ОКЕАН МУДРОСТИ

Дочь угасала, мать цвела... Осень в том году выдалась в Заречье промозглая, злая. Дождь стучал в окна медпункта с самого утра, словно просился внутрь погреться. Сижу я, перебираю карточки, а на душе кошки скребут. И вроде тихо всё, никто не хворает серьезно, а тревога - как та мошкара перед грозой - вьется и вьется. Тут дверь скрипнула. Тяжело так, натужно. На пороге Вера Столярова стоит. Эх, Верочка... Бабе пятьдесят с хвостиком, а выглядит - краше в гроб кладут. Платок серый сбился, пальто на худых плечах висит, как на вешалке, а под глазами - тени такие черные, будто сажей мазали. И руки. Ох, эти руки. Красные, распухшие от ледяной воды, дрожат, теребят пуговицу на пальто. - Семёновна, - шепчет, а голоса-то нет, один сип. - Дай мне капель каких. Сердце колотится, аж в горле стучит. И маме... маме корвалолу бы. Опять у неё приступ, всю ночь не спали. Я на неё глянула поверх очков, и внутри всё похолодело. Не жилец она, думаю. Вот стоит передо мной человек, а жизни в нем - на донышке, как воды в пересохшем колодце. - Садись, - говорю, а сама тонометр достаю. - Что ж ты себя так изводишь, сердешная? На тебе лица нет. - Некогда мне, Семёновна, - она даже не села, к косяку привалилась. - Мама там одна. Вдруг воды захочет? Или давление скакнет? Я побегу. Ты только дай лекарство. Сунула я ей пузырьки, она схватила их своими негнущимися пальцами - и за дверь. Только ветром холодным по ногам потянуло. Смотрю я в окно, как она по грязи, сгорбившись, бредет к своему дому, и думаю: «Господи, да за что ж ты ей такую долю-то отмерил?». Ведь не мать у неё там, а жернов на шее. Зинаида Петровна статная была женщина, громкая. Всю жизнь в сельсовете просидела, командовать любила страсть как. А как на пенсию вышла, так и слегла. «Ноги, - говорит, - не держат. Сердце, - кричит, - останавливается». Десять лет лежит. Десять лет Вера вокруг неё вьюном вьется. На следующий день не выдержала я, оделась и пошла к ним. Якобы проведать. Захожу в избу - чистота стерильная, половики хрустят, и запах... Запах не болезни, нет. Пахнет пирогами и тушеной капустой. Зинаида на кровати возвышается, как царица на троне. Подушек под спиной - гора. Лицо розовое, гладкое, ни морщинки лишней, глаза блестят, зоркие, цепкие. - А, Семёновна, - басит она. - Пришла всё-таки? А то от этой неумехи, - кивает она в сторону кухни, - не дождешься помощи. Я ей говорю: «Верка, у меня в груди печет», а она мне: «Мама, я сейчас корову додою». Корову ей жальче, чем мать родную! А Верка в это время ведро с водой тащит. Тяжелое, эмалированное. Ноги у неё подкашиваются, спина колесом. Ставит ведро, встает на колени и начинает полы тереть. Молча. Только слышно, как дыхание со свистом вырывается. - Зинаида, - говорю я строго. - Ты бы хоть дочь пожалела. Она же у тебя прозрачная стала. - Пожалеть? - Зинаида аж на подушках привстала. - А меня кто пожалеет? Я её вырастила, ночей не спала, а теперь что? Стакан воды выпросить не могу? Это мой крест, Семёновна, болезнь эта проклятая. А она - дочь, это её долг. Смотрю я на Зинаиду и вижу: здоровья в ней - на троих мужиков хватит. А болезнь её называется «любовь к себе безмерная». Сосет она жизнь из Верки, как паук из мухи. И ведь верит сама, что больна! Так верит, что и другие верят. А Вера голову не поднимает, только тряпкой по половицам возит. Шорк-шорк. Шорк-шорк. Звук этот до сих пор у меня в ушах стоит. Звук безысходности. Прошел месяц. Зима уже на пороге стояла, первый снег летел, колючий, злой. Сижу я вечером, чай пью с сушками, и вдруг - стук в окно. Да такой, что стекло задребезжало. Открываю - стоит парнишка соседский, Петька. Глаза по пятаку. - Семёновна! Бегите! Тетя Вера упала! Прямо у колодца! Не встает! Как я бежала - не помню. Старые ноги сами несли. Прибегаю. Вера лежит прямо на мерзлой земле, ведра рядом валяются, вода разлилась, ледком уже берется. Лицо белое, как тот снег, губы синие. Кое-как мы с мужиками её в дом занесли. Зинаида из спальни кричит: - Что там за топот?! Верка! Ты где шляешься? У меня грелка остыла! Я к Вере наклонилась, пульс щупаю - ниточка. Еле бьется. Скорую вызвали, увезли её в район. Инфаркт. Обширный. Осталась Зинаида одна. Захожу я к ней в комнату. Она сидит, глазами хлопает. - А где Верка? Кто мне утку вынесет? Кто кашу сварит? - В больнице Вера, - говорю я жестко, не сдержалась. - Довела ты её, Зинаида. Помирает она. - Врешь! - взвизгнула она. - Это она специально! Сбежать от меня хочет! Бросить мать беспомощную! Эгоистка! И так мне гадко стало, дорогие мои. Плюнула бы, да клятва Гиппократа не велит. Дала ей воды, таблетку сунула и ушла. Думаю: как же ты жить-то будешь...? Но судьба - она ведь дама с фантазией. На следующий день в село автобус пришел. И вышла из него Надя. Внучка Зинаиды, дочка Верина. Надю эту в селе не любили. Уехала она в город лет десять назад, как только школу закончила. Ни разу не приезжала. Говорили - гордая, нос воротит от деревенских. Вера всё плакала по ней тихонько в подушку, письма писала, а ответов не было. И вот она здесь. В кожаной куртке, стрижка короткая, модная, взгляд прямой, жесткий. Не похожа ни на мать, ни на бабку. Зашла ко мне сначала. - Как мама? - спрашивает. Сухо так, по-деловому. - Плоха мама, - говорю. - В реанимации. Врачи говорят - истощение организма полное. Ресурс выработан. Надя губы поджала, желваки заходили. - Понятно. Я к бабушке. Что там у них происходило - всё село гадало. Только через день иду я мимо их дома, слышу - крик стоит. Зинаида голосит. Думаю, убивают старуху. Забегаю. Картина маслом. Зинаида сидит на кровати, красная как рак, руками размахивает. А перед ней Надя стоит. Спокойная, как скала. В руках - тарелка с супом. - Я не буду это есть! - орет бабка. - Оно несоленое! И холодное! Верка мне всегда горяченькое подавала! Где моя дочь?! - Дочь в больнице, потому что ты её довела, - говорит Надя ровным голосом. - А я не Вера. Я солить не буду. Не хочешь есть - не ешь. Проголодаешься - поешь. И ставит тарелку на тумбочку. Разворачивается и уходит. - Воды! - кричит ей в спину Зинаида. - Подай воды, иродка! Я умираю! Надя в дверях остановилась, обернулась: - Вон графин. Вон стакан. Руки работают? Вперед. Я думала, Зинаиду удар хватит. Она ж десять лет сама стакан не брала! - Семёновна! - увидела она меня. - Будь свидетелем! Она меня голодом морит! Издевается! А Надя посмотрела на меня своими серыми глазами - и я в них такую боль увидела, что самой заплакать захотелось. Не жестокость это была, бабоньки. Это была хирургия. Она резала по живому, чтобы гной выпустить. Две недели Надя бабку «дрессировала». Жестко. - Утку выносить не буду. Вон кресло-туалет стоит. Можешь сидеть - можешь и пересесть. - Постель менять? Сама. Руки есть. - Орать будешь - дверь закрою и уйду в огород. Село гудело. «Изведет старуху, - шептали бабы у колодца.». А я молчала. Потому что видела: Зинаида-то... ожила! Сначала она от злости чуть не лопалась. Потом от голода начала сама ложкой ворочать. Потом, когда Надя ей воду принципиально не подавала, я своими глазами видела: встала бабка! Встала, кряхтя, держась за спинку кровати, и доковыляла до стола. А через месяц, может чуть больше Веру выписали. Привезла её Надя на такси. Вера еще слабая, бледная, но уже не прозрачная. Идет, за дочь держится, боится в дом заходить. Думает, сейчас опять начнется: «Ты где была, лентяйка, у меня пятка чешется». Заходят они в избу. Тишина. В комнате матери пусто. Кровать заправлена. Вера аж за сердце схватилась: - Умерла? - Нет, - усмехается Надя. - На кухне она. Проходят они на кухню. А там Зинаида Петровна. Сидит за столом, в очках, картошку чистит. Сама! Увидела Веру, нож отложила. Повисла пауза такая звонкая, что слышно, как ходики на стене тикают. Тук-так. Тук-так. Вера к косяку прижалась, слезы по щекам катятся. - Мама... ты встала... Зинаида посмотрела на неё, потом на внучку. Взгляд у неё был странный. Не злой. Растерянный какой-то. Словно она впервые за много лет проснулась. - Встанешь тут, - буркнула она, но без прежнего яда. - С этой... жандармом в юбке. Потом помолчала и добавила тихо: - Садись, Верка. Картошка стынет. Смотрю я на них, молодых да старых, и думаю: сколько же сил люди тратят на манипуляции эти, на игры в больных и несчастных. А ведь жизнь-то одна, не черновик, не перепишешь. И иногда, чтобы человека спасти, надо не подушку ему поправлять, а выдернуть эту подушку из-под головы. Прошла зима. Снега сошли бурные, грязные, унося с собой и ту старую, затхлую жизнь. Наступил май. Знаете, какой у нас в Заречье май? Это когда воздух такой сладкий от черемухи, что его ложкой есть можно. Когда вечера синие-синие, а соловьи в овраге так поют, что душу выворачивают. Иду я вечером мимо дома Столяровых. Калитка новая, крашеная. В палисаднике тюльпаны красные полыхают - Верина гордость. Во дворе стол накрыт. Самовар стоит, блестит пузатым боком на закатном солнце. Сидят трое. Зинаида в кресле-каталке (ходить-то ей всё же тяжело далеко), но сама чашку держит, пряник макает. Платок на ней нарядный, с люрексом. Надя рядом сидит, смеется чему-то, ноутбук на коленях держит - работает удаленщицей теперь отсюда. А Вера... Вера по саду ходит. Не бегает, согнувшись, а именно ходит. Медленно. Трогает веточку яблони, нюхает белый цвет. Лицо у неё спокойное, светлое. Морщинки никуда не делись, конечно, но глаза... Глаза живые. Увидела меня Вера, машет рукой: - Семёновна! Заходи на чай! Варенье из крыжовника открыли, твое любимое! Я захожу, калитка скрипит знакомо, по-домашнему. Сажусь с ними. Чай горячий, крепкий, с дымком. - Знаешь, Семёновна, - говорит вдруг Зинаида, глядя куда-то вдаль, на заходящее солнце. - А я ведь думала, что любовь — это когда за тобой ходят, всё подают. А оно вон как... Любовь — это когда не дают опустить руки. Заставляют жить, даже когда сил нет. Вера подошла, обняла её за плечи. Молча. И Надя руку бабушкину накрыла своей. Сидим мы так, тишина благодатная, только сверчок за печкой настраивает свою скрипку, да где-то далеко корова мычит - стадо возвращается. Хорошо-то как, Господи. Спокойно. И верится, что всё теперь будет ладно. Смотрю я теперь на свой медпункт, на пыльные дороги наши, на домики с резными наличниками, и думаю: нет места лучше на земле, чем родная деревня, когда в домах мир и лад. Здесь ведь и воздух лечит, и земля силы дает, если только злобу из сердца выполоть, как сорняк.

