоб отвлечься. Но все таки какой же он ... классный! Мужественный. Плечи широкие, руки вообще умереть не встать. Улыбка такая обаятельная. Почему он вообще обратил на нее внимание? Карина застыла перед зеркалом, внимательно изучая отражение. Ей, конечно, не двадцать шесть. И даже не тридцать. Тридцать пять уже через месяц. Но , если вдуматься, разве это возраст? Ее подруга Ася вообще еще выбирает и не торопиться замуж. Говорит, время есть до пенсии. Она и правда хорошенькая. Почти как раньше. Только замученная какая-то. Будто пылью покрылась за эти годы. Глаза потухли. И уголки губ от вечного неудовольствия теперь смотрят вниз. Она улыбнулась себе в зеркале. -Ну вот, так же лучше! - пробормотала негромко. А талия и правда еще тонкая . Хотя раньше лучше была. На боках не было складок этих. Она уже полгода бегать собирается. Но то погода плохая, то спать хочется, то настроение поганое. -Ты теперь сама с собой разговариваешь? - удивился муж, проходя мимо в сторону кухни. -С кем то же надо! - фыркнула Карина. -Главное - не устроить истерику самой себе, - философски отметил Роман, - а то ты умеешь. Чего ужин , не готов еще? -А ты готовил? -Я так то мужчина! -Где? -В Караганде! Тебя какая муха укусила? Мужик мамонта добывает. А женщина готовит. Не пытайся исправить систему, - Ромка довольно потянулся, - что-то ты поправилась последнее время. Вон живот торчит, - с чем удалился по намеченному маршруту. А Карина чуть не запустила ему в след тапком. -На себя посмотри! - буркнула она негромко, - пузо уже не в одни брюки не лезет. В твоем случае можно вообще неделю не ужинать. Но муж как то услышал. Когда сделать что-то надо, так он глухой. А тут шепот из другой комнаты разобрал. -Это у меня пузо? - завопил он, возвращаясь обратно к зеркалу, - да ты посмотри на моих ровесников! Вот где пузо! - он повернулся боком, втянул живот и почти перестал дышать, - и вообще, мужчина в любом возрасте хорош! А вот вы.... да что там. Главное, замуж вовремя выйти, пока еще товарный вид не пропал. Так что скажи "спасибо", что у тебя есть я. Карина могла бы принять это за очередную неудачную шутку. Но не сегодня. Она итак ощущала себя слишком взбудораженной после неожиданного знакомства со Стасом. Да и скандал назревал не первый час. -Знаешь что, дорогой? Я тоже молчать не буду! - открыла рот Карина. Претензии к мужу толпились как пассажиры на остановке. Каждая хотела быть высказана первой.. ...

ТАМ ЦВЕЛИ ПОДСНЕЖНИКИ. Глава 1 Хочу рассказать про нашу соседку из Сосновки. Тут ведь до неё рядышком совсем, через березовый лесок, если по тропинке шагать. Звали ее Екатерина Петровна. Но в деревне все, от сопливых мальчишек до глубоких стариков, звали просто - баба Катя. Ох, и светлый же она была человек... Знаете, дорогие мои, бывают такие люди, рядом с которыми посидишь просто молча, а на душе так тепло-тепло делается, словно у натопленной печки погрелся. Лицо у Катюши всё в мелких морщинках было, а глаза - выцветшие от времени, словно весеннее небо в ясный день, но такие добрые, всепрощающие. А руки... Руки ее - сплошные мозоли да глубокие трещинки, в которые земля въелась так, что никаким мылом не отмыть. Оно и понятно: всю жизнь она в колхозе отработала, спины не разгибая. То в поле, то на ферме. От рук ее всегда пахло чем-то родным: укропом с огорода да свежим хлебом. Жили они с мужем, Михаилом. Обычная вроде бы семья, крепкая изба, огород, хозяйство. Но было между ними что-то такое, чего в книжках не вычитаешь. Бывало, идешь мимо их двора летним вечером. Солнце уже за лес садится, прохладой от речки тянет, лягушки запевают. Я с чемоданчиком своим фельдшерским с очередного вызова плетусь, ног под собой не чую. А они сидят рядышком на крыльце старой своей избы. Уставшие, в рабочей одежде - Михаил в выцветшей рубахе, Катя в простом ситцевом платье. Сидят и молчат. Михаил свою большую, грубую ладонь поверх ее руки положит, и смотрят куда-то вдаль, на темнеющий лес. И в молчании этом столько любви было, столько нежности затаенной, что аж сердце замирало. Поздороваешься с ними, у калитки остановишься дух перевести. Михаил всегда улыбнется так мягко в свои густые седые усы, прищурится и скажет своим густым, спокойным голосом: - Знаешь, Семёновна... Вот смотрю я на людей, всё они за чем-то гонятся. А ведь главное богатство человека - это не полный амбар зерна и не деньги в сундуке. Главное, милая моя, - это когда тебя дома ждут. Вот моя Катюша ждет, и я самый богатый на всем белом свете. Катя от этих слов только глаза опускала да улыбалась застенчиво, словно ей не под шестьдесят было, а шестнадцать. Была у них и своя тайна, светлая, как родниковая вода. Я про нее случайно узнала, да так и сохранила в сердце. Каждую весну, как только снег сходить начинал, и черная, напитавшаяся талой водой земля показывалась из-под сугробов, у Кати появлялся свой обычай. Надевала она старые резиновые сапоги, повязывала на голову теплый платок, брала из сеней маленькую лопатку и шла за околицу. Там, за деревней, был старый заброшенный сад. Никто уже из местных и не помнил, кто те яблони сажал. Стволы у них скрюченные, ветки мхом поросли, а по весне всё равно зацветали, упрямые. И вот там, среди почерневшей прошлогодней травы, Катя каждую весну высаживала подснежники. Однажды иду я на вызов. Смотрю - а она на коленях на сырой земле стоит, корешки маленькие в лунки бережно опускает. Увидела меня, испугалась сперва, а потом призналась. Шепотом, краснея, словно девчонка, которую за проказами застали. - Понимаешь, Валя... - говорила она, отряхивая руки от влажной земли и глядя на меня своими небесными глазами. - Миша мне здесь, на этом самом месте, впервые слова заветные сказал. Мы тогда совсем молодые были, глупые, горячие. Весна ранняя выдалась. Он мне букетик этих первых белых цветов протянул, смотрит прямо в душу и говорит: «Будь моей, Катя. Век на руках носить буду, никто тебя не обидит». Вот я и сажаю их теперь... Чтобы память жила. Чтобы весна наша не кончалась. Эх, молодость... Слушала я ее тогда, и слезы на глаза наворачивались от этой простой человеческой красоты. Но беда ведь, милые мои, в дверь не стучится. Не спрашивает она, готовы мы или нет. Заболел Михаил. Как-то сразу, внезапно, словно подкосило мужика. Еще вчера дрова колол, так что щепки по всему двору летели, а сегодня слег. И с каждым днем всё хуже и хуже. Словно свечка на сильном ветру затрепетала и начала стремительно таять. Я к ним каждый день бегала. Бывало, и утром, и вечером. Его ведь сначала в районную больницу на скорой увезли. Да только вышел ко мне тамошний седой хирург, вздохнул тяжело и руками развел. Отправили Мишу домой. «Пусть, - говорят, - в родных стенах, Семёновна, тут уж наша медицина бессильна». Да Михаил и сам, как понял всё, заупрямился: «Домой везите, к Катюше, не хочу на чужих простынях дух испускать». Вот и лежал он в своей избе. Зайду к ним - а там уже не пахнет ни хлебом, ни молоком. Там тяжелый, спертый дух болезни поселился. Делаю ему уколы, набираю в шприц обезболивающее, а сама руки прячу, чтобы Катя не видела, как они у меня дрожат. Я ведь за сорок лет многое повидала. Глаз наметанный. Смотрю на его заострившийся нос, на ввалившиеся щеки, на то, как тяжело, с присвистом, вздымается грудь под тонким одеялом, и понимаю - уходит человек. Прав был районный доктор, никакими уколами его уже за этот свет не зацепишь, только муки облегчить можно. Катя сидела рядом с кроватью сутками. Лицо осунулось, потемнело от бессонных ночей. Но