"Тихий Дворик"

С утра проснувшись, начинайтe ЖИТЬ, Вдыхайтe дня прeкрасныe мгновeния! Старайтeсь по тeчeнию нe плыть, Дeлитeсь позитивным настроeниeм. Нe злитeсь и нe жалуйтeсь. Зачeм? Плохого на зeмлe и так хватаeт. Цeнитe каждый дeнь и будьтe с тeм, С кeм вашe сeрдцe в облаках лeтаeт. Нe думайтe о прошлом. Eсть сейчас. Что было, то развeяно по вeтру. Eсть только этот миг и этот час, Бeритe много и дeлитeсь щeдро. Нe забывайтe мир благодарить, За то, что eсть, и что проходит мимо. С утра проснувшись, начинайтe жить! Всё потому, что жить нeобходимо!.. Свeтлана Чeколаeва

В советском Баку семья держала льва прямо в квартире. Он спал рядом с детьми, ходил по комнатам, снимался в кино — а потом эта домашняя сказка закончилась так, как обычно и заканчиваются сказки с хищником в гостиной. История Берберовых сначала выглядит почти мило, если забыть одну деталь: лев — это не большой котик. Семья архитектора Льва Берберова взяла из бакинского зоопарка ослабленного львёнка Кинга, выходила его, и очень быстро вокруг них появилась красивая легенда. Вот обычная квартира, вот дети, вот ковры, мебель, бытовой советский уют — и среди всего этого лежит огромный лев. Не в клетке. Не в зоопарке. Дома. Понятно, почему пресса это обожала. Такая история сама просится на открытки и телесюжеты: советская семья приручила царя зверей, дети не боятся, лев добрый, почти родственник. Кинг стал знаменитостью, снимался в кино, в том числе в «Невероятных приключениях итальянцев в России». И тут, конечно, начинается тот самый момент, где хочется спросить: ребята, а вы точно всё контролируете? Потому что пока это выглядит красиво на фотографиях, мозг легко соглашается. Ну раз снимают кино, раз пишут газеты, раз хозяева улыбаются рядом со львом — значит, наверное, можно. Мы же любим такие истории: человек победил природу любовью, терпением и характером. Только природа обычно не подписывает этот договор. В 1973 году Кинг погиб в Москве после происшествия во время съёмочного периода: льва застрелил милиционер, когда животное оказалось рядом с человеком, получившим травмы. Уже сама эта история должна была бы стать жирной точкой. Но нет. Позже в семье появился второй лев — Кинг Второй. После смерти Льва Берберова в 1978 году ситуация стала ещё тяжелее. Огромное животное, квартира, дети, вдова, всё меньше контроля и слишком много веры в привычку. 24 ноября 1980 года Кинг Второй напал на Нину Берберову и её сына Романа. Четырнадцатилетний Рома умер от ранений, Нина выжила. Прибывшие милиционеры застрелили льва. И вот тут уже не хочется делать умные выводы. Просто представьте эту квартиру после всего. Игрушки, мебель, следы обычной жизни — и понимание, что “домашний лев” всё это время был не чудом, а отложенной катастрофой. из сети

Внук провёл у бабушки лето. Смотрит, как мама долго собирается в магазин и говорит: – Ну ты и кулёма! – Кто, кто? – Мать в изумлении смотрит на сына. – Кто я, Серёжа? – Горе ты моё луковое, – Серёжа ковыряет в носу. – Шибче, шибче надо собираться. Зенки протрите. – Отец, ты слышал? – кричит мать. Заходит папа, на ходу завязывая галстук. – Ну и что тут у вас? – Серёжа перешёл на бабушкин язык, – сообщает мать. – Говорит как инопланетянин. – Бабушкину феню значит освоил, – делает выводы отец. – Ну, Серёжа, что ты ещё знаешь? – Не ерепенься. Стул пришпандорь. Не бухти. Посикунчики будете? Вы что там вошкаетесь? – сообщает Серёжа изображая при этом шаркающую бабушку. – Синеньких накушались? – Каких ещё синеньких? – мать в изумлении смотрит на сына. – Синенькие – это баклажаны, – переводит с бабушкиного языка отец. – А ещё помню, она нас с братом фашистами называла, когда мы окно разбили. – А меня мелким шкодником, – сообщает Серёжа. – Когда на лисапеде восьмерку сделал. – На чём, на чём? – удивлённая мама перестаёт перед зеркалом красить губы. – На лисапеде, – поясняет папа. – Вразумела? – Хоть ты на эту бабушкину феню-офеню не переходи, – говорит мама. – Серёжа, а как у тебя сейчас настроение и всё такое? – Если лихоманки не будет, бог даст до шести доживу, – сообщает Серёжа. Папа медленно сползает по стенке и громко-громко при этом хохочет. Д.Зотиков

Жизнь и смерть в одном кадре. Жизнь, пробивающаяся сквозь землю, и человек, который эту жизнь защищает...