«Сын и дочь уговорили меня продать трехкомнатную квартиру и переехать к ним , чтобы «нянчить внуков и жить как королева». Я отдала им все деньги , а через год оказалась на раскладушке в кладовке. Но когда они решили сдать меня в дом престарелых, я достала документ, о котором они не знали, и заставила упасть мне в ноги…» Знаете, в чем главная ошибка нашего поколения? Мы живем ради детей. Мы искренне верим, что если отдать им последний кусок хлеба, снять с себя последнюю рубашку и положить свою жизнь на их алтарь, то в старости нас ждет благодарность и стакан воды. А на деле — мы просто сами развращаем своих детей, превращаясь для них в удобный, но быстро портящийся ресурс. Меня зовут Валентина Петровна. Мне шестьдесят восемь лет. Я вдова, тридцать лет отработала главным бухгалтером на заводе. У меня была прекрасная, светлая трехкомнатная квартира в хорошем районе. В ней выросли мои дети — Артем и Света. В ней мы были счастливы с покойным мужем. Два года назад на мой день рождения дети приехали вместе. С тортами, цветами и... с планом моей дальнейшей жизни. — Мамуль, ну зачем тебе одной такие хоромы? — начала Света, поглаживая меня по руке. — Ты же жалуешься, что убирать тяжело, коммуналка огромная. А мы с Костей в ипотеке задыхаемся, в «однушке» с двумя детьми ютимся. — И мне бизнес расширять надо, — подхватил Артем. — Кредиты под бешеные проценты не дают. Они переглянулись, и Артем выдал то, ради чего они приехали: — Мам, давай продадим твою квартиру! Деньги поделим пополам: Света закроет ипотеку и купит дом, а я вложусь в дело. А ты переедешь к Свете! В большом доме мы тебе выделим самую светлую комнату на первом этаже. Будешь жить как королева: свежий воздух, внуки рядом. Мы же семья, мам! Мы тебя на руках носить будем! Я слушала их, и на глаза наворачивались слезы умиления. Как же хорошо я воспитала детей! Дружные, заботятся обо мне. Конечно, одной в трех комнатах одиноко. А так — я буду нужна, буду нянчить внуков, печь пироги. Разве не об этом мечтает каждая бабушка? Я согласилась. Квартиру продали быстро, за пятнадцать миллионов. Деньги я разделила ровно пополам между сыном и дочерью. Света с мужем действительно купили большой таунхаус в пригороде. И я переехала к ним. «Жизнь королевы». Моя «светлая комната на первом этаже» оказалась бывшим кабинетом без окон, примыкающим к котельной. — Мамуль, ну ты же понимаешь, на втором этаже спальни детей, на первом — гостиная, а тебе тут спокойнее будет, тихо, — щебетала дочь, устанавливая для меня узкий диванчик. Идиллия закончилась через месяц. Я быстро поняла, что меня перевезли не для того, чтобы любить. Меня привезли, чтобы я стала бесплатной домработницей и няней. Мой день начинался в шесть утра: сварить кашу, собрать внуков в школу, убрать дом в двести квадратов, постирать, приготовить ужин на всю семью. Вечером Света с мужем возвращались с работы, закрывались в своей спальне, а я сидела с детьми, делая с ними уроки. Если я жаловалась на давление, зять недовольно цокал языком: — Валентина Петровна, ну вы же целый день дома сидите, от чего уставать-то? Вон машинка стирает, мультиварка варит. Артем, мой сын, после получения денег исчез с радаров. Он звонил раз в месяц, рассказывал, как прет его бизнес, и обещал приехать «как-нибудь потом». Прошел год. Я превратилась в тень. Я похудела на десять килограммов, у меня обострился артрит от постоянного мытья полов. Я стала обузой. Я всё чаще слышала, как Света и ее муж шепчутся на кухне. — Она меня раздражает, — шипел зять. — Вечно шаркает тут, телевизор громко делает. Детей балует. Это мой дом, я хочу ходить в трусах, а тут твоя мать вечно маячит! — Кость, ну потерпи, — оправдывалась Света. — Куда я ее дену? Она же нам квартиру отдала. Приговор. Гром грянул перед новогодними праздниками. Света посадила меня за стол и, пряча глаза, сказала: — Мам... Косте предложили работу в Европе по контракту на три года. Мы переезжаем всей семьей. Я замерла: — А как же я, доченька? — Мам, ну куда ты поедешь? У тебя там ни языка, ни страховки, климат другой. Тем более мы дом продаем. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Но... мне же негде жить. Света, я же отдала вам всё. Я поеду к Теме! У него же большая квартира! Света вздохнула: — Я звонила Артему. У него молодая жена беременна. Они сказали, что им с младенцем чужой человек в доме не нужен. — Чужой человек?! Я его мать!! — я сорвалась на крик. — Мам, не устраивай истерику! — жестко отрезала дочь. — Мы всё продумали. Мы нашли тебе шикарный пансионат для пожилых. Частный! Там питание, врачи, ровесники. Мы с Артемом будем оплачивать его пополам. Ты не останешься на улице. Меня сдавали в богадельню. Как старый, отслуживший свое холодильник. Я отдала им свою квартиру, свои деньги, свое здоровье. И теперь, когда ресурс был исчерпан, меня просто списывали в утиль. Я ушла в свою каморку. Я проплакала всю ночь. Я проклинала себя за глупость, за слепую материнскую любовь. А утром... утром я перестала плакать. Слезы высохли, оставив вместо себя холодную, ледяную ярость. Я же была главным бухгалтером. Я привыкла работать с цифрами, договорами и рисками. И я вспомнила об одной вещи. О той самой "соломке", которую я подстелила себе втайне от детей, когда продавала квартиру. Возмездие. Я пригласила Свету, зятя и Артема за большой стол. Они пришли с недовольными лицами, ожидая слез и мольбы. — Значит так, дорогие мои детки, — спокойно сказала я, положив перед собой папку. — В дом престарелых я не поеду. И на улицу я не пойду. — Мам, ну мы же всё решили... — начал Артем. Я достала из папки документ и бросила его на середину стола. — Помните, когда мы продавали мою квартиру, покупатель переводил деньги на мой счет? И я написала вам дарственные на эти суммы? Они закивали. — Так вот, — я улыбнулась. — Я не просто так тридцать лет в бухгалтерии сидела. Я тогда оформила не дарственные. Я оформила договор целевого беспроцентного займа. По документам, вы оба взяли у меня в долг по семь с половиной миллионов рублей сроком на один год. В комнате повисла гробовая тишина. Света побледнела. — Как... в долг? — прохрипел Артем. — Ты же сказала, что это подарок! — На словах — да. А на бумаге, под которой стоят ваши подписи — это долг. Срок возврата истек месяц назад. Я уже была у нотариуса и адвоката. Если до конца недели вы не вернете мне мои пятнадцать миллионов, я подаю в суд. Света, твой таунхаус уйдет с молотка, и никакая Европа вам не светит с арестованными счетами. Артем, твой бизнес заморозят, а долю опишут приставы. Свету затрясло. Зять смотрел на нее так, словно готов был убить. Артем вскочил, опрокинув стул: — Ты не посмеешь!! Ты мать! Ты не пустишь собственных детей по миру! — Вы пустили меня по миру первыми, — ледяным тоном ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Вы хотели вышвырнуть меня в приют, забрав всё. Я просто забираю свое обратно. У вас есть три дня. Эпилог. Они нашли деньги. Света с мужем влезли в чудовищные долги, взяли новые кредиты под дикие проценты, лишь бы не лишиться дома перед отъездом. Артем продал долю в бизнесе своему партнеру. Они вернули мне мои пятнадцать миллионов до копейки. В день, когда деньги упали мне на счет, я собрала свои вещи. Света стояла в прихожей и плакала злыми слезами: — Ты нам больше не мать. Я тебя знать не хочу. — Я вас тоже, — спокойно ответила я. Я купила себе уютную, светлую однокомнатную квартиру в центре города. Оставшиеся деньги положила на депозит, который дает мне шикарную прибавку к пенсии. Я хожу в бассейн, в театр, езжу в санатории. Я вычеркнула их из своей жизни. Они не звонят мне, я не звоню им. Иногда мои ровесницы во дворе вздыхают: «Валентина, как же так? Родные дети, внуки... кровиночки. Разве можно так жестоко с ними?» А я отвечаю: можно. Если вы не хотите закончить жизнь на раскладушке в кладовке или в казенном доме престарелых — никогда, слышите, НИКОГДА не отдавайте детям свое жилье при жизни. Любовь любовью, а метры и деньги — это ваша единственная гарантия того, что в старости вы останетесь человеком, а не обузой.