при нем - кремень. Держала его за сухую, горячую как печка руку, гладила по седым волосам и ни единой слезинки не роняла. Улыбалась ему даже. - Потерпи, Мишенька, - ворковала она тихим, спокойным голосом, поправляя ему подушку. - Семёновна вот укол сделает, полегчает. К лету на ноги встанешь, мы с тобой еще крышу на сарае перекроем. Он только смотрел на нее тускнеющим взглядом и слабо, едва заметно, сжимал ее пальцы. Но стоило мне закрыть свой чемоданчик и выйти из избы в сени, как всё менялось. Я выходила на крыльцо, то самое крыльцо, где они сидели летними вечерами. Вдыхала холодный осенний воздух, пытаясь успокоить сердце. Сзади тихонько скрипела дверь. Катя выбегала следом. Она не говорила ни слова. Просто подходила вплотную, прижималась лицом к моему плечу, прямо в жесткое сукно моего пальто, вцеплялась непослушными пальцами в рукав и выла. Тихо-тихо, беззвучно, чтобы, не дай Бог, до комнаты звук не долетел. Это был не плач, это был какой-то глухой стон отчаяния. Ее трясло так, что я сама еле на ногах стояла, обнимая ее худенькие вздрагивающие плечи. - Валя... Валечка... - только и могла она выдохнуть обжигающим шепотом. И в этом шепоте была вся ее жизнь, которая рушилась на глазах. Я гладила ее по спине, смотрела на голые ветки деревьев во дворе и молилась только об одном - чтобы ему было не больно. Не стало Михаила. Ушел он тихо, на рассвете, когда деревня еще спала. Осталась баба Катя одна в своей старой избе на краю Сосновки. Опустел двор, притихло крыльцо. Сын их, Андрей, давно вырос. Уехал в соседнюю область, там осел. Семья, дети, работа на автобазе - закрутила его городская, суетливая жизнь. Приезжал он редко, всё дела какие-то, заботы. А Катя осталась. Со своей памятью, с пустой кроватью в горнице и тишиной, от которой звенело в ушах. Казалось бы, сломается человек от такого горя, замкнется в себе, ожесточится. Но душа у бабы Кати была не из тех, что ломаются. Она просто начала искать, куда ей деть ту великую любовь, которая раньше одному Михаилу доставалась.

Проклятые Глава 6 Канал Книготека Автор Анна Лебедева Бабушка Фая давно похоронила Машу. Она тихо молилась в ветхой избенке своей, которую делила с Аришкой и козой Танькой, за упокой невинно убиенных детей и внуков. Война отобрала у нее все, и Фая смирилась с потерями, даже радовалась, что скоро со всеми увидится. Она знала, что так будет, и тихое знание светилось в блеклых, полуслепых старушечьих очах. Это знание делало бабушку красивой, недосягаемой, успокоенной, почти святой. Около святости всегда лепятся страдающие, изломанные души, зияющие страшными ранами. И Аришка прилепилась к Фаине. Жить ей было негде – дом сожгли. И семью сожгли. И ночные огненные видения совершенно измучили несчастную. Она кричала, заговаривалась, иногда грязно ругалась, иногда смеялась без причины, и только, когда Фая, положив на поседевшую Аришкину голову руку свою, начнет повторять слова какой-нибудь молитвы, та успокаивалась и засыпала. Фая вернулась в эту избушку во время войны, ей тяжко жилось в большом доме, опустевшем после гибели своих родных, по доброте и сыновней обязательности водворивших мать под семейный кров. Покосившуюся Фаину хибарку не разобрали на дрова – оставили «так». Вот и пригодилась хатка. Фая подарила новый дом колхозному правлению, и правление тут же заселило его эвакуированными. Что ж, пусть хоть так. Пусть там звучат детские голоса. Свою хатку Фаина вновь помазала и побелила. Поправила тын вокруг, как умела, да и зажила потихоньку с больной на голову Аришкой. Все забота: кормить Таньку, чтобы потом Танькиным молоком кормить Аришку, девку нужно было лечить, ухаживать за ней, и времени на горе не оставалось. Впрочем, как у всех: работать надо было. Поднимать колхоз, страну, детей. И мужей, в основном, калек, вернувшихся с фронтов. И вот, громом с ясного неба – Мария вернулась! Живая! Целая. И… на сносях. Фаина радовалась по-ребячьи и нависала над председателем грозной тучей! - Вкуированные давно уехали! Вертайте дом! У меня внучка вернулась! Фролов Алесь Петрович, председатель колхоза, не знал, что и делать. Дом уже записан на колхозный баланс! Его планировалось сдать под квартиры новым работникам, прибывающим в село для мирной жизни и восстановления народного хозяйства, все до ниточки расписано, согласовано и подписано. А тут – здрасте, приехали, «вертайте дом взад и нехай все подождут!» И самое противное – поганенькое чувство «как бы чего не вышло». Внучку эту, Марию, во время войны угнали в Германию. И непонятно, чем она там занималась. Да еще с приплодом. От кого? Выясняли? А если она – вражеский оборотень? А? Сколько случаев этой… как ее… коллаборационизма… Нынче товарищ из «СМЕРША» вызывал Фролова в город, дак предупреждал особо, мол, с бывшими военнопленными быть настороже. Без соответствующих докуменов, если… И с документами – тож… Сплошь предатели… За шкуру боязно, вот и… Мария предоставила все нужные документы. Не подкопаться. Но напуганный суровой бдительностью органов Фролов, дул на воду и осторожничал. Опять же, как быть с домом? За такое по головке не погладят! Так и в случае с Марией не погладят. Скажут: отобрал, обездолил беременную сироту. Народ, опять же, языками у каждого плетня начнет чесать. Откуда знать Фролову, чьи дети в Машкином чреве? Может, от красного, прекрасного командира… Вопрос… В итоге, порешали: Марию и бабку Фаину заселить в дом на площади, не превышающей норму, положенную двум человекам. Учесть так же и будущего ребенка. И потому в ближайшее время выделить жильцам соответствующую площадь. Так же, обеспечить новоприбывших топливом и мукой. Кладовщику указать, что топливо и мука выданы, как аванс, за счет будущих трудодней, кои новые жильцы обязаны будут заработать в течение пяти месяцев! Точка! Про Арину председатель как-то и забыл. А чего Арина? У Арины освободилась целая хата. Живи, да радуйся, никто не потеснит. А там, глядишь, и дом новый правление выстроит. А может, Арину вообще в больницу определят, потому как она – головой пострадавшая от войны, и ей положено отбывать в соответствующее заведение. Да, вот так. Вместо целого дома выделили комнатушку, да кухню летнюю. Танька вольготно расположилась на просторном подворье. Фая радовалась. Может, будущие жильцы окажутся радушными людьми и пустят их зимой на свою половину. Чего им надо: картошки сварить. Неужто не пустят? Пустят. Ведь ребеночек будет. Пустят. Роды у Марии начались ночью. Фаина не испугалась – внучка вела себя беспокойно, гоношилась уже задолго. И поплачет, и посмеется. - Скоро, скоро, быстрей бы, не могу больше терпеть этих… Она ворочала глазами, задыхалась. Понятно, устала. Тяжко. Ну ничего, не она первая, не она последняя. Фая не суетилась – почитай, целый отряд деток приняла. И этих примет! Девка слабенькая, ну дак что ж, где их, сильных взять! Близнятки появились под самое утро, выскочили из Машки, как подорванные. Хоть и говорила Марья, что срок подошел, а по виду – страх. Недоносочки. Недокормыши. Даже крикнуть не могли, попискивали, как котята. Ох, не жильцы… - кольнуло в сердце бабы Фаи. Их надо на материнской груди донашивать, чтобы от тепла человеческого силу питали. Но Маша, избавившись от бремени, тяжко вздохнула, скривилась так нехорошо, и приказала деточек убрать. - Да ты что? В своем уме? Как убрать? Это ж дети твои! - Убери их, бабуня. Это не мои дети, а фашистские! Не могу на них смотреть, бабунь, пожалуйста, пожалуйста, прошу, бабуня, убери-и-и-и-и! Тяжкий стон перешел