Женщине исполнилось семьдесят лет. Юбилей! К этому дню кyпила ткань и заказала платье. Очень красивое, изящное. И к нему по интернету сережки серебряные. Надела, посмотрела, увидела, что помолодела. Все-таки нельзя без обновок жить. Они настроение поднимают. Затем принялась готовить, чтобы гостей вкусненьким покормить. Должны приехать сестры. А еще брат привезет стaренькую маму. Ей скоро сто лет исполнится. Стол сверкал праздничной посудой. И еда сама в рот просилась. Гости приехали. Мать-стaрушку посадили на самое почетное место. Она посидит немножко, а когда устанет, то в соседней комнате полежит. Именинница переоделась в новое платье. И сережки надела. Пришла к гостям. И они ахнули. Приятно было, что оценили. Очень приятно. Подняли первую. Затем вторую. И одна из сестер вдруг сказала: «Ты меня удивила. В семьдесят лет платье заказывать. И сережки. Тебе зачем? Куда наряжаться-то? Дома сидишь. Не работаешь, по театрам не ходишь. У тебя же полно стaрых платьев, красивых. Донашивать нужно». Другие сестры головами закивали. И начали рассказывать, что у них все шкафы одеждой забиты. Носить не сносить. И почему-то новое платье как будто давить стало. Тесным сделалось. И сережки потяжелели. И на дyше – пусто. Сидела с каменным лицом. Разговаривать не хотелось. И кусок в рот не лез. Столетняя бабушка вдруг говорить начала. Все сразу замолчали. Ее мать тоже до ста лет дожила. И отец тоже. Долгожители. И когда матери девяносто стукнуло, отец пошел в магазин и кyпил шаль бордового цвета. Когда за стол сели, он вынул подарок из сумки и жене вручил. Вернее, на ее плечи накинул эту самую шаль. Мать счастливая сидела, и новую шаль руками гладила. Девяносто лет! Главное – это дyша. Не мы для вещей, а вещи для нас: «Забыли что ли»! Мудро так сказала. И к дочери обратилась, которая про платье не то сказала: «А тебе вот что скажу. Язык свой придержи. Не сори словами». Встала и пошла в другую комнату полежать. Устала она. Сидели молча. Почему-то за столом грустно стало. Сестра, что «словами сорила», все-таки извинилась. Но легче от этого не сделалось. Так, о чем-то говорили, но не смеялись. Искренности не было, дyшевности не было. Потому что слова ядoвитыми оказались. И тут пришли племянница с мужем. Весело поздоровались со всеми, именинницу поздравили. Муж племянницы подошел, встал на одно колено, подарил букет роз. И пропел какую-то фразу из стaринного романса. А племянница открыла меленькую коробочку. В ней бусы из речного жемчуга. Где она нашла? И своими руками тетке на шею надела. Потащила за руку к зеркалу. Обняла, захлопала руками, рассмеялась. Всё! Не было больше ядoвитой атмосферы. На всех лицах – радость. Причем настоящая, искренняя. И полилась беседа. И хотелось смотреть на всех, и есть вкусную еду, и любоваться женщиной, которой исполнилось всего семьдесят лет. Жить да Радоваться. Георгий Жаркой