Войдя в купе, Наташа очень удивилась. Она была одна. Пассажиров в вагоне было мало. «Как здорово!» – Подумала девушка. – «Может, я и дальше одна буду без попутчиков. Хоть высплюсь!» Но радость девушки длилась недолго, аккурат до следующей станции. В купе зашел мужчина, неопределенного возраста, с огромными сумками. - Мы одни? – Удивился он. – Как хорошо! А у Вас много багажа? - Нет. Одна сумка. - Я тогда разложу и в Ваше багажное место свою поклажу? В мое все не влезет. – Не дождавшись ответа, он бесцеремонно открыл крышку Наташиной полки, и засунул свои сумки. – Я Николай Иванович! Будем знакомы. Моя станция утром. Так что мы попутчики! - Наташа, – растерялась от такого напора девушка, – Очень приятно. - Я сейчас Вас колбаской домашней угощу и творожком, – кивнул попутчик, – Я еще у меня есть самогоночка. Будете? - Нет, – испугалась Наташа, – Я не пью. - А что тут пить? – Расстроился Николай Иванович и грустно посмотрел на бутылку. – Я от дочки еду домой. Она мне пить не разрешает. Это зять пожалел. Сунул. Может все таки чуть-чуть? - Нет! Нет! Нет! Даже не уговаривайте! – Вспылила девушка и уткнулась в телефон. - Ладно, – как то сразу сдался мужчина и вздохнул, – Я один не пью. Может, еще подсядут мужики. Николай Иванович спрятал бутылку и грустно уставился в окно. Через некоторое время, молчание нарушил звонок телефона. - Еду! Еду! – Орал мужчина в трубку. – Да, не пью я. Что? Родила? Здорово! Двоих родила! Ну, Люсенька молодец! А кто? Две девчонки! Роды нормально прошли? Почему ты одна принимала? А Катька не помогала? Ночью родила, не стала беспокоить? Ну и правильно. Люся девка сильная, не первый раз, сама справилась. Николай Иванович отключился. Глаза его сияли. - А за новорожденных выпьешь? – Обратился он к Наташе. – Ну что бы здоровенькие были. Радость у меня! - Нет, – девушка замотала головой, – А почему она сама рожала? Это же опасно. Всякое может быть. - Да что с ней будет, – мужчина махнул рукой, – Это в первый раз страшно, а она уже второй раз рожает. Доктор в соседней деревне есть, но за роды берет очень дорого. Все в порядке, и Слава Богу. - А дети? - А что дети? Здоровые дети. – Мужчина улыбнулся. – Все равно, через месяцев десять, одну девочку я цыганам продам. Сосед у меня цыган. Очень просил. А вторую, дочери отвезу. У них нет своих. Наташа поперхнулась и уставилась на попутчика. Сердце ее учащенно забилось. «Он или ненормальный, или маньяк.» – Пронеслось в голове у девушки. - А, мама не против будет? – Со страхом пробормотала Наташа. - А чего ей противится? – Удивился мужчина. – Мы в месяц их от титьки отлучим. Она и не заметит. - Как не заметит? Она нормальная? - Да, хорошая, но с придурью, конечно. Вот, Жанна, та молодец. И ласковая, и внимательная. – Мужчина задумался. – У нас возле дома сараюшка стоит. Так вот Люсенька любит забираться на крышу этой сарайки и орать благим матом. Тянет ее поорать. А, Жанночка, она молчаливая, спокойная. Рожает себе и рожает. Люблю я своих деточек. Так, может, выпьем? От страха, Наташу затрясло. Она плотнее прижалась к стенке купе. «Господи, да он же ненормальный!» – Девушка часто заморгала. – «А, вдруг это правда и он маньяк? Не может же нормальный человек заставлять рожать своих дочерей, а потом продавать их детей? Он с кем то разговаривал по телефону! Да у них все семья такая!» – Догадалась Наташа. – «Надо как-то выбираться! Но так, по-тихому. Чтобы он не разозлился. Может, согласиться выпить? Он бдительность потеряет, а я удеру. В поезде полиция должна быть. К ним и рвану. А вдруг, он что-то подсыпал в самогон?» – Вздрогнула девушка. – «Я отрублюсь. Он и меня к себе в рабство отволочет. Рожать заставит. Надо чтобы он первый выпил из этой бутылки.» - Уговорили, – с притворным радушием, произнесла Наташа, – Давайте, выпьем! - А вот это хорошо! Это по нашему, – обрадовался Николай Иванович. На столике появилась бутылочка. Мужчина аккуратно нарезал колбаски, достал соленые огурчики, пластиковые стаканчики и разлил самогон. - Ну, за здоровье новорожденных! – Произнес мужчина. Они чокнулись. Николай Иванович выпил, крякнул и удивленно посмотрел на Наташу. «В самогоне ничего не намешано.» – Сообразила девушка. – «Можно спокойно пить. Он не закусил. Значит, есть нельзя!» Девушка залпом выпила. Самогон был крепкий, и Наташа закашлялась. - На, закуси, – Николай Иванович протянул ей огурчик. - А, Вы? - Я после первой не закусываю! - Я тоже, – кивнула девушка. Николай Иванович уважительно посмотрел на девушку и разлил самогон второй раз. - А теперь за мамочку! – Предложил мужчина. «Споить меня хочет.» – Сообразила Наташа. – «Точно маньяк! Надо как то выбираться. Сейчас выпью, чтобы бдительность его усыпить и деру.» После второй рюмки, голова у девушки закружилась, а лицо попутчика приняло странную форму. Дверь открылась, и в купе заглянула проводница. «Вот мой шанс!» – Сообразила Наташа. С диким криком, девушка оттолкнула проводницу, выскочила из купе и помчалась по коридору. - Помогите! – Орала Наташа. – Спасите! Он меня рожать заставит! Из соседних купе начали выглядывать пассажиры. - Что это с ней? – Испуганно спросила проводница. - Я не знаю, – растерялся Николай Иванович, – Выпила немного. Может, она больная или сумасшедшая? - Надо подмогу вызывать. Мы одни не справимся. – Проводница вскочила и помчалась догонять девушку. - Он маньяк! Он точно маньяк! – Причитала Наташа, забившись в служебном купе. – Он своих дочерей рожать заставляет. А потом, детей цыганам продает. Это правда! Он сам мне рассказывал. - Что случилось у вас? – Заглянул бригадир. - Да, вот девушка напилась. – Вздохнула проводница. – Кажись, сбрендила. - Я нормальная! – Возмутилась Наташа. – А вот мой попутчик своих внуков продает! - Каких внуков? – Возник Николай Иванович. – Нет у меня внуков. Дочке только через два месяца рожать. – Он оглядел всех присутствующих и пожал плечами. – Самогоночка крепкая. Зять гнал. - В поезде пить запрещено! – Сурово произнес бригадир. – За это штраф полагается. - Да, мы и выпили чуть-чуть. Радость у меня. Коза моя, Люсенька, родила двух козлят. – Виновато пробормотал мужчина. – Как тут не отметить? У дочки, нельзя. Дома – нельзя. А тут радость такая. Девушка не против была. - Коза? – Наташа уставилась на Николая Ивановича, – А, Жанна кто? - Так у меня две козы, – Николай Иванович, непонимающе крутил головой. – Люсенька и Жанночка. Девочки мои любимые. Проводница рассмеялась и приобняла Наташу. - У него козы. – Четко произнесла женщина, обращаясь к Наташе. – Ты поняла, городское создание? Ко-зы! Вот козы и рожают. Понятно? - Не дура, – пробормотала девушка и облегченно вздохнула, – Надо же такими именами коз назвать. Знаете, как я испугалась! Бригадир, махнув рукой, удалился, предупредив что оштрафует в следующий раз. Проводница занялась своими делами. Пассажиры успокоились. А Наташа попросилась в другое купе, на всякий случай. - Ты что в самогонку добавляешь? – Сердито допытывался Николай Иванович по телефону у зятя. – Тут люди, после второй рюмки, с ума сходят. Маньяки им мерещатся. Автор: Лидия Малкова

Мы с мужем уже полтора десятка лет вместе, а его сестру за всё это время видела лишь мельком, один-единственный раз. Тогда она доходчиво объяснила, что я и дети ей чужие, общаться не намерена, да и с братом решила дела не иметь. Живём в одном городе, а будто на разных планетах — никакого пересечения. Как только супруга забрали на СВО, эта родственница тут как тут! Сначала мужу в личку накатала, какая она заботливая и как волнуется. Потом мой номер выпросила. Написала пару дежурных фраз, а следом главный вопрос: сколько денег обещают платить и оставил ли он мне карту? От неё это звучит, мягко говоря, странно. Очень подозрительно всё это. Она же та ещё штучка: родную мать лишила квартиры, повесив на старушку кредит больше полумиллиона, хотя клялась, что сама будет платить. Вот и думаю, не затеяла ли она какую игру? Зачем ей сведения о деньгах и карте? Вдруг хочет под меня копать или лапу на выплаты наложить? Может, кто сталкивался с таким поведением, к чему бы это?