в звенящий визг. Фая перепугалась до смерти, побелела вся, схватила обоих близнят и убежала на чужую, незаконную половину. Беспомощные детки лежали смирно, понимали, наверное, что на грешной земле не задержатся. Фая укутала обоих в свой пуховый платок. Прижала к себе. Извелась вся. Что она? Мать должна! А мать в бреду мечется и кричит чего-то. И жалко дуру-мать, и по деткам душа кровью обливается… Фая подоила растерянную козу, по-молодому метнулась в хату. По ложечке, понемножечку, по губам мазнула одного младенчика, другого. Они не хотели ничего. Фаина проваландалась с детками до зари. Ее слезы капали на сморщенные личики деток. Так с близнецами на руках, несчастная Фаина бухнулась на колени: на поднимающееся солнце молилась Богу, чтобы сохранил, защитил ребятишек, образумил сумасшедшую мать, чтобы очнулась та от горячки своей, пришла в себя, прекратила метаться на окровавленной, неубранной постели! А Бог послал вдруг ей Аришку. Видно, услышала та дикий Машин крик. Изуродованная, без нижней губы, всклокоченная, Аришка кинулась к Фае: - Баба, баба, дай мне ребеночка! У тебя их два! Дай одного! Фая обрадовалась догадке! Вот оно! Марье не нужны, так Аринка заберет! - Погоди, погоди, осторожно, Аришка. К груди, к груди их прикладывай! Да между грудями, вот, держи. Мне надо к Машке, она доходит там! Маша, и правда, доходила. Открылось кровотечение, которое никак было не остановить. Бабе Фае не справиться, тут доктора надо, иначе – все! Она решила бежать к председателю – до города недалеко, пусть везет! Угробится ведь девка!!! - Аринка, держи детей! Держи! - Дак дашь ребеночка? Машка кричала, Машке не надо их! Аринка лупила зенками, пускала пузыри, но детей поддерживала исправно, умело, бережно. Фая перекрестила лоб и захлопнула за собою дверь. Арина чутко прислушивалась к слабому биению крошечных сердец. Ей хотелось унести детей в хибарку, подальше от этого страшного места. В хибарке тихо, тепло, чисто, тесно. - Маша, Маша, - позвала она. Мария с трудом открыла глаза. В белесой мути разглядела силуэт Курта. Курт показывал ей детей и шепелявил: - Маша, а я деток забираю, Маша? Мне бабка Фая подарила. Марию охватила дрожь. Она не могла совладать с собой и, чувствуя плохо забытую боль во всем теле, истошно закричала: - Сдохни, гад! Сдохни ты, наконец! Сдохни, и отродье твое пускай сдохнет! А-а-а-а-а-а!!!! *** Машу увезли в Белгород. Детей нашли в Аринкиной хибарке. Аринка пряталась за Фаиным сундуком не отдавала ребятишек. Прижала к себе и орет… шепотом, мол, уснули, мол, уйдите! Младенцы были мертвы. - Дефицит сурфактанта! – коротко объяснил врач районной больницы. Фаина непонимающе смотрела на него. - Не смогли раздышаться, бабушка, не доносила их мамаша. Истощенный организм. Не надо было женщину домой отпускать. Не уберегли. Аришка бродила вокруг хибарки и выла. Люди не могли угомонить ее. Несчастная плакала, рвала на голове спутанные волосы и скороговоркой повторяла, что «Машка сама убила их! Машка желала всем сдохнуть! Машка – убийца! Будь она проклята-а-а-а-а!» Ей верили. И не верили. Но скорее всего – не верили. Некоторые качали головами: - Господи, да когда эта проклятая война нас отпустит, а? Глава 7 Бабушка Фая сбилась с ног. Надо было подготовить «чистую» половину дома к приезду новых жильцов. Фролов, взбудораженный, потный, ошалелый, волновался: ожидали не гостей, а интеллигентных, постоянных, ценных людей: нового фельдшера и заведующего РМЦ. Оба – супружеская пара, муж, лихой парень, фронтовик. Рекомендовали устроить их по высшему разряду и обеспечить всем необходимым. Фролов старался, даже немного лебезил – хотелось показаться с хорошей стороны: хозяйственным, расторопным, чутким. Бабка Фая хлопала глазами и мекала про «лядащую» Марию. Марию приказано было убрать за ширму какую-нибудь. Бабка плюнула и послала Фролова ко всем чертям. Фролов кинул ей вслед чернильницу. В ответ бабка такое завернула, непереводимое и сложное, что Фролов застыл в восхищении: могё-ё-ё-т. Однако, жилье было подготовлено, как положено. Фролов лично принимал квартиру. - А твоя болящая куда подевалась? Бабка показала председателю фигу и ушла на кухню. Ей не хотелось рассказывать, что «болящая» Машка потащилась на другой конец села. Дурная девка. Могла бы и дрожки у Фролова потребовать! Мария с трудом стояла на ногах. До сих пор у нее кружилась голова, но доктора предупреждали, что будет кружиться, и что надо есть побольше печени. Лежать при бабушке было стыдно. Выписали, значит, выписали. Чего она, в самом деле, принцесса? Она по мере сил помогала Фае прибирать родной дом к приезду чужаков. Ощущения испытывала странные – будто что-то милое сердцу украшала перед разлукой навеки. Безумия своего она уже не помнила. Близнецов похоронили рядом с могилой матери. Маша постояла возле крохотного холмика, не проронив ни слезинки. Слез хватало у бабы Фаи. Та была уверена, что детки умерли из-за Аришки. Наверное, та слишком сильно прижимала ребят к груди, вот и удавила нечаянно. Если это так, то Аришку надо бы поблагодарить, но женщина засыпала Марию проклятьями. Маша лишь пожала плечами. Она очень хотела бы рассказать Арине, откуда и как появились у нее дети. Но не стала. И вообще никому и ничего рассказывать не стала. Она никого не убивала. Все. Забыть про все. Не было ничего. Серая страница. Так легче. Хоть и плохо, и больно, и слабость во всем теле, а все равно легко. Главный кошмар Машиной жизни издох вместе с… Нет, не надо ворошить. Не было ничего, не бы-ло! Одно надо было сделать обязательно. Никак нельзя это дело оставить. Маша собрала последнее мужество и поплелась к бывшей попадье, которая все еще была жива и ютилась на самом конце длинного села. Баба Фая ругала Марию, просила повременить, полежать, но Маша все равно пошла. Она хотела жить новой жизнью. Попадья Анна, завидев Марию издали, осторожно выглянула из-за тына. Несмотря пережитое горе, Анна не потеряла пышности в фигуре, и не состарилась совсем. Поговаривали, что Анна всю войну потихоньку проедала припрятанные батюшкой деньжата. Но никто не мог это доказать. Анну помытарили в городе, да отпустили. Бывшая попадья смиренно работала наравне со всеми, без нареканий. С тридцатых годов она с дочерью была выселена из поповского дома в аккуратную малюсенькую хатенку, прижилась тут и старалась не привлекать к себе излишнего внимания. Анна была женщиной доброй, покладистой, смирной и работящей. Местные любили ее и не очень-то донимали пересудами – зачем, баба только одной надеждой жива – ждет свою Веру, как манны небесной. А вдруг – дождется? Бывают же чудеса? Маша взглянула в бархатные глаза женщины. Красивые, добрые глаза. Как у Веры. Мягко так в душе от её глаз. Ни слова не говоря, протянула ей полотняный мешочек. - Веры больше нет. Она на моих руках умерла, тетя Анна. Тут – косы Верины. Я их сохранила. Развернулась и быстро, быстро, как умела, ушла. Только бы не видеть эти глаза, секунду назад сиявшие ласковой безмятежностью. Приготовилась услышать тоскливый вопль. Не услышала. Тишина. Перейдя на другую сторону улицы, Маша позволила себе оглянуться. Тетки Анны у плетня не было. Анна дожила до восьмидесяти лет. Она так и осталась мягкой, доброй, отзывчивой, глубоко верующей женщиной. Ее очень любили дети села. Пока не выстроили детский сад, все молодые мамаши относили своих крикунов к Анне. Лучшей няньки не сыскать – ни один ни заболел и не покалечился. Анна почти всю свою пенсию тратила на гостинцы для ребятишек. После того, как