Bo время блокады эту маленькую девочку эвакуировали из Ленинграда. Леночка её звали. А фамилию свою она забыла, такая она была маленькая и измученная. Она потеряла всю семью; маму, бабушку, старшего братика… A ee нашла специальная бригада истощенных девушек - тогда ходили по квартирам страшной блокадной зимой, искали детей, у которых погибли родители или при смерти были… Вот Леночку нашли и смогли отправить в эвакуацию. Она не помнила, как детей везли в тряском грузовике по льду, не помнила, как попала в детский дом; она маленькая была. Как истощённый гномик с большой головой на тонкой шейке… И она уже не хотела кушать. Такое бывает при дистрофии. Она лежала в постельке или сидела на стульчике у печки. Грелась. И молчала. Думали, что Леночка умрет. Много детей умерло уже в эвакуации; сильное истощение, и нет сил жить и кушать. И играть. И дышать… И одноногий истопник, фронтовик дядя Коля лет двадцати от роду, свернул из старого полотенца куклу. Как-то подрезал, свернул, пришил, - получилась уродливая кукла. Он химическим карандашом нарисовал кукле глазки и ротик. И носик-закорючку. Дал куклу Леночке и сказал серьезно: "ты, Леночка, баюкай куклу. И учи ее кушать хорошо! Ты теперь кукле мама. И уж позаботься о ней получше. А то она болеет и слабая такая. Даже не плачет!". И эта Леночка вдруг вцепилась в куклу и прижала ее к себе. И стала баюкать и гладить тонкими ручками. А за обедом кормила куклу кашей, что-то шептала ей ласковое. И сама поела кашу и кусочек хлебца, - кормили не разносолами в эвакуации… Ну вот, Леночка и спала с куклой, и у печки ее грела, обнимала ее и хлопотала о кукле. Об уродливой кукле из старого полотенца с нарисованными глазами… …Девочка выжила. Потому что ей нельзя было умереть; надо заботиться о кукле, понимаете? КОГДА НАДО О КОМ-ТО ЗАБОТИТЬСЯ, - ЭТО ОГРОМНАЯ СИЛА ЖИЗНИ ДЛЯ НЕКОТОРЫХ ЛЮДЕЙ. Для таких, как эта девочка. Которая стала медсестрой потом и прожила долгую жизнь. И руки ее были всегда заняты. А сердце - наполнено… АннаКирьянова

Свекровь невзлюбила Зинаиду с первого взгляда… За деревенское простое и доброе лицо, за «непородистое» имя, за то, что та смешно «окала» при разговоре...

Я ЖИВУ ОДНА — И МНЕ НЕ ОДИНОКО Мне часто задают этот вопрос. Не напрямую — у нас в деревне напрямую не принято. Но в интонации, в паузе, в том, как смотрят иногда соседки: а каково тебе одной-то, Вера Павловна? Как будто одна — это обязательно плохо. Как будто за этим словом непременно стоит что-то горькое. Я понимаю, откуда это. Сама так думала когда-то. Но давно уже не думаю. Я живу одна уже восемь лет. Не буду рассказывать, как к этому пришла — отдельная история, длинная и не всегда лёгкая. Скажу только, что в какой-то момент дом, в котором я живу, стал только моим. И первое время это было — странно. Тихо как-то по-новому. Непривычно. Я ходила по комнатам и прислушивалась к этой тишине. Ждала, что станет тяжело. Не стало. Или стало — но ненадолго. А потом тишина перестала быть пустой и стала просто тишиной. Моей. Утро у меня начинается без будильника. Встаю когда просыпаюсь — летом рано, зимой чуть позже. Рыжий первым слышит, как я встаю. Уже сидит на кухне и ждёт. Иду - ставлю чайник. Никуда не тороплюсь. Никто не ждёт завтрака, никто не просит найти носки, никто не включает телевизор в семь утра. Тишина. Чайник закипает. За окном деревня только просыпается. Я стою с кружкой у окна и смотрю — как светлеет небо, как выходит первый сосед, как дым из трубы у Егоровны тянется ровно вверх — значит, ветра нет, день будет хороший. Вот это — моё. Целиком моё. Никем не нарушенное, не разделённое, не подогнанное под чужой ритм. Я не знала раньше, что такое бывает. Что утро может быть таким — просто твоим. Люди почему-то думают, что одиночество — это когда не с кем поговорить. Но я говорю каждый день. С соседками, с Нюрой, с Валентиной. Захожу, заходят ко мне. Деревня — она такая, здесь не спрячешься, даже если хочешь. Всегда кто-то постучит, всегда кто-то окликнет с улицы. Одиночество — это другое. Одиночество — это когда ты среди людей, а тебя как будто нет. Когда говоришь — и тебя не слышат. Когда стараешься — и этого не замечают. Когда живёшь рядом с человеком, но между вами — стекло. Вот это одиночество. Я его знаю. А то, что у меня сейчас — это не одиночество. Это свобода. Тихая, негромкая, деревенская — но свобода. Я сама решаю, что готовить. Звучит смешно — но это правда важно. Я не люблю борщ. Никогда не любила. Тридцать лет варила, потому что надо было. Сейчас не варю. Варю что хочу — суп с фасолью, кашу с маслом, иногда просто картошку с огурцом и всё. Сажусь, ем, смотрю в окно. Никто не говорит «опять твоя каша». Мелочь? Может. Но из таких мелочей и складывается жизнь. Из того, что можно лечь читать в десять вечера — и никто не скажет, что рано. Из того, что можно в воскресенье не убираться — и никто не заметит с укором. Из того, что можно просто сидеть и думать — и не объяснять, о чём. Моя жизнь. Мой темп. Мой порядок. Я не говорю, что так лучше. Я знаю женщин, которые счастливы вдвоём — по-настоящему, без стекла. Я вижу это и радуюсь за них искренне. Это тоже хорошая жизнь. Может, даже лучше — когда есть рядом человек, который слышит. Но у каждого своя дорога. Мне выпала такая. И я давно перестала смотреть на неё как на что-то, чего не хватает. Я смотрю на неё как на то, что есть. Что моё. Одна — не значит брошенная. Одна — не значит несчастная. Одна — иногда значит просто: сама по себе. Целая. Никуда не растворившаяся. Есть у меня одна привычка — вечером, перед сном, я обхожу дом. Не потому что нужно. Просто так. Прохожу по комнатам, смотрю — всё на месте, всё спокойно. Выключаю свет на кухне, проверяю замок, возвращаюсь к себе. Дом тихий. Тёплый. Мой. И я думаю иногда в эти минуты — вот оно. Вот моя жизнь. Не громкая, не полная событий, не такая, о которой пишут в книгах. Обычная деревенская жизнь одной немолодой женщины. Но она — моя. Каждый угол, каждая половица, каждое утро с чайником у окна. Моя. И мне — хорошо. из сети