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ НАСЛЕДНИЦА После смерти мужа Татьяны прошло всего-то два месяца, когда на её пороге появилась красивая женщина лет пятидесяти. -Добрый день, - улыбаясь, поздоровалась гостья. - Вы вдова знаменитого профессора Соколовского? - Да, - кивнула Татьяна. - Я его вдова. А вы кто? - Я?.. - Гостья загадочно улыбнулась. - Я Анна. Анечка, как когда-то называл меня ваш покойный супруг. И у меня к вам очень серьёзный разговор. Вы меня пригласите в дом? - Да-да, конечно, - распахивая шире дверь, натянуто улыбнулась Татьяна, и сердце её почему-то тревожно заныло. - Проходите... Анечка... Тогда уж и вы меня называйте просто Татьяной, и без отчества. - Хорошо, - беззаботно ответила женщина. – Татьяна... Я давно хотела увидеть вас воочию. Если честно, я вас такой себе и представляла. Типаж настоящей жены профессора, которая всю жизнь находится у мужа на побегушках. Ведь так? Хозяйка на такое едкое замечание промолчала, но сердце её заныло ещё больше. - Присаживайтесь, пожалуйста. - Татьяна показала рукой на одно из кресел, когда они оказались в гостиной. - Надо понимать, вы - бывшая любовница моего мужа? - Как быстро вы угадали. - Гостья гордо усмехнулась. – Но я не просто его любовница. И об этом чуть позже. Значит, вы, всё-таки, догадывались, что у Марка кроме вас ещё была женщина? - Нет! - резко ответила хозяйка. - Но раз Марк называл вас не просто Анной а… Анечкой... Вы же не просто так мне про это сказали, правда ведь? - Ну, да, не просто так сказала. Дело в том, Татьяна, что у нас с Марком есть общая дочь. -Дочь? - Хозяйка замерла, и только сейчас медленно опустилась в другое кресло. - Странно... - Почему - странно? – беззаботно засмеялась Анна. - Теоретически, у каждого женатого мужчины на этой земле может родиться ребёнок от посторонней женщины. Разве не так? - Да, конечно, может, - печально вздохнула Татьяна. - Но дело в том, что у нас с Марком нет детей. И знаете почему? По причине его бесплодности. И это могут подтвердить многочисленные медицинские справки. Вам их показать, или вы поверите на слово? - Ну, да, ну, да... – опять засмеялась гостья. - Как же, как же... Я слышала от Марка такие же слова, когда сообщила ему о своей беременности. Поэтому он мне и не поверил, и мы даже на этой почве с ним поругались, а позже и расстались. Но как бы то ни было, я от него родила, и это теперь сможет легко подтвердить анализ ДНК. Нам с дочкой нужен только лишь биоматериал для анализа. И мы его найдём, это материал. А когда найдём, и сделаем анализ, тогда и вы поймете, что теперь мой ребёнок - единственный наследник вашего мужа. Раз у вас с ним детей не было. -Но это же абсурд, - нервно повела плечами Татьяна. - Как вы могли родить ребёнка от бесплодного мужчины? - Наверное, случилось чудо? - нагло заулыбалась Анна. - Говорят, что раз в жизни и палка стреляет. - Сколько вашей девочке лет? - Уже восемнадцать. - О, она уже совсем взрослая. Почему же она не пришла сюда вместе с вами? - Во-первых, мы живём в другом городе. – Анна смело смотрела в глаза хозяйке, наслаждаясь своей беззастенчивостью. - А во-вторых, зачем же я сразу стану погружать ребёнка в судебные передряги, не поговорим предварительно с вами с глазу на глаз. Она пока до сих пор вообще не знает, кто её отец -Странно. – На лице у Татьяны появилась недоверчивая улыбка. - Вы приходите ко мне одна, заявляете, что ваша дочь – это дочь моего мужа, и хотите, чтобы я вам поверила на слово? Неужели я похожа на дурочку? Лицо у гостьи мгновенно изменилось и стало напряженным. - Я пришла предупредить вас, что у вашего мужа есть гипотетическая наследница, которая очень скоро станет наследницей законной. Вы должны знать, что половина этой квартиры, и часть всего вашего имущества принадлежит моему ребёнку. Как только документально будет доказано, что моя Мария - дочь Марка, мы - через суд – начнём делёж имущества. Только поэтому я здесь. Чтобы вы были готовы. - Ну, что ж... - Таня вдруг улыбнулась. - Очень хорошо. Даже, я сказала бы - прекрасно. - Да? - На лице у гостьи появилось удивление. – Почему прекрасно? - Потому что вы даже себе представить не можете, как я рада такому повороту событий. Может быть, вас послал ко мне даже сам Бог. И знаете, если бы у вас уже сейчас были анализы ДНК, я бы вас даже расцеловала! Я готова сейчас же согласиться, что девочка, про которую я сегодня впервые услышала, приходится дочерью моего мужа. - И почему вы этому рады? - Анна слегка растерялась. - Вас что, ничего не смущает? - Конечно, меня много чего смущает, но... – Татьяна поднялась из кресла и взволнованно начала ходить по комнате взад вперёд. - Сейчас я вам тоже расскажу кое-что, чтобы и вы были готовы. Пока Марк сгорал от болезни, - а мы ведь боролись с ним за его жизнь три долгих года, - мы набрали на его имя море кредитов. Мне кредиты банки давать отказывались, потому что я нигде никогда не работала. А у Марка была прекрасная кредитная история. У него же была очень большая зарплата. Очень большие деньги... Но теперь... Вы знаете, что эта квартира до сих пор находится в ипотеке, которую мы давно – как только Марк заболел - перестали погашать. И теперь её отбирает банк. И вообще, я кое-как свожу концы с концами. Я продала всё, что можно было продать, но… - Татьяна опять улыбнулась. – Но теперь, насколько я знаю, по закону наследница Марка унаследует не только имущество, но и все долги покойного. Так что - то, что сегодня здесь появились вы - это такое счастье! - Погодите! - Анна напряглась. - Как это может быть? Ведь ваш муж - знаменитый во всем мире профессор... Вы хотите сказать, что на нём висят какие-то обязательства перед банком? - Не перед одним банком, а сразу перед пятью! Да! Мы с ним должны огромные суммы! Почти пятьдесят миллионов с копейками... Я же говорю, мы боролись за его жизнь, делали дорогие операции, покупали лекарства, которые стоят миллионы. Но, увы... Мы проиграли... Когда отберут эту квартиру, останется ещё почти тридцать миллионов долга. Поэтому умоляю вас - поторопитесь провести анализы. Я могу вам предоставить вещи Марка, на которых может храниться биологический материал. Мне не терпится отказаться от всех этих угнетающих долгов в вашу пользу. У меня есть в друзьях хороший адвокат, который мне с радостью поможет. - Погодите-погодите! - Анна вскочила с кресла. - Но почему я до сих пор ничего не знаю о его долгах? И про его болезнь я тоже не знала! - А вы, когда последний раз с ним общались? - Ну... - Анна сделала недовольное лицо. - Последний раз мы говорили с ним по телефону, наверное, лет десять назад. Я же говорю, мы с дочкой живём в другом городе. - Ах, вы в другом городе... И уже десять лет... Ну, конечно, поэтому вы ничего и не знали. Скажите, а как ваша фамилия? И ещё мне хотелось бы знать ваш адрес и номера телефонов. Телефон вашей дочери, и ваш личный. - Зачем? - Я сообщу все эти данные коллекторской службе, которая меня уже совсем замучила. Пусть они теперь требуют долги с вас и вашей дочери. - С какой стати?! - Как с какой? Ваша дочь - гипотетическая наследница, которая скоро станет наследницей законной. Вы сами мне это сказали. Я же отказываюсь от наследства моего мужа в пользу его дочери. Раз по венам вашей Марии течёт кровь Марка - так будет честнее! - Нет! - воскликнула испуганно Анна. - Этого не может быть! - Что - не может быть? - Наверное, я всё-таки ошиблась. Ваш муж был прав, это не его дочь. Я сейчас вспомнила! В то время я встречалась ещё с одним человеком... В общем, прощайте! Забудьте про этот разговор, и про нас с дочерью. И вообще, вашего мужа я видела всего лишь один раз, случайно. Он читал лекцию в нашем институте. Анна стремительно направилась в прихожую, и через несколько секунд она уже хлопнула входной дверью. - Ну, вот... - Татьяна беззвучно засмеялась. - Ещё одна гипотетическая наследница отвалилась. И сколько же вас ещё будет в моей жизни? Кто следующий? Надо всё-таки попросить знакомых журналистов, чтобы они написали где-нибудь в прессе о моём - якобы бедственном - положении. Чтобы мне самой не приходилось врать