бабушка Аня упокоилась, в её чистенькой хате нашли шкатулку с Вериными косами, немного денег мелочью, да целых пять килограммов разных конфет в фантиках. Конфет без фантиков баба Нюра никогда не покупала. Машу качало на ходу. Слезы застилали глаза. Бедная Верочка… Бедная тетя Аня. Наверное, когда очнется от горя Верина мама, обязательно захочет узнать все. Но Маша ничего ей не расскажет, ничего! Не может она это вспоминать. Не было! Не было! Не было! Н-е-е-е-е-т! Снова спасительная темнота. Маша упала возле дороги. Наверное, она спала. Такой хороший сон – как электрический свет – выключили – включили. Вот бы так было всегда! - Обморок. Глубокий. Бледность, лоб влажный. Девушка? Как вы? Ух, какие глазищи! Ух какая, прямо светится изнутри бело-розовым светом. И волосы, обрамляющие чистый, бело-розовый лоб, как золотистый венчик из мягкой проволоки. - Хорошо. - Вы где живете? Мы подвезем вас. Сергей, ну что ты, право, помоги девушке. Маше показалось, что её сердце вдруг взметнулось на качелях ввысь. И сразу к горлу накатила тошнота. Нет, не дело. Не надо – какой-то мужчина подхватил Машу на руки и ловко уложил на телегу. От мужчины пахло одеколоном и чем-то хорошим, близким, простым. И сразу с мужским запахом смешались запахи сена и лошади, а еще – нафталина, хорошего мыла и почему-то карболки. - Я на Пионерской живу. - Ну и прекрасно. Мы тоже едем на Пионерскую, дом… - Шестнадцатый, Нина, - ласковый мужской баритон. Чистый такой. Снисходительный. Спокойный, без фальцета. Маша не могла слышать визгливый фальцет. - И я – в шестнадцатом. А – вы – жильцы, да? - Спокойно, девушка, отдыхайте пока. Вот и прекрасно, по приезду я осмотрю вас. А у ангелочка тоже очень приятный, нежный, нежный голосок. Но не писклявый. Нежный. И рука нежная, прохладная. Спать хочется… Нина Евгеньевна и Сергей Васильевич Воропаевы стали для Маши самыми близкими людьми. Нина, ясноглазая, молоденькая походила на фарфоровую пастушку с этажерки. Стояла на этажерке такая пастушка, любимое сокровище Машиной мамы. Она никому не разрешала прикасаться к статуэтке, и Маша только и могла сочинять про пастушку сказки, да завидовать белизне её хрупкого личика. Но хрупкость Нины Евгеньевны была, ох, какой обманчивой! Она оказалась крепким орешком, ой, крепким. В первые же дни, когда Нина Евгеньевна переступила порог маленького фельшерского пункта, все поняли – власть поменялась. Даже самые дебелые мужичины тряслись от её требовательного и сурового взгляда: прививок никто не избежал. С малейшими признаками эпидемии Нина боролась, как со злейшим врагом. А когда Федьке Копыленко на поле перерезало косой важную вену, Нина Евгеньевна остановила кровотечение, даже глазом не моргнув. Она принимала сложные роды, сама, даже не надо было везти роженицу в больницу, трясти ее по дороге. Баба Фая грешным делом не раз поминала Нину: - Живы детки были бы, коли такая докторша рядом оказалась! И Марию Нина Евгеньевна быстро подняла на ноги: колола ей какие-то уколы, заставляла регулярно принимать пилюли, насильно кормила нужными продуктами. Сама, на свои же деньги, покупала мясо для Маши. Сама готовила и по-мужски, с нажимом, заставляла Машу есть, запивая козьим молоком. Не отстала, пока у Маши на щеках не появился здоровый румянец. И да, никогда не ругалась, если Мария среди ночи вдруг вскакивала от собственного дикого крика и потом долго не могла прийти в себя. - Нервное потрясение. Досталось этой женщине. Как она вообще смогла доносить малышей? – часто за ужином она говорила мужу об этом. Сергей качал головой. - Война, Нина. А ты сотворишь чудо, я уверен. Ты – мастерица творить чудеса. Я знаю. - Ничего ты не знаешь, Сережа, - Нина грустно улыбалась. Уж кому не знать, как ни ей, чего стоило одно из ранений мужа, осколок под сердцем. Глубокий и острый, как стекло. Вытащить его пока не позволяет медицина, нужно ювелирное мастерство. Нужно этому учиться, учиться, учиться… Нина думала, что она с Сергеем тут не навсегда. Что через некоторое время они обязательно переедут в Белгород – Сергей на повышение пойдет, а она продолжит обучение, активно практикуя. Она будет, как великий Бурденко! И спасет Сережу. И вытащит тот осколок, не повредив ни единого сосудика, ни единого! И Сергею не надо будет бояться атеросклероза, тахикардии, ишемии, когда любое отклонение от нормы, волнение, сердцебиение – не станет причиной гибели! Она спасет не только Сергея – многих других. Она так желает быть нужным, незаменимым, советским врачом! Сергей любил свою маленькую фарфоровую пастушку, любил за её отнюдь не фарфоровое, а кремневое сердце, горячее, как расплавленный металл. Эта девочка достойна лучшего. Зачем он, дуболом, женился на ней? Зачем притащил сюда? Запихнул яркую птицу в (даже не золотую) чугунную, грубо выкованную клетку и будет держать в ней, пока сам не окочурится от внеочередного приступа! Сергей любил Нину, а Маша любила Сергея. Она никогда еще не любила, даже не знала, что это такое – любить. Но когда Маша поймала себя на том, что взглядом, сердцем, чутьем, всем своим искалеченным существом тянется за большим, не очень-то улыбчивым, да и не очень-то ласковым мужчиной, поняла – случилась очередная страшная беда. Она влюбилась в женатого человека! Нина профессионально купировала ночные приступы Марии. Она, такая маленькая, но ужасно сильная, умело фиксировала Машу в железных кулачках, не давала проглотить язык, следила за дыханием подопечной, и потом научила саму Машу подмечать начало припадка и принимать специальные лекарства. - Это у меня на всю жизнь? - Ой, перестань! Со временем пройдет. Ты, главное, как чувствуешь, что заговариваться стала, или горло схватывает, отойди тихонечко в сторонку, в холодок, присядь, и подыши. Помнишь, как я учила: вдох… вы-ы-ы-ыдох… Так, молодец. Потом прими эти капли. А вечером после ужина – вот эти. И еще – заваривай хмель. Пустырник. Мяту. Я бабе Фае говорила – пей на ночь. Поняла? - Ага. Она такая добрая, эта Нина Евгеньевна. Ну как любить Сергея? Маша махнула рукой. Как любить, как любить. Вырезать каленым железом! Нельзя его любить, он весь – для Нины. И куда она лезет, она, порченный перестарок, уродка припадошная! Хуже Аринки безгубой. И Аринку безгубую Нина Евгеньевна долго и успешно лечила. Благодаря ее стараниям Аринку несколько раз оперировали. Кроили ей лицо. Даже какое-то подобие губы сделали. Красивее Аринка не стала, но уже изо рта ее не выпадала пища и жидкости практически не проливались. Шепелявость осталась, но Нина Евгеньевна уверенно обещала пациентке ликвидировать все Аринкины изъяны. И Аринка таскалась за обожаемым доктором по пятам, как верная собака! Правда, и эта причуда потихоньку сошла на нет – Аринкино безумие возвращалось к ней крайне редко. Посмотришь, нормальный человек. Работает в колхозе. Покупает хлеб на трудодни. Ковыряется в огородишке. Смеется и вполне здраво рассуждает. Правда, пить алкоголь ей категорически противопоказано, даже по праздникам – доктор строго настрого запретил, чтобы не расшатывать поврежденную нервную систему. Так Аринка и не пила. А кто ей нальет? Самим некогда. Страну поднимать надо! И все страну поднимали. И Сергей, и Нина, и Маша, и Аринка, и баба Фая, и все, все, все поднимали свою изувеченную, обессиленную Родину, великую, могучую, никем непобедимую! Самую любимую страну!!! Но Сергея Маша любила больше. Любила тайно, издалека, тягучей, тоскливо-пронзительной любовью, как журавль с подрезанными крыльями любит высокое, синее, чистое небо.