Мария Аронова: Роскошь — это не трусы, не помады, не рестораны и не шпильки. Настоящая роскошь — это жить так, как тебе удобно. В удобных трусах. В удобных ботинках. С тем цветом помады, который тебе нравится, или без помады вовсе. Есть еду, которая нравится, дружить с теми, с кем тепло, быть вместе по любви, а не из чувства долга. Научиться отказываться от ненужного, от того, что себя изжило, износилось. И беречь то, что нравится.

Пpocтилacь c cынoм и узнaлa, чтo у нeгo ocтaлacь дoчь: кaк ДНК-тecт и звoнoк из Apхaнгeльcкa cпacли Иpину Купчeнкo В тот день, когда пришла весть о младшем сыне, Ирина Купченко впервые нарушила свое главное правило. Она просто не вышла к зрителям. Дом, который всегда был гостеприимным и живым, замер. Эта тишина могла бы стать точкой невозврата, если бы через несколько месяцев не зазвонил телефон. На другом конце провода была совершенно незнакомая женщина. Разговор оказался тем самым толчком, который заставил актрису снова начать жить. В 2013 году случился удар, о котором в семье не говорят вслух. У 37-летнего Сергея остановилось сердце. Лановой в тот вечер вышел на сцену — он считал, что не имеет права подвести зрителя. А Ирина просто закрылась дома. Тишину прервал звонок из Архангельска. Женщина по имени Жанна сообщила новость: у Сергея есть дочь Анна. Выяснилось, что сын прекрасно знал о девочке. Он тайно приезжал к ней, привозил книги, хотел, чтобы она росла начитанной, но родителям об этом не рассказывал. ДНК-тест расставил все по местам. Для пожилых актеров этот момент стал поворотным. Аня начала приезжать в столицу, бывать за кулисами театра, слушать рассказы бабушки. В этой девочке Купченко нашла продолжение своего сына и весомую причину двигаться дальше. Знаменитый дед взял на себя все расходы, чтобы внучка ни в чем не нуждалась. Снова в строю без жалоб и пафоса Спустя восемь лет Ирине пришлось пережить еще одну потерю. Не стало Василия Ланового. Ему было 87 лет. Многие были уверены, что после этого она окончательно сломается и уйдет в тень. Но она поступила иначе. Взяла на себя все общественные проекты мужа, включая патриотические конкурсы. Сейчас она продолжает играть в спектаклях, ездит на дальние гастроли и категорически отказывается обсуждать свой возраст или усталость. Она живет рядом с театром, часто ходит пешком по улицам Москвы и заботится о внучке. Анна выросла и теперь сама присматривается к театральной сцене. А Ирина Петровна своим примером доказывает: даже когда кажется, что все потеряно, можно найти силы не жаловаться, а просто делать свое дело. из сети