Поминки закончились. Женщины домывали посуду на кухне, негромко переговариваясь. Мужчины столпились на крыльце и молча курили. За столом остались соседка покойной Галины Петровны - баба Нюра и старшая дочь Надя. Чёрный платок оттенял бледность лица сорокадвухлетней, крупной, обычно жизнерадостной женщины. Она сидела, тупо уставившись перед собой на полупустую бутылку водки. Сухонькая баба Нюра легонько тронула её за локоть: - Надюшка, пойду я домой! Да и тебя муж заждался. Горе, что и говорить: совсем молодая ушла Галя. Всего шестьдесят три года! Какой же это возраст? Жить только бы ей сейчас! На вас на детей радоваться, да внуками любоваться! Ан нет! У каждого человека видно свой срок. И ничего тут не попишешь! Надя быстро схватила початую бутылку, резко налила две рюмки, повернувшись к ней всем телом, тихо выдохнула: - Давай помянем ещё раз твою подружку, баба Нюра. Соседка пыталась её остановить: - Хватит уже, Надежда! Горе конечно, но его водкой не зальёшь. Домой иди. Утро вечера мудренее. Но молодая женщина оттолкнула её руку, схватила рюмку и расплескав, опрокинула в рот противную тёплую жидкость. С непривычки задохнулась, раскашлялась, сунула в рот лимон и, утирая хлынувшие слёзы, почти просипела: - Не могла она на нас радоваться. Не могла! Это мы её убили, баба Нюра. Мы её дети! До смерти довели! Равнодушием своим. Бабушка всплеснула руками: - Наденька! Что ж ты такое говоришь? Знаешь, как Галя вас любила? Особенно, когда мужа Павлика похоронила. Так и говорила, что защитника своего она потеряла. Если бы не вы, её дети, впору за ним на тот свет идти. Надя кончиком платка утёрла слёзы: - Вот! А мы, четверо детей, не смогли защитить её. Помнишь, год назад, младший зять, Машкин Илья по пьяни поднял на неё руку. По лицу ударил! Её, которую папа пальцем никогда не трогал! Машка, конечно, на него наорала, а потом матери брякнула, что незачем было её мужа провоцировать, когда он выпивши. Что так недолго и до развода их семью довести. Мама прибежала ко мне и пожаловалась, плакала навзрыд. Уж очень обидело, что живут вместе с ней в её доме, да её же зять побил, а дочка отругала. Я с Машей говорить стала, та на дыбы: - Что вы все лезете, моего мужа воспитываете? думаешь сладко, когда промеж супругов тёща стоит? Забирай мать и живи с ней сама! Я и напомни, что у них с Ильёй ни кола, ни двора! Живут с матерью в её доме и над ней же измываются. В общем поругались мы. А мама обиду не могла забыть и переживала сильно. Задела её наглость младшего зятя и предательство Машки. Вдруг почувствовала, что без мужа некому защитить её от наглости Ильи. Но у неё же два сына! - Надя, пусть покажут Ильюшке его место! Он должен понять, что я в семье уважаемый человек! И не то, что бить, даже голос на меня повышать нельзя! Пришлось мне братьям тут же обо всём рассказать и предупредить, что в воскресенье мама нас всех ждёт. Детей, защиту свою! Кровиночек, которых вырастила. Нужно, чтоб зять понял своё недостойное поведение. Мама вечером домой пришла и зятю сказала с порога: - Ну, подлец, будешь иметь дело с моими сыновьями! А назавтра была она с утра радостная, довольная, что по её желанию вышло! Затеяла пироги, накрыла стол! С дочкой и с зятем не разговаривает. Ждёт мести! Взгляд гордый надменный! Мы с моим мужем с утра здесь, я маме помогала готовить и на стол накрывать. Машка-то забастовку объявила. Злится, что без её согласия мама всех созвала. А деваться-то ей с мужем некуда! Зять съёжился в углу. Знает кошка, чьё сало съела! Приехал старший брат Семён с женой Дашей. Маму поцеловал, с Ильёй поздоровался и сидят про рыбалку разговаривают. Тут второй братик Саша с благоверной явился, маму приобнял. Илья и ему руку суёт. Сели за стол. А там накрыто на славу, и беленькая истекает слезой. Мама весёлая и довольная: ещё бы по одному зову все дети явились её защищать от супостата! Только прямо праздник получается, а не разбирательство обиды! Зять суетится, наливает. Все пьют, крякают, угощаются. А мать – то ждёт, когда состоится суд над негодным зятем, ведь сыновей для того и пригласила, для этого свою обиду им рассказала. Но мужики пока молчат, а зять, знай им подливает, да угощает. Пиво приволок и рыбки сушёной, вкусной. Сидела я, сидела, да вижу братики мои, защитнички мамины, от водки краснеть начали, рожи у них поплыли. Напоит он их, и весь суд насмарку! А мама - то ждёт! Собралась с духом, наконец-то! Старшая дочь я или не старшая? Как рявкну на подлеца, что ужом извивается вокруг шуряков: - Илья, как тебе не стыдно руку на мать поднимать? Аж на визг сорвалась: - Да мы тебе! И тишина вокруг. Сыновья мамины, братики мои, меня не поддержали, молча пьют, а на меня даже глаз не скосили. А этот подлец уж третью запотевшую бутылку в руках держит, наливает в их рюмки и бормочет: - Мы с Галиной Петровной одна семья и сами как-нибудь разберёмся. Я взвилась: - Ты хотя бы перед ней извинился! Как тут глянула на меня Машка, аж взглядом испепелила. Встала из-за стола и принесла ещё одну холодненькую поллитровочку. Вот значит, как они здорово подготовились! А Илюха улыбается сахарно: - Сейчас ещё по одной жахнем и все вопросы миром решим. - Хватит мужиков спаивать, домой-то как мы поедем? Младшая Лена на своего тоже ворчать начала. Жёны на мужей набросились. Про суд над хулиганом Ильёй все забыли. А зять-то хитрый, сам тварюга в этот раз не пил. Поэтому клятвенно обещает, что всех отвезёт к их подъезду, и каждого даже в квартиру занесёт. А нужно будет, и ботинки снимет! Рассмешил всех, а Машка уже тащит из холодильничка ещё одну поллитровочку и с прищуром на меня смотрит. Со зла я тоже схватила полную рюмку и замахнула! Что мне больше всех нужно? Они все добренькие и весёлые, а я злюка поганая? Снохи тоже выпили и песню решили затянуть о судьбе одинокой рябины, но Машке, главной запевале некогда: они с мужем снуют из кухни в зал – родственников обслуживают. Илья как настоящий официант – каждому старается услужить. Ишь, какими внимательными хозяевами первый раз в жизни оказались! А мужики довольные: водку хлещут и закусывают. Вдруг замечаю, что мамы среди нас нет. Сунулась в кухню, в её комнату, во двор. Нет нигде! Думаю, поди, к бабе Нюре ушла. А на сердце осадок неприятный, как – будто что-то неправильно получилось! Ладно, как теперь получилось, так и получилось. Разберёмся завтра. Нам со старшим братом в одну сторону. Зять нас бережно усаживает в свою машину, с младшими прощаемся и покатили. И вдруг вижу, как по тротуару медленно бредёт сгорбленная маленькая фигурка. Мамочка наша! Куда идёт - непонятно. Седые прядки выбились из-под скромного платочка, даже кухонный фартук забыла снять! Такого с нею отродясь не случалось! Хотела вскрикнуть, машину остановить, к ней кинуться, но на Илью глянула – сидит за рулём, как каменный. А когда мимо мамы, а его тёщи, уже проехали, шутить начал, веселить нас. Вечер тихий и ясный, водочка к размягчению души располагает, и я успокаиваюсь: все-таки семья, а в семье всякое может случиться. Как в народе говорят: всё быльём порастёт, да забудется! Сегодня же с мужем поговорю, чтоб её к нам в дом забрать. Или лучше завтра? Нет, завтра похмелье будет, только поругаемся: какому мужику хочется, чтоб тёща в его доме жила? Точно, послезавтра порешаем, на свежую голову. Утром, только встала, сразу к маме. Машка дуется, со мной не разговаривает, а Илья, как ни в чём не бывало: уже в лёгком подпитии - за вчерашнее вынужденное воздержание навёрстывает. Мама в своей комнате лежит на кровати, не сняв одежды. Как была в платочке и домашнем фартуке, так и спит. Даже сердце у меня защемило. Называется, вырастила детей! Правду говорят: маленькие детки – маленькие бедки. Наклонилась, в щёчку поцеловала, а она, видимо вчера так умаялась, что даже не проснулась. Вечером с работы я опять к ней. Машка меня увидела и сразу ехидно спросила: - Ты у нас теперь жить будешь? - Я не к вам пришла, а к маме в дом. Ох, как же злобно глаза её полыхнули! Жаль, что из-за дурака Ильи, между нами, сёстрами, чёрная кошка пробежала. Маму нашла в огороде, около яблоньки, которую папа посадил. Фигурка её, как мне показалось, совсем усохла и состарилась. Мне улыбнулась. Но как-то грустно. - Здравствуй, Надя. А я ей, даже с мужем не советуясь, сразу предложила: - Мама, а давай ты у нас поживёшь! Я за тобой пришла! Она глянула какими-то водянистыми глазами и тихо сказала: - Здесь мой дом, где мы с твоим отцом жили. И отсюда я никуда не пойду. Здесь и помирать буду. Я обняла ее худенькие плечи. Как будто одни косточки под пальцами! - Что уж сразу и помирать? Она отвернулась, посидела, потеребила меж усталых и неровных пальцев какую-то тряпицу и выдохнула: - Покуда нужна буду - Бог жизни даст! А не нужна – так и помереть не страшно! Худо при жизни всем чужой оказаться! С трудом поднялась, тряпку бросила: - Пойдём чай пить, дочка. Пришли на кухню, а Маши и Ильи там след простыл: сидят в гостиной, телевизор смотрят и печеньем хрустят. Значит, они сами по себе, а мы сами, как хотим? Только через неделю сестрёнка с мамой помирилась! То ли совесть проснулась, то ли им идти некуда было? Постепенно всё вроде в норму пришло, только мама стала гаснуть на глазах. Вот и нет теперь её. С обидой она и умерла. Как могли мы не заступиться за мать? Баба Нюра! Да ты, поди, сама всё знаешь, а я тебе рассказываю. Надоедаю! - Конечно, знаю! Но надо же тебе душу облегчить, кому-то рассказать! Кому, как не мне? Встала, подошла к портрету с траурной лентой: - Хороших ты, Галя, детей вырастила! Добрых, да совестливых: ни один себе простить не может, что тебя один раз в жизни обидели! И каждый из них свою маму любит! Сегодня, уже четвёртый раз одно и то же слушаю, как они себя перед тобой считают виноватыми! Автор: Наталья Руф