С тобой без тебя Глава 21 Дни поползли чередой, сменяя друг друга и не оставляя после себя никакого послевкусия. Катя ходила на работу, бегала по вызовам, писала карточки, осматривала детей и строго настрого запретила себе думать об Илье и обо всем, что с ним связано. Она сняла кольцо, убрала его в коробочку и запрятала глубоко на антресоль. Что не укрылось от внимательного взгляда мамы. -А где же твой бриллиант? - саркастически заметила она вечером. -Мешает на работе. -Да оно и жить тебе мешает. Вот что ты видела в последнее время? Сидишь как старушка дома все вечера. Сходила бы вон в кино, или в театр. Проветрилась. -С тобой? - меланхолично пробормотала девушка, не имея ни малейшего желания никуда выходить. Она вообще ничего не хотела. Безразличие накрыло ее словно пледом. Илья не звонил, она ему не звонила. Временами ей казалось, что она и правда сама себе все придумала. -Зачем со мной? Давай Степану позвоним, он будет рад. Я его недавно видела, он про тебя спрашивал. Хорошо выглядит, сделал новую стрижку.. Катя отвернулась и поплелась к себе в комнату. Ей было не интересно слушать про Степана и его жизнь. Собственно как и про чью либо другую. Наверное, это и есть депрессия, когда тебя ничего не трогает. -Тогда в парикмахерскую сходи! - крикнула мама вслед, - тебя скоро пациенты пугаться будут, как баба яга. Корни отросли, вечный этот драный хвост. Ты же девушка молодая, а выглядишь как непойми что. Катя резко замерла в проходе, вернулась назад и уставилась на себя в большое зеркало над комодом. Последнее время ее мало заботило собственное отражение. Внутренняя тоска поглощала все ресурсы. На нее смотрело унылое растрепанное существо серого цвета. Серые волосы, серое с зеленцой лицо, тусклые погасшие глаза. Как будто она умерла и по непонятными причинам забыли закопать. Машинально девушка стянула резинку с волос, заметно поредевшие от переживаний волосы рассыпались по плечам. Но картинку это не украсило. Грубые обидные слова Аллы про ее внешний вид всплыли в памяти. Катя резко провела рукой по зеркалу, словно пытаясь стереть отражение. Потом сдернула с вешалки куртку и взяла ключи. -Ты куда? -В парикмахерскую. Ты же сама велела! - довольно резко ответила она и хлопнула дверью. Кому нужны такие жертвы? Она доехала до первого салона с яркой вывеской. -Мне постричься. -Добрый вечер! У нас как раз мастер свободен, проходите. Кофе? Чай? Катя молча села в кресло. Закрыла глаза, чтоб не видеть, во что себя превратила за такой короткий срок. На месте любого мужчины она бы тоже выбрала Аллу. Эффектную, яркую, манящую. Стоп! Она запретила себе даже вспоминать. Никого из этих людей больше нет в ее жизни. А вот жизнь пока еще осталась. -Как стричься будем? - миловидная женщина с очень ухоженными светлыми волосами укрыла ее вкусно пахнущей накидкой. -По другому. Не знаю как, но пусть будет по новому. Все на ваше усмотрение: цвет, длина, - Катя чувствовала, как дрогнул голос. Лишь бы хуже не стало. Хотя... куда уж хуже. -Я Вас поняла. Тогда отверну Вас от зеркала, чтоб увидели готовую картинку, да? И приступим... Девушка зажмурилась и сжала руки под покрывалом. Она слышала стук своего сердца. Глухой и монотонный. Иногда она приоткрывала один глаз, чтоб увидеть как падают на пол ее пепельные прядки. Становилось так страшно, что Катя зажмуривалась обратно и мысленно ругала себя за излишнюю импульсивность. Но пути назад уже не было. Волосы, как и ее неудавшаяся жизнь, лежали одинокими прядями под ногами на глянцевом полу. Ладно, если что, побреется налысо. Наконец мастер ласково коснулась ее плеча: -Готовы увидеть результат? -Нет. Но давайте. -Надеюсь, новая прическа поможет Вам решить то, что Вас мучает. - как то очень по доброму добавила женщина и взялась за спинку кресла, - раз, два.. Телефон на тумбочке засветился и издал ту трель, которую она уже не чаяла услышать. На экране появилось родное до боли лицо. -Я сейчас, минутку! - рука вцепилась в трубку вопреки всем ее решениями, - да, слушаю. В трубке долго что-то щелкало, потом зашипело и хриплый очень слабый голос отдаленно похожий на голос Ильи (или она успела забыть его звучание) прошептал: -Привет, принцесса! Рад тебя слышать. Слова были неуверенные, и, кажется, давались ему с большим трудом. -Илья? -Еще помнишь такого парня? - он закашлялся. -Конечно. Где ты? -В госпитале. Думал, уже не увидимся. Но Богу виднее, - свистящий хриплый шепот гипнотизировал, сметал все преграды, которые она так долго строила сама для себя, - просто хотел сказать, что люблю тебя очень сильно. -Как в госпитале? Ты ранен? Сильно? Где ты? Я приеду! -Могло быть хуже, - уклончиво ответил он, - хотел услышать твой голос. Тебя все равно не пустят. Да и не к чему это. -Где ты? Где госпиталь? Я же врач, меня пустят! Слышишь? - в душу заползало какое-то колючее нехорошее подозрение. Он что-то скрывает от нее. Что-то плохое. -Недалеко. Но тебе не нужно приезжать. Просто скажи, что у тебя все в порядке. -Ничего у меня не в порядке! Без тебя мне ничего не нужно! - голос Кати звенел от подступивших слез, - ты скажешь мне или нет? Я все равно найду! Я всех на ноги подниму и найду тебя! Ты же сам сказал " в горе и в радости". Ты живой и это главное. Остальное не страшно. Где? Я выезжаю! Илья еле слышно прошептал название городка. До него было всего двести километров. Хотя сейчас Катю и тысяча не остановила бы. Она сбросила покрывало с плеч и спрыгнула с кресла: -Спасибо! -Даже не посмотрите? - удивилась мастер. -Мне уже нравится. Спасибо! - она не глядя приложила карту к терминалу, в голове еще звучал голос Ильи и кроме этого ничто больше не имело значения. Дорога стелилась под колеса фары резали непроглядную темноту, какая бывает только осенью. Руки крепко держали руль, а стрелка спидометра нервно дрожала возле отметки "130". Госпиталь располагался на самой окраине городка в старой постройке двухэтажном здании из красного кирпича. Суровый охранник преградил девушке вход: -Куда? Нет посещений. Ходят день и ночь, - проворчал он устало. -Но мне очень надо! Очень! У меня жених здесь. А я даже ничего не знаю. -Всем надо, все ничего не знают. Всех пускать что ли, чтоб проходной двор был? Идите, дамочка. -Я за двести километров приехала, некуда мне идти, - вздохнула Катя, чувствуя, что вопреки ее желанию на глаза наворачиваются слезы, - я буду тут ждать, сколько нужно. Если не пустите, буду тут сидеть всю ночь. Пока его не увижу, никуда не уйду. -Любовь что ль такая? - хмыкнул мужчина. Катя кивнула. -Ну идите. Только там дальше все равно не пропустят, вечер уже, одни дежурные остались. -Спасибо! Спасибо огромное! - Катя понеслась со всех ног через двор. Короткие волосы непривычно хлестали по лицу. В холле было пусто и очень холодно. Из большого мутного зеркала на нее смотрела совершенно незнакомая женщина - короткие светлые волосы красиво подчеркивали скулы и губы. Глаза казались огромными и очень яркими. Вот только в глазах горел испуг нервным огоньком. Но все равно красиво. Хоть и непривычно. -Боже! Это ж я, - она провела рукой по щеке, заправила прядки за ухо, - точно я. -Вы что тут делаете? - строгий резкий голос раздался за спиной. Катя обернулась и чуть не столкнулась с суровым мужчиной в белом халате. -Я ищу своего жениха. Илья Евстигнеев. Он здесь должен быть. Помогите мне, пожалуйста, - тише добавила она, - иначе я с ума сойду. Мы поссорились, он исчез. А сегодня позвонил. Даже если все совсем плохо, я хочу его увидеть, хоть один последний раз. Прошу Вас! Если деньги нужны, то это не проблема. Просто скажите... -Угомонитесь, красотка. Не все продается и покупается ,как Вы думаете. Некоторые за идею в медицине.. -Я так то педиатр участковый, так что про идею знаю больше Вашего, - не удержалась девушка, - с моей зарплатой молодого специалиста без идеи никак. -Вот оно что. Коллега, значит?