ОКЕАН МУДРОСТИ

Однажды я возвращался домой вечером. Настроение было фиговое. В тот момент я остался без работы, и тянулось это уже третий месяц. Дома была жена. У нее тоже не было работы. Мы тратили последние деньги. По дороге я зашел в магазин, купил творог, хлеб, еще какие-то дешевые пустяки. Вышел. И увидел палатку с цветами. Мне очень захотелось купить жене цветы. Но в кармане были последние рубли. И я не мог их потратить. Вы удивитесь, но в цветах я худо-бедно разбираюсь. Просто я очень люблю дарить цветы. Разные. Не обязательно только жене или спутнице. Если я еду в гости к женщине — обязательно покупаю цветы. Возраст женщины не имеет значения. Четырнадцатилетней девчонке так же радостно их получить, как и старушке, которой 84. И никогда в магазине не делаю это поспешно, дежурно, небрежно: «Дайте любые да побыстрее! И ленточку покрасивей!» Мне очень нравится выбирать, поболтать с продавщицей. Обязательно подержать цветы в руках. Сейчас у нас полное раздолье — выбирай любые. Продаются на каждом углу. Я знаю, что альстромерии и эустомы могут стоять очень долго, чуть ли не месяц. Что нарциссы и тюльпаны дико капризны: пара дней и до свидос, увядают. Что лучшие розы — наши, подмосковные. Да, у них нет метровых ног и огромных бутонов — они скромны. Но чертовски изящны. И кстати, тоже долго стоят. И я терпеть не могу пышные шуршащие упаковки с ленточками. В этом есть что-то пошлое, официальное. Я дарю не просто цветы, я всегда дарю свое отношение к женщине. Когда я собираюсь на день рождения — знаю: там будет полно всяких роз. Роза — у нас главный цветок. Ясно почему: она царица, она выглядит торжественно и нежно одновременно. Роза — прекрасный цветок. И все ее дарят. Поэтому я не куплю розы. Я могу обойти несколько цветочных магазинов — в поисках нужного букета. Мне не лениво. Мне приятно и интересно. И найду. Пусть мой букет не будет торжественным, но он будет прикольным. Совершенно не похожим на другие. Любая женщина это оценит. А теперь мой главный секрет. Да, конечно, цветы по всяким поводам очень важно. Годовщина знакомства, свадьбы, 8-е марта. Но той девушке, которую я люблю, я всегда дарю цветы неожиданно. Сидит она, такая, ничего не ожидает. Тут я вваливаюсь с букетом тюльпанов: «Это тебе!» Самые счастливые глаза у девушки именно в этот момент. Ради этого взгляда я и покупаю цветы. Потому что это настоящий мужской кайф — хотя бы на мгновение сделать ее счастливой. …Но пока я топчусь у палатки с цветами. Денег у меня чуть-чуть. А мне дико хочется купить жене цветы. И что я делаю? Да, я их покупаю. Букет пунцовых альстромерий. Я трачу последние деньги. Безумие? Конечно. Мужчина без сумасшедших поступков — это дикая скука и ходячий труп. Жена была счастлива. Да что счастлива — она просто обалдела, не подберу иного слова. И в тот прекрасный момент мы еще не знаем, что будет дальше. А через пару дней мне позвонят и предложат очень хорошую работу. Все наладится. Потом у нас родится дочка. Нет, я совсем далек от мистики и тому подобной муры, но все-таки мне кажется: тот букет альстромерий сыграл свою роль. Некий ангел посмотрел на нас и сказал: «Слушайте, они же любят друг друга, что у них за фигня с работой и деньгами? Это такой пустяк». Щелкнул пальцами на облаке и запустил события по нужному руслу. Но если бы ничего такого не случилось, никакой ангел бы не щелкнул и работы не нашлось бы еще долго — я бы все равно не пожалел о букете, купленном на последние деньги. Автор: Алексей Беляков

В ячейку заборной сетки просовывается тонкая ручонка и тянется к спелой клубнике. Я делаю вид, что не вижу, пропалываю лук. Здравствуйте, тетя Ася, — кричит тоненьким голоском Лёшка. Привет, солнышко, — улыбаюсь я. Иди сюда, поможешь мне клубнику собрать. Заборная сетка провисла, я легко приподнимаю нижнюю часть, и ко мне в гости приходит Ангел — так я называю Лёшку. Вслед за Лёшкой, сопя и вздыхая, протискивается большой пес Буян, он почти в два раза больше своего хозяина. Ставлю в середину клубничной грядки большую миску. Лёшка собирает самые большие и спелые ягоды. У него светлые волосы, голубые глаза, острые, выступающие, словно крылья, лопатки. Оттого и зову его Ангелом. Ему 5 лет. Любознательный, добрый. — Лёша, а почему мама утром ругалась? — Да просто она хотела табуретки покрасить, а я краску пролил, — отвечает Лёшка. Хотел Буяну домик покрасить и нечаянно уронил банку. — Ну, это не беда. Сейчас вот мы с тобой чаю попьем и купим другую краску. Мой маленький Ангел без напоминаний моет руки и усаживается за стол. Его любимое место у окна. Из предложенных блюд выбирает клубнику с молоком и ещё теплую плюшку. Плюшка посыпана сахарной пудрой, и над верхней губой у Лёшки белые сладкие усы. На коврике у порога лежит Буян. Здесь он не первый раз, правила дома знает и терпеливо ждет угощение. Ему достается сырник. Буян с жалостью смотрит на одинокую творожную оладушку, потом, не скрывая разочарования, на нас с Лёшкой, спрашивая взглядом: — Это всё?! Я рассчитывал на большее… Мы смеёмся, и я ставлю перед лохматым соседом миску с супом. Буян нас прощает и, не торопясь, принимается за угощение. Через час втроём возвращаемся