— Ты когда думаешь, я прям слышу, как твои мозги шевелятся, — сказал один мужчина в форме другому. — Вчера была трудная смена. — Что случилось? — спросил мужчина за рулём скорой. — Понимаешь, за пятнадцать лет в неотложке, думал, что многое видел, но вчера… — Да что вчера-то произошло?! — Пошёл мужчина в возрасте с собакой гулять. Дворняжка, чуть меньше овчарки. Помесь всего на свете. Шел по тропинке и упал. Инсульт. Лежит в снегу. Пошевелиться не может. Собака понимает, что что-то не то и начинает гавкать. Рядом жилой дом. Люди выглядывают из окна, думают: «Пьяный, ну пусть лежит. Холодно станет, домой пойдёт…». Собака ещё громче воет. Мужик со второго этажа орать давай: «Собаку свою заткни, алкаш!». Уже весь дом у окон. Бабушке с первого этажа жалко стало мужчину на снегу, она вызвала скорую. Приехали мы. Марина хочет подойти к мужчине, а собака рычит. Охраняет хозяина. — Да ладно! — Ну! Мы-то понимаем, что с мужчиной беда. А сделать ничего не можем. Рычит и зубы показывает собачка. Кто-то из окна предложил ветеринаров вызвать и усыпить. Я понимаю, что время теряем. Мужика не откачать. Подхожу к ней, сажусь перед ней на корточки, смотрю ей в глаза и говорю: «Ты напугана. Понимаю. Твой хозяин в беде. Я могу ему помочь. Пусти нас, пожалуйста, не рычи!». — Так и сказал? — Да. И ты знаешь, странно, конечно, но она всё поняла. Она перестала рычать и скалить зубы. В этих глазах было столько испуга и… Мудрости, что ли. — С дядей-то что? — В коме. Лежит на ИВЛ. Шансов пятьдесят на пятьдесят. — А с собакой? Забрал кто-нибудь из родственников? — Мы узнали, он один с ней жил. — В приёмник отдали? — Нет. Она в скорой с нами ехала, и я тебе клянусь, дрожала прям. За каждым нашим движением следила. Двадцать минут назад она была готова весь мир разорвать, а тут скулила и переживала, так что у неё самой чуть сердце не остановилось. — Куда она делась в итоге? — Она по началу у дверей больницы сидела. Я выхожу, она дрожит от холода, но ждёт. Попросил сестер ей в подсобке место сделать и накормить. Так она их облаяла. С ног валится, но стоит и ждёт. — Хозяина ждёт? — Ну, а кого ещё. Смена закончилась, я выхожу. Она у дверей. Я понимаю, что, если уйду, она так и замёрзнет у дверей. Опускаюсь к ней, смотрю в её умные глаза и говорю: «Ты самое преданное создание, которое я видел. Мы позаботились о твоём хозяине. Ты его спасла. Тебе надо отдохнуть. Пошли со мной. Поживёшь пока у меня…». — Пошла? — Да! Только зашла за порог, хлебнула воды и уснула. *** Когда врач вернулся домой со смены, в квартире все спали, кроме собаки. Она с надеждой в глазах подбежала к нему, но он тихо сказал: — Пока улучшений нет. Собака опустила морду вниз и побрела на своё место. Мужчина увидел полную миску корма и сказал: — Так дело не пойдёт. Пошли на кухню. Собака медленно поплелась за ним. На столе на кухне стоял ужин. Мужчина стал есть и говорить: — Ты очень умная собака. Я таких не встречал. У тебя в жизни случилось несчастье. Спасём ли мы твоего хозяина… Я не знаю. Но я точно знаю, что, если ты не будешь есть, через несколько дней ты уйдешь туда, откуда не возвращаются. Собака умными глазами смотрела на мужчину. — Ты всё понимаешь, я знаю. На работе я почти каждый день сталкиваюсь со смертью. Да, это грустно. Но это жизнь. Если я об этом буду постоянно думать, меня разорвёт на части. Поэтому думаю о том, скольким людям я помог. Думаю, о том, что приду домой и съем свой остывший ужин. Думаю, что поговорю с самой умной собакой на земле. Понимаешь?! Маленькие позитивные шажочки. Собака внимательно слушала. — Поэтому хватит страдать, иди ешь. Сейчас гулять пойдём. Темно, правда, уже. Не знаю, есть ли у собак понятие «красивый пейзаж», но мне нравится. Собака подошла к миске и начала есть. *** В палате на кровати лежал мужчина. Он лежал без движения несколько недель. Но почему-то именно сегодня какие-то непонятные силы заставили его открыть глаза. После того как у него убрали трубки, первое, что он спросил: — Найда?! Ему кто-то ответил: — Вас ждёт.

Ирочке приходилось идти по лесной дороге для того, чтобы повидаться с мужем. Они поженились с Олегом перед самым распадом СССР, и Олег успел поступить в школу прапорщиков, которая находилась на территории одной из союзных республик за городом в лесу. Сперва Ирочка жила у родителей, но потом затосковала по Олегу. - Забери меня к себе, - просила она мужа, - Мне всё время кажется, что на меня в родном городе косо смотрят, как будто думают, что ты меня бросил. Олег понимал Ирину, но сам в это время был на казарменном положении и мог только снять ей скромный угол у кого-то из местного населения в небольшом посёлке. Ирочка была согласна на всё, лишь бы к любимому мужу поближе. Так и сделали, сняли комнату в частном секторе. Олега из воинской части отпускали редко, и Ира ходила к нему почти каждый день сама. Работы у неё там не было, денег – в обрез, питалась она очень скромно, в основном, муж снабжал её хлебом и тушёнкой из своего сухпайка. Как-то раз Ира заметила, что по кустам вдоль дороги, по которой она шла, за ней следует худой, облезлый пёс. Девушка пожалела его, бросила ему кусок хлеба, намазанный тушёнкой. Пёс схватил кусок, скрылся за кустами. На следующий день повторилось то же самое. Каждый день в течение двух недель Ира делилась с облезлым псом едой, которую давал ей муж, а потом пёс пропал. Ну, пропал и пропал, может, хозяева отыскались и домой его забрали. У Ирины было столько своих забот, что она и думать про этого пса вскоре забыла. Девушка продолжала ходить к мужу в воинскую часть одна через лес. И вот как-то раз на повороте вдруг остановилась большая машина с затемнёнными окнами. Из машины выглянул здоровый парень и крикнул Ирине: - Красавица, ты что ж тут в одиночку по лесу бродишь? Волков не боишься? - Да, какие тут волки, – отмахнулась Ирина, – Посёлок рядом и воинская часть. - А ты, красавица, в воинскую часть идёшь? – спросил здоровяк, выходя из машины. - Да, – кивнула девушка, – У меня там муж служит. Он улыбнулся и начал подходить к Ире. Улыбка у него была какая-то нехорошая, и Ирочке вдруг стало страшно. Как будто она внезапно осознала, что находится здесь совсем одна, посреди этого большого, холодного и чужого леса, и никто не придёт к ней на помощь в этом глухом месте, если что-то случится. Решив, что больше ни слова не скажет незнакомцу, Ира повернулась к нему спиной и быстро пошла по дороге в сторону воинский части, а потом побежала. - Подожди, не торопись, – закричал ей вслед парень. Какое там, Ира уже стрелой неслась от него. Он догнал её на машине, спрыгнул на снег, делово схватил беззащитную девушку за руку. - Не бойся, никто не узнает, а я тебе ещё денег дам и накормлю вкусно, – шепнул он ей в самое ухо, – А потом ты пойдёшь к своему мужу, если захочешь, конечно, и я подвезу тебя прямо к воинской части. Ира заплакала, а потом начала вырываться и кричать, но здоровяк не отпускал её и потихоньку подталкивал к своей машине. В этот самый момент из леса выскочил тот самый пёс, которого Ирочка кормила всё это время. Пёс явно выздоровел и выглядел уже не таким худым и облезлым, как в те дни, когда она его подкармливала. Оскал его был настолько свиреп, что пса испугалась даже сама Ира, не то что её обидчик. - Это волк! Волк! – заорал парень. Он бросил Иру и побежал к своей машине, но пёс догнал его и вцепился в плечо, хотя явно метил в горло. Парень вырвался, заскочил в машину, захлопнул за собой дверь и уехал. Кусок кожаной куртки остался в зубах четвероного защитника несчастной девушки. Пёс подошёл к Ирине и улёгся у её ног. - Так ты волк? – изумилась она. Пёс вздохнул, искоса взглянул на неё своими жёлтыми, влажными глазами и положил морду ей на ногу. Полежав так с минуту, он вдруг резко вскочил, задрал голову вверх и негромко, но протяжно и жутко завыл. С этого дня он стал провожать Ирину от дома до воинской части и обратно. Кто-то из военных заметил это и сказал Олегу, что его жена ходит по лесу с волком. Олег сперва не поверил, потом сам спросил об это у Ирочки. Тогда только она и рассказала мужу о случившемся. Олег был в шоке и запретил Ирине ходить к нему через лес. Но Ирочка всё равно ходила, а волк охранял её. Так тянулось до тех пор, пока Олег не окончил школу прапорщиков, и тогда они с Ирой переехали служить в другой город уже как полноценная семья военных.