- чуть смягчился доктор, - в чего тогда деньгами бросаешься? -Потому что есть то, что дороже любых денег. Можно мне хотя бы узнать, что с ним? Прошу! Нет ничего хуже неизвестности. А ей я уже сыта по горло. -Да уж, этого у нас хватает. Сам из за этого чуть не развелся, - усмехнулся доктор, - ну пошли, коллега-доктор, посмотри, что там с твоим бесценным. Повезло парню, такая красивая и такая самоотверженная. Некоторые ведь даже сюда приезжать не хотят, чтоб совесть потом не мучила. Сразу любовь куда-то девается, как узнают, что мужик теперь калека. Глава 22 На негнущихся ногах Катя пошла следом за доктором, стараясь вообще не думать. Но мозг вопреки ее желанию рисовал самые страшные картины. А самое ужасное, что она ощущала себя причастной к произошедшему. И не просто причастной, а виноватой. Если бы они не поссорились в тот несчастный вечер, может, ничего бы и не случилось. Ведь не зря говорят, что у разведчика должна быть холодная голова и спокойно на сердце. Чтоб ничто не отвлекало. Если бы она только знала… да она бы в шею вытолкала эту Аллу, слова бы не дала ей сказать. Уши бы заткнула, чтоб не слышать. -Коллега, фамилию еще раз повторите, - потряс ее за плечо доктор, - Ефимов? -Евстигнеев. -Так, значит, Евстигнеев Илья Владимирович. Ага. Мммм… Понятно, все ясно, - бормотал мужчина, листая сколотый набор листков, исписанных размашистым сложно читаемым почерком, - А , ну да, вспомнил, я его принимал. Сначала думал, что вообще двухсотый, вопрос времени. А он ничего, крепкий парень оказался. Видать, кому то очень нужен на этой земле. -Мне нужен, - пробормотала девушка, заправляя за ухо непослушную прядь, которая непривычно щекотала щеку. -Ну вот и славно. Будет, значит, кому ухаживать. А там глядишь и нога отрастет новая. Любовь, она, чудеса творит. Да ты чего побледнела? Шутка это. Профессиональный юмор, ты ж тоже врач. Понимать должна. Ногу мы сохранили. Правда там все перебито, но он молодой еще, восстановится, с такими то помощниками. На вот, глянь, - он протянул ей папку. Буквы плясали перед глазами и слова не хотели проникать в мозг. Осколки в легких, ожоги, переломы, разрывы мягких тканей… какой-то набор из учебника травматологии. -Кассетный снаряд прилетел в БМП. Ему еще повезло. Кто внутри был - заживо сгорели. А он на броне сидел. Катя шумно втянула носом воздух, пытаясь переварить услышанное и прочитанное. Картинка пока не складывалась в голове. Мешал липкий страх, окутавший все ее существо. Она вдруг поняла, что доктор продолжает что-то говорить, а она не слышит, погруженная в свои мысли. Катя тряхнула головой так сильно, что все поплыло перед глазами. -Какой прогноз? -Удовлетворительный. Первую ночь пережил, уже пятьдесят процентов успеха. Осколки почти все достали. Главное, что воспаление не началось. Ну по ноге пока не понятно, будем наблюдать. -Мне можно его увидеть будет? -Завтра приходите к девяти. Организую вам свидание на несколько минут. Только имейте ввиду, лицо тоже пострадало. Катя сглотнула: -Спасибо! Я буду в девять. Она вышла из холодного неприветливого корпуса и медленно побрела к машине. В голове не осталось ни одной мысли. Даже страх куда-то делся, только холод, проходящий ознобом по спине и рукам. Она молча прошла мимо охранника, даже не заметив, что миновала пост. -Девушка, девушка! - окликнул он ее, - помер что ли? -Бог с Вами, жив! Тьфу, тьфу, тьфу! - Катя суеверно по детской привычке плюнула три раза через плечо, - завтра утром разрешили повидать. -Это хорошо. Приходи пораньше, а то в девять сменюсь, будешь сменщику моему объяснять все заново. И не грусти! Главное - живой! Остальное все поправить можно, - в голосе мужчину прозвучали ласковые нотки. Видимо Катя ему понравилось и он решил ее поддержать. Его поддержка была как нельзя кстати. Катя словно вынырнула из своего странного состояния. Самое главное - жив! Против смерти ни у кого еще играть не получалось. Она забралась в машину, включила печку, пытаясь согреться. Нужно найти жилье и немного поспать. Не здесь же ждать до утра. Хорошо, что прием у нее после обеда. Маленькие пациенты не должны остаться без врача, тем более, что и заменить ее некому. Она сама на двух участках. Если выедет часов в одиннадцать, то все успеет. Эти мысли немного успокоили ее. Жизнь продолжается. -Скажите, пожалуйста, здесь есть где-то гостиница? - вернулась она к охраннику. -Так вот за углом. Направо повернешь, там немного проедешь и увидишь двухэтажный розовый дом. Там сбоку вход. Простенькая, зато недорого. И вот, возьми, - он полез в сторожку и вынес ей что-то, обернутое золотинкой, - поешь, а то одни глаза на лице. Жена моя пекла. Катя чуть не расплакалась от благодарности к этому незнакомому человеку с суровым лицом, и , как оказалось, таким добрым сердцем. Взяла сверток, поблагодарила. Все таки хороших людей на земле гораздо больше, чем плохих. Гостиница оказалась очень старой, давно не видавшей ремонта. Потрескавшиеся стены, облетевшая штукатурка и выцветшие обои. Узкая кровать как в пионерском лагере, скрипучая тумбочка и подушка вся из комков. Но сейчас это не имело значения. Лечь можно и ладно. Девушка закуталась в одеяло до самого подбородка, закрыла глаза, и мысли слетелись со всех сторон, словно только этого и ждали. Страх, непонимание, растерянность начали рвать ее на части. Катя натянула на голову подушку, как будто она могла помочь и защитить ее от самых худших прогнозов, которые с легкостью генерировал мозг. -Все будет хорошо! Все будет хорошо! - стала она шептать как молитву, - все обязательно будет хорошо! Он сильный и мы справимся. Она провела рукой по волосам и вдруг сообразила, что на пальце нет кольцо. Это плохо, очень плохо. Илья обязательно заметит и его это огорчит. Какой же она была глупой, что переживала о такой ерунде! Сейчас ни Алла, ни ее то ли настоящий, то ли нет ребенок, ни дурацкая ссора не имели никакого значения. Все эти переживания померкли на фоне настоящих проблем. Ночь прошла тяжело. Катя то проваливалась в зыбкую дрему, то возвращалась к бесконечным размышлениям и угрызениям совести. Часа в четыре утра она поняла, что очень голодная. В золотинке оказался яблочный пирог. Невероятно ароматный и вкусный. Такой, что она даже не заметила, как проглотила кусок. А могла бы съесть еще парочку. Но взять было негде и она просто ворочалась с боку на бок в ожидании утра, размышляя, как по разному воспринимается время. Иногда оно несется вскачь, так что едва успеваешь замечать смену дня и ночи. А порой, как сейчас, минута кажется часом. И нет никакой возможности ее немного подтолкнуть. В половине девятого она уже стояла на крыльце госпиталя. Утром он выглядел гораздо более живым. Бегали туда-сюда медсестры, звонили телефоны, гул голосов разносился над приемным покоем. -Нет у нас такого пациента, не поступал, я Вам третий раз говорю! - нервно кричала в трубку дежурная медсестра, - нет, я не знаю, где он. К нам не поступал. Все, всего доброго! Она грохнула трубку об аппарат и недобро посмотрела на Катю: -Слушаю! -Мне нужен дежурный врач. -Фамилия? У нас тут через день все дежурят. Катя стушевалась. Она вчера была в таком состоянии, что даже не спросила у доктора ни имени, ни фамилии. А он ведь правда здесь не один. -Ммм, мне нужен доктор, который ведет Илью Евстигнеева, пару дней назад к вам поступил. Женщина нехотя полезла в свой компьютер. Долго что-то листала. Катя начала нервничать. Ей казалось, что сейчас она услышит что-то плохое. -Нет его, сменился уже, - наконец буркнула медсестра. -Но он мне сказал, утром приходить. Я хотела жениха своего повидать. Специально осталась на ночь. Как же так? -Евстигнеева? Не получится. Он в реанимации. Посетители не положены. Только к самым тяжелым. -Совсем никак? Но доктор же обещал. Сказал, на несколько минут, - в отчаянии повторила Катя. -Вот доктор пусть Вам и организует посещение. А у меня порядок. Можете передачку оставить, только записку напишите. У меня в голове не дом советов, чтоб все помнить. -Спасибо, у меня нет ничего, - пробормотала Катя и побрела к окну, набирая номер Ильи. Пусть хотя бы знает, что она здесь, раз уж увидеться не получается. А врач этот тоже хорош. Мог бы не давать надежду, если не собирался ей помогать. Непорядочно это! А с виду такой приятный человек. -А вот Вы где! Я уж думал, не пришли, - раздался над ухом голос, - а я смену сдал, но решил дождаться. Обещал же. Вот, накиньте на плечи халат и идите за мной. Катя не смогла сдержать улыбку. Все таки хороших людей и правда больше. Она поспешила по длинному коридору за невысокой коренастой фигурой, уверенно прокладывающей путь между снующим персоналом и пациентами. Дверь, еще коридор, и снова дверь. Доктор посторонился, подтолкнул ее вперед: -Три минуты и не реветь. Поняла меня? Его рука показалась горячей. А дверь словно весила тонну. Катя легла на нее всем телом, не чувствуя внутри сил открыть. Ей еще никогда не было так страшно. Глава 23 Дверь захлопнулась на спиной. Сработал доводчик. Слух резанул противный писк и шуршание аппарата. Белое.. слишком много белого. И мерцающий монитор на тумбочке. А еще бинты. Много. Она с трудом нашла кусочек загорелой руки, к которой тянулась трубочка от капельницы. Голова вся в бинтах и пластыре, только курносый нос выдавал в лежащем человеке ее Илью. Девушка осторожно присела на краешек кровати и коснулась пальцами смуглой кожи на локте: -Привет! Я же говорила, что приду, а ты не верил, - прошептала она. Веки дрогнули, мужчина приоткрыл глаза. Ей показалось, что он хочет улыбнутся, но гримаса боли исказила губы: -Принцесса.. ты пришла… я немного не в форме, прости.. а ты очень красивая. Другая… -Дурачок, - она провела пальцами по руке, - ты шикарно выглядишь. Похож на мумию. -Не смеши, - он снова поморщился, - как тебя пустили? -С удовольствием. Я же врач. Ты как? -Могло быть хуже, - выдыхает он, - щека чешется только ужас как, а почесать нельзя. Ты не говори пока никому, что я здесь. Не хочу, чтоб мать волновалась. У нее давление... - сухой кашель прервал его речь и стало понятно, как тяжело дается каждое слово. В Катиной голове зачем-то мелькнула противная мысль, что не только мать он оберегает, но и Аллочку, которой нервничать нельзя. Интересно, что она теперь запоет, когда источник дохода сам нуждается в помощи и уходе? Она отпихнула мысль в сторону. Не место и не время. Илье нужны положительные эмоции, а не склоки. -Я к тебе скоро еще приду, как только в палату переведут, - шепнула она, услышав, как негромко щелкнула дверь за спиной, - и звонить тебе буду. -Если не будешь, я пойму, - Илья прикрыл глаза. -Не говори глупостей, - Катя коснулась губами перебинтованного лба, - все пройдет. Я буду рядом. -А если я не смогу ходить? Зачем тебе такая жизнь? - он захрипел и снова закашлялся. -Сможешь! - твердо повторила девушка, хотя внутри зашевелился страх. Она сама всю ночь об этом думала. У нее ведь даже жилья своего нет, чтоб забрать Илью из больницы. И уверенности нет, что она справится. И что Илья справится. Не превратится в озлобленного депрессивного человека, вечно всем недовольного. У них раньше был такой сосед в старом доме. Колясочник. В хорошую погоду жена вытаскивала его на улицу, чтоб дышал воздухом и грелся на солнце. Весь подъезд слышал вопли и претензии, пока она его спускала. Дальше доставалось всем остальным. Машины часто ездят, дети громко кричат, соседи ногами шоркают и пылят. И еще миллион недовольств к миру вокруг. Катя до сих пор помнила затравленное измученное выражение лица бедной женщины, которая тащила тяжелую коляску и сжимала губы, чтоб не отвечать на обидные слова супруга, который постоянно обвинял ее в недостаточном уходе и внимании. Хотя в подъезде шушукались, что ноги он обморозил по пьяни, уснув в сугробе. Доктор потянул ее за руку и вывел в коридор. -Порядок? - он внимательно всматривался в ее лицо. Глаза у мужчины были ярко-голубые с лучиками морщин вокруг, как маленькие солнышки, что не очень вязалось с его мужественными суровым лицом. Катя кивнула. Хотя ничего было не в порядке. Ей не стало легче, не стало понятнее. А еще очень хотелось заплакать. Слезы стояли в глазах, застилая картинку. -Нуу! Это еще что такое? Врачи не плачут, - мужчина положил ей руку на спину и привлек к себе, - все будет хорошо. Парень - боец. Просто так не сдастся. Через пару дней бинты снимем. Потом в палату. Ну, не реви так! Но Катя не могла остановится. Все напряжение последних дней хлынуло наружу неудержимой волной. Она даже не замечала, что плечо доктора уже насквозь мокрое от ее слез. Она не справится. И ей очень страшно. -Пошли, я тебя кофе угощу- неожиданно предложил мужчина. Катя подняла заплаканные глаза. -Что? -Кофе пошли пить. Ты завтракала сегодня? Она помотала головой. -Ну вот и идем, - он взял ее за руку и уверенно повел к выходу, - меня Евгений зовут. Так, на всякий случай. Евгений Александрович. С этого дня жизнь Кати стала похожа на будни шофера дальнобойщика. Она жила в машине. В ней ела, иногда спала, бежала на прием, потом летела в госпиталь и так по кругу. Иногда от усталости засыпала прямо за столом в ожидании очередного пациента. Мир просто куда-то уплывал и ее накрывало долгожданное спокойствие. В такие минуты верная медсестра ласково трясла ее за плечо и приносила кофе из автомата и бутерброд из личных запасов. Часто это была ее единственная еда за день. Хуже всего было с мамой. Она категорически не желала смириться с новым положением дел. Больного Илью она считала обузой, ярмом на шее дочери. И всякий раз, как Катя появлялась дома, начинался разговор о том, что Катя гробит свою молодость, тратит впустую время и деньги. -Какое у вас с ним будущее? Ну? Будешь всю жизнь горшки носить? Работать за двоих? Для того я тебя растила? У него мать есть, жена в конце концов бывшая, пусть они и ходят. Вы же даже не расписаны, к чему такие жертвы? Катя! Ты слышишь меня вообще? Хватит безумствовать. У тебя чеки за бензин по всей квартире валяются на тысячи. Ночами не спишь, не ешь толком. Для чего?? Что дальше? -Он поправится, - устало выдохнула Катя, которая с утра чувствовала себя неважно. Кружилась голова и хотелось лечь и не шевелиться. Она сама уже с трудом верила в то, что говорила. Динамики почти не было. Илью перевели в палату, но на этом улучшения закончились. Нога не действовала, с трудом шевелилась левая рука. И она до сих пор внутренне сжималась, глядя на его обожженное лицо с ярко розовыми участками свежей кожи, которая начала появляться на щеках. Это было лицо другого человека, не ее Ильи. Лицо, на котором теперь почти не появлялась улыбка. -Конечно, поправится. Потом пособие получит. По инвалидности. Потом пить начнет от безысходности. Тебе это все зачем? Решила вместе с ним похоронить себя по молодости? Не позволю! -А я не спрашиваю, мам. Я выбрала. Дай пройти. -А я не пущу! - мать полезла в Катину сумку, достала связку ключей и бросила в карман, - ты под домашним арестом. С сегодняшнего дня. И до моего решения. Позвоню Марианне, пусть сделает тебе больничный на несколько дней. Посиди подумай. Долго я на твое сумасшествие смотрела. Ждала, что одумаешься. Но, видимо, мозг тебе по наследству достался от отца. Значит моим будем пользоваться. -Мам, я вообще уже не ребенок! У меня дела и обязанности! И ты не можешь... -Хуже ребенка! - ключ повернулся в замке, - хотя бы выспишься. Может в себя придешь. -Мам! Ты нормальная? Ты не можешь меня запереть! - взвыла Катя. чувствуя полное бессилие и даже какое-то внутреннее безразличие. -Уже. Посмотри, у тебя круги под глазами черного цвета. Это он выбрал такую жизнь, не ты! И нечего на шею хомут надевать! Превратила себя в старуху. Думаешь, он тебе спасибо скажет? Не надейся! -Выпусти меня! Мне ехать нужно! - Катя стала дергать дверную ручку, понимая бессмысленность своих действий. Дверь была бронированная, толстая и дорогая. Мама молча развернулась и ушла к себе в комнату. Катя села на пол в коридоре и закрыла глаза. Спорить и плакать больше не хотелось. Может, и к лучшему, что так. Вчера Илья как будто не рад был ее видеть. Почти не разговаривал. Лежал, отвернувшись к стене. Упражнения делать отказался, которые врач прописал. А она и правда очень устала. Ночью чуть не отключилась за рулем. Сон ей не помешает.

Карма... Анна Валерьевна ушла в мир иной достаточно спокойно. Инсульт произошёл во сне, и потому проснулась она уже не у себя в кровати, а в просторной комнате с множеством других людей, как и она, ожидавших увидеть нечто иное. Потолкавшись среди народу и выяснив, что к чему и где, Анна Валерьевна протиснулась к большому справочному бюро, которое сначала направило её обратно в очередь, потом на выход и только с третьего подхода операционист удосужился пробить её по базе данных и сообщил: – Вот распечатка кармы, третий кабинет направо за левым углом – получите комплектацию. Потом подойдёте. Следующий. Анна Валерьевна послушно взяла распечатку, ничего в ней не поняла и проследовала в указанном направлении. – Карму давайте! – Анна Валерьевна подпрыгнула от неожиданности. – К-карму? – А Вы можете дать что-то ещё? – цинично поинтересовались за стойкой и буквально вырвали из рук Анны Валерьевны распечатку. – Так, карма у Вас, скажем прямо, не ахти. Много с такой не наторгуешь. – Я не хочу торговать, – испуганно пролепетала Анна. – Все Вы так говорите, – отмахнулись от неё и продолжили. – На Ваше количество набранных баллов Вы можете купить 138 земных лет человеческой жизни, 200 лет птичьей или лет 300 в виде дерева или камня. Советую камнем. Деревья, бывает, рубят. – Сто тридцать восемь, – начала было Анна Валерьевна, но ее опять перебили. – Именно сто тридцать восемь лет стандартной и ничем не примечательной жизни, заурядной внешности и без каких-либо необычностей. – А если с необычностями? Это я так, на всякий случай, уточняю. – Ну, выбирайте сами. Необычностей много. Талант – 40 лет жизни, богатство – в зависимости от размера, брак, честно Вам скажу, полжизни гробит. Дети лет по 15 отнимают… Вот Вы детей хотите? – Нет. То есть да, двоих. Нет, троих. – Вы уж определитесь. – Брак, троих детей, талант, богатство. И чтобы по миру путешествовать! – на оном дыхании выпалила Анна Валерьевна, лихорадочно вспоминая чего ей ещё не хватало в той жизни. – И красоту! – Губа не дура! – хмыкнули из-за прилавка. Давайте посчитаем: Брак – это 64 года, остается 64. Трое детей – еще минус 45. Остается 19. Талант, допустим, не мирового масштаба, так, регионального, ну лет 20. А богатство лет 20 минимум. Лучше надо было предыдущую жизнь жить, недонабрали лет. – А вот, – прикусила губу Анна Валерьевна, – если ничего… – А если ничего, то 138 лет проживёте одна в тесной квартирке, достаточной для одного человека и при здоровом образе жизни в следующий раз хватит на побольше лет, – отбрили Анну Валерьевну. – И ничего нельзя сделать? – Ну почему же? – смягчились за прилавком. – Можем организовать Вам трудное детство – тогда высвободится лет 10. Можно брак сделать поздним – тогда он не полжизни отхватит. Если развод – ещё кредит появится, а если муж сатрап, то авось и талант мирового масштаба сможем укомплетовать. – Да это же грабёж! – Свекровь-самодурка карму неплохо очищает, – проигнорировали её возмущение и продолжили. – Можно Вам добавить пьяного акушера и инвалидность с детства. А если пожелаете… – Не пожелаю! – Анна Валерьевна попыталась взять в свои руки контроль над ситуацией. – Мне, пожалуйста, двоих детей, брак лет этак на 40 по текущему курсу, талант пусть региональный будет, ну и богатство, чтобы путешествовать, не больше. – Всё? Красоты Вам не отсыпать? У Вас еще 50 лет осталось. Нет? Тогда комплектую, – девушка за прилавком достала кружку и стала высыпать в неё порошки разных цветов, приговаривая себе под нос: «брак сорокалетний, есть, дети – две штуки есть. Талант... Талант, вот пожалуй так. Деньги сюда. А остальное от мужа ещё... Всё!» Анна Валерьевна недоверчиво покосилась на полулитровую кружку, заполненную цветным песком, которую ей протянули из-за прилавка. – А если, скажем, я талант не использую, я дольше проживу? – Как Вы проживёте – это Ваши проблемы. Заказ я Вам упаковала, разбавите с водой и выпьете. Товары упакованы, возврату и обмену не подлежат! Если Вы пальто купите и носить не будете – это уже Ваши проблемы. – А… – Счет-фактура Вам, уверяю, не пригодится. Да что Вы все «А» да «А»! Судьбу Вы себе выбрали, предпосылки мы намешали, всё остальное в Ваших руках. Кулер за углом. Следующий! Последнее, что успела подумать Анна Валерьевна перед собственными родами, было: «Вот вроде всё с моего ведома и разрешения, а такое ощущение, что меня всё-таки обдурили». Хотя нет, мимолетной искрой у неё в мозгу успела пронестись мысль о том, что ей интересно, как её назовут. Автор - Любовь Любавина