– Мальчик, со вчерашнего дня хлеб стоит 26 рублей, а у тебя всего 24, – с раздражением кричала продавщица. – Мне бабушка не поверит, она говорит, что цены всегда должны быть одинаковыми. – Мне неинтересно, что там говорит твоя полоумная бабушка, отойди, ты уже мне очередь собрал. – Моя бабушка очень умная, а вы плохая и злая, – сказал Серёжа и заплакал. Стоявший за ним мужчина купил хлеб и отдал его мальчику: – Попроси соседей, чтобы они сообщили твоей бабушке, что цены уже давно растут. Серёжа шёл домой и думал, почему отец так давно к ним не приходил, обычно раз в неделю он приносил по два пакета продуктов, а прошло уже почти три недели, а его нет и нет, бабушка уже не знает, что готовить, всё закончилось. Он решил зайти к отцу на съёмную квартиру, где он жил с новой женой после смерти Сережиной мамы, но открыл дверь какой-то парень и сказал, что он один снимает квартиру, а кто тут жил раньше он не знает. Сергей вернулся домой взял бабушкин телефон и позвонил отцу, ему ответили, что абонент недоступен. – Ба, а ты знаешь почему отец не приходит? – Бросил он нас, наверное, внучек. Я не хотела, пока ты еще маленький, тебе об этом рассказывать, но чувствую, что пора. Твоя мама, моя дочь Кира, родила тебя от другого мужчины, который погиб на производстве, потом она вышла замуж за Николая, он тебя не усыновлял, а когда мама умерла, он отдал тебя мне на воспитание, не могла же я отдать родного внука в детский дом, а теперь, видно, новая жена не хочет, чтобы он нам помогал, вот и вся недолга. – Баба, а я все равно его люблю, он хороший, никогда меня не обижал, – но он был очень расстроен этой неожиданной откровенностью бабушки. Теперь и отца у него не было, он стал для него просто дядей Колей. – Ну что ж, будем сами справляться, вот только тяжело мне будет в магазин ходить. – Мы будем вдвоём ходить, ты будешь покупать, а я нести, только не отдавай меня в детский дом, ладно? – Что ты, Серёженька, конечно не отдам, пока жива, только ты учись, дружочек, хорошо учись, иначе в жизни тебе, не ученому, трудно придется. – Бабуль я буду стараться, честное слово. Ведь когда я вырасту, то я буду твоим помощником, кроме тебя у меня никого нет, а у тебя – кроме меня никого. Кто, если не я будет за тобой ухаживать, когда ты совсем старенькой станешь, – расчувствовавшись, Вера Гавриловна расплакалась, а внук кинулся ее успокаивать. Действительно 4 класса он окончил всего с одной четверкой. В конце августа, перед самой школой, пришёл к ним Николай: – Вера Гавриловна, извините меня, но, к сожалению, я не смогу больше вам помогать, вот десять тысяч, Серёже на одежду к школе, и картошки я вам привез много, если будет возможность как-нибудь заеду и еще картошки привезу. Понимаю, что вам уже тяжело в магазин ходить. Я собираюсь квартиру покупать,– оправдывался мужчина. Номера своего телефона он не оставил, а бабушкин у него был. Больше он не звонил и не появлялся. Бабушкиной пенсии им хватало на продукты, опекунские деньги они тратили на Сережину одежду и на коммуналку. – Хорошо, что я не болею, а то бы расходы на лекарства не дали бы нам так вольготно жить, – говорила прижимистая Вера Гавриловна соседке, которая удивлялась, как они выживают на пенсию, ведь она совсем крошечная. А они, всем на удивление, выживали. Год проходил за годом. Серёжа перешёл уже в девятый класс, и они с бабушкой решили, что дальше он пойдет в колледж, вот только в какой? Они спорили до хрипоты о том, какая профессия лучше. – Иди в кулинарное училище, – говорила бабушка, – всегда будешь при еде. – Ба, ну что ты говоришь, это же несерьёзно, у меня по математике, физике, химии, биологии одни пятёрки, зачем я всё это учил? Чтобы у плиты стоять? Я хочу современную профессию, связанную с информационными технологиями. – Не забивай мне голову своей технологией. Я в ней ничего не понимаю, – сердито ворчала бабушка, понимая, что внук сделает все по-своему. – Вот именно, не понимаешь, а говоришь. Сейчас можно поступать сразу в несколько колледжей, тем более я сирота и у меня льготы, меня везде возьмут. Эх, мне бы на компьютер заработать, ты вот лучше скажи, где мне летом подработать можно. – Ты сначала закончи школу, а потом иди работать, – нравоучительно говорила внуку Вера Гавриловна. Наконец, ОГЭ был успешно сдан и Сергей вместо отдыха все же решил подработать. – Внук Петровны какие-то бумажки раздает, может и ты попробуешь? – Ба, это не работа, я хочу хоть чему-нибудь научиться. – За 2 месяца? Нет, такого я не знаю, да и нет у меня знакомых, чтобы тебя устроить, слушай я вчера видела, как в сквере траву косили какими-то штуковинами, подойди к ним завтра, узнай, может и возьмут. Но вечером Сергей возвращался домой и встретил соседа с третьего этажа: – Слушай, Сергей, нам разнорабочие нужны на стройку, хочешь? – Хочу, – с радостью ответил мальчик, теперь он вставал чуть свет шёл на работу, а вечером возвращался на автобусе. С непривычки он уставал физически и морально, каждый норовил обидно обозвать его: то малыш, то что шестерка, то просто крикнуть “эй ты.” Но Сергей не жаловался, ему уже два раза выдали аванс и он купил бабушке сковородку, о которой она давно мечтала, а остальные деньги положил в любимую книгу “На западном фронте без перемен” Ремарка, ему ее еще в школе подарила на день рождения его одноклассница Аня Букреева. – “Капитал” Маркса подошёл бы больше для этой цели, – хмыкнул Серёжа, но он был рад тому, что в свои четырнадцать неполных лет он уже зарабатывал деньги. Хотя он и считался льготникам, но он решил для себя, что ему необходимо набрать нужное количество баллов, чтобы не выглядеть белой вороной среди однокурсников. Еще начиная с Нового года он потихоньку убеждал бабушку, что лучше всего будет если будет поступать на факультет программирования, это направление в учебе есть в трех колледжах в городе. – Значит, – уверял он бабушку, – хоть в один из них я попаду в любом случае. Он подал документы во все, и везде по баллам он проходил, но выбрал самый ближайший от дома колледж. Новая обстановка, новые преподаватели – всё это потихоньку становилось его новой жизнью, Сергею импонировал его новый статус студента, нравилась активная творческая жизнь их группы, особенно любил он художественную самодеятельность, еще в школе он немного пел, а теперь ребята научили его играеть на гитаре, и он очень проникновенно пел военные песни. Он был уже на третьем курсе, когда слегла бабушка. Много денег стало уходить на лекарства, но к тому времени уже начал зарабатывать понемногу в интернете, и им хватало. – Бабуля, тебе нельзя умирать, ты должна лично увидеть конечный результат своей педагогической деятельности. – Конечно, родной ты мой, я ведь должна, до правнуков дожить, а у тебя и невесты до сих пор нет. – За мной не заржавеет,– и он как-то привёл домой Аню Букрееву. Он чувствовал, что бабуле нужно женское внимание, но со своих мальчишеских позиций он не совсем правильно понимал, что именно нужно бабуле. Аня оказалось более проницательной, она просто попросила маму прийти с ней к бабушке, и теперь они вдвоём стали приходить раз в неделю чтобы искупать Веру Гавриловну, а сама Аня приходила к старушке каждый день. Совместные усилия дали свои результаты, и бабуля выздоровела. В честь этого события, которое случилось незадолго до 8 марта, Аня с Серёжей повели её в ближайшие кафе, где, заранее заказав столик, их ждали Анины родители Виктор Иванович и Елена Петровна. Бабуля радовалась “выходу в свет”, ведь она почти полгода пролежала в постели. Они с Аней планировали, закончив колледж, поступать сразу в университет, правда Аня на очное, а Сергей на заочное отделение. Через год так и случилось. Бабушка радовалась за них, а больше всего ей нравилось, что они сразу оказались на третьем курсе. – Глядишь и до окончания твоей учёбы дотяну. – Дотянешь, какие твои годы, – ласково говорил внук. Но однажды она сказала Сергею: – Вот что дружок, вызывай нотариуса, вроде бы ты единственный наследник, но вдруг что-то пойдет не так. – Ну что ты, опять умирать собралась? Ты ещё меня не женила и правнуков не дождалась. Вера Гавриловна все же составила завещание, а вот умереть у неё пока не получилось. Однажды в дверь позвонили, открыв Сергей увидел Николая с девочкой лет пяти. – Проходите, – пригласил их Сергей. За прошедшие годы Николай постарел, поседел, но его глаза по-прежнему лучились добротой. За чаем Николай рассказал, что его жена умерла, и на его руках осталась пятилетняя Настя, а пришел он с просьбой, хотя это далось ему нелегко, он до сих пор чувствует себя предателем, но в то время у него, действительно, не было возможности им помогать. – Вера Гавриловна, вы единственный человек, который мне может помочь, у меня сейчас безвыходная ситуация. У меня хорошая работа, но вахтой, я два месяца работаю, два отдыхаю. И на два месяца я сейчас никуда не могу Настеньку пристроить, до этого ее брала сестра жены, но у нее родился внук и она с двумя не справляется. Работу здесь дома я уже ищу 7 месяцев, со дня смерти жены, и всё не могу найти. Я просто в отчаянном положении. Было видно, что и он, и девочка еще переживали смерть близкого человека, об этом говорила его сумбурная речь и очень печальные глаза девочки. – Она в садик ходит, и до конца года я уже заплатил за него. А Настенька спокойная девочка, с ней никаких проблем за все ее пять лет не было, а сейчас особенно, она живет своей, только ей понятной жизнью, но, думаю, со временем она успокоится и будет такой, как и раньше, веселой и уравновешенной. – Ну что, внук, возьмем девочку? – Да, дядя Коля, оставляйте ее у нас и работайте спокойно, а где вы живёте, всё также на съёмной квартире? – Нет, мы смогли купить двухкомнатную квартиру. Сейчас выплачиваю кредит, осталось платить еще три года, поэтому я и не смог помогать вам. Мне сейчас никак нельзя работу потерять, иначе мы с дочкой квартиры лишимся, ведь в таком возрасте я сейчас вряд ли не только хорошую, но и плохую работу не найду, мне ведь почти пятьдесят. – Извини Коля, а от чего жена твоя умерла? – спросила Вера Гавриловна. – По-женски что-то у неё было, я в этом ничего не понимаю. – Как и у моей дочери, наверное. – Да, Вера Гавриловна, и симптомы были похожие, да вот только поздно она лечиться начала. – Царствие небесное ей, мы позаботимся о девочке. – Больше я не женюсь никогда, видно чем-то я Бога прогневил, стал сейчас в церковь, ходить, просить у Бога прощения за все свои грехи, Сергей и перед тобой я виноват, плохо я поступил, когда тебя бросил. – Не нужно об этом, что было то прошло и быльем поросло, – жестко сказала Вера Гавриловна, – поезжай с Богом, о нас не беспокойся, у нас все хорошо. – Вот ключ от квартиры, я сейчас собрал немного дочкиных вещей, а потом сходите и возьмите то, что надо будет, там всё в её комнате, а я тогда сегодня и уеду. С появлением Насти забот прибавилось, нужно было её водить в садик, доверенность Николай оставил на Сергея. Садик был далеко, но оставлять Настю дома не хотелось, всё-таки там она с детьми общается, да и привыкла она уже к такому режиму. Девочка быстро освоилась в новой семье, её спокойный нрав импонировал бабушке, вечерами они подолгу сидели за книжками или рисовали. Сергей видел, что бабушка даже помолодела чувствуя себя нужной. Два месяца пролетели быстро, Николай вернулся и забрал девочку. И бабушка затосковала. – Бабуля, может ты к ним сейчас переберешься, ведь Настю кормить надо, а что дядя Коля умеет? Яичницу сделать. – Да и то верно, – обрадовалась Вера Гавриловна. Ещё больше обрадовалась привыкшая к ней Настя. Сергей справлялся один, Николай уговорил его перевестись на очное отделение. – Я буду помогать материально, лучше поздно, чем никогда, а то меня совесть мучает, что я повесил свои проблемы на вас. А Сергей настолько сроднился с девочкой, что стал считать её своей младшей сестрой, они с Анной часто брали её на свои многочасовые прогулки в лес, ходили с ней в парк кататься на аттракционах, баловали визитами в кафе-мороженое. Но чаще всего она тихонько сидела с ними в комнате, внимательно слушая их умные разговоры, а потом удивляла всех своими знаниями, читать её давно научила бабушка, с ней же она постигла счёт. В этом сентябре они стали учиться втроём – Настя пошла в школу. Учебный год для всех пролетел незаметно, и вот в один из дней, когда из очередной поездки вернулся Николай, они все сидели за столом и слушали Серёжу, который говорил о том, что жить летом нужно на природе, это так хорошо – свежий воздух, никакой суеты… – Ты к чему клонишь? – удивлённо спросила бабушка, – говори сразу без вступлений. – Я дачу купил, – выдал Сергей, – завтра едем, – он обнял Аню и Настю, сидевших рядом и сказал, – правда там поработать немного надо, думаю, что девочки справятся. Анины родители тоже с нами будут, бабуль, а ты позаботиться о продуктах, ладно? Пока поедем на два дня, а там видно будет. Они собрали в два больших баула постельные принадлежности, набрали продукты и погрузили их машину родителей Ани, усадили бабулю в машину, а остальные поехали на рейсовом автобусе. Ехали они всего 40 минут и перед указателем “Степановка” свернули направо. Сережа вел их по деревенской улице и они, городские жители с любопытством разглядывали утопающие в зелени домики. Возле небольшого домика, выкрашенного голубой краской, их уже ждала бабушка: – Здесь даже газ есть, и готовить можно, мы уже картошку варить поставили. – А я с соседями уже познакомилась, – вторила ей Елена Петровна. Уборку и приготовление обеда закончили в одно время, и всей большой семьёй сели за стол. Посуды у прежних хозяев было много, а вот вилок и ложек оказалось маловато, но всё же первые дачный обед удался на славу, а завершился он самым неожиданным образом. Сергей и Анна объявили, что они две недели назад подали заявление в ЗАГС, и следовательно через две недели у них будет свадьба. – Где? – спросила Вера Гавриловна. – Вот об этом сейчас и поговорим, выслушаем мнение каждого, – с улыбкой произнес Сергей, – представляю сколько будет предложений. Но он ошибся, мнение было единодушным – здесь. – Ну тогда даже невесте придётся у плиты стоять, – мрачно сказал Сергей. – Зачем же, – смеялась будущая теща, – в нашем кафе есть услуга, кейтеринг называется. – Это то что ещё за слово такое странное, – поинтересовалась Вера Гавриловна. – Проще говоря это значит доставка, именно туда, куда нужно заказчику, это вопрос решается быстро и удобно, а от заказчика нужны только меню и деньги. – Да ребята, такого единодушия не ожидал, – произнес Сергей, – ну как скажете, а теперь определимся с гостями. Вопрос решили быстро, всего приглашенных оказалось 15 человек и плюс семеро присутствующих получается 22. – С обедом мы решили, а где мы 22 стула наберём. – Сергей всё это предоставляет наше кафе, не беспокойся. – Ну раз так, то я даже рад столь единодушному решению. А через две недели все гости собрались у ЗАГСа где встречали молодых овациями, букетами цветов и пожеланиями счастья, а потом на заказанном автобусе все поехали в Степановку, где их ожидали изысканно накрытые столы, тамада и музыка. Этот день был незабываем для всех, а главное для Ани и Сергея. Бабушка сидела с родителями Анны и радовалась тому что, у них теперь большая и дружная семья, и вспоминала тот день, когда маленький Серёжа вернулся домой с буханкой чужого хлеба и они вдвоем сидели за столом и плакали от отчаяния, понимая, что они значат друг для друга. Они тогда и предположить не могли что их крошечная семья из двух человек может так разрастись и стать дружной и счастливой. – Ах, как мало надо для счастья – быть рядом с родными и не болеть, – так думала Вера Гавриловна, любуясь на то, как кружатся в вальсе молодожены, и зная, что она всегда на них может положиться, – Счастья вам, родные мои! Автор: Татьяна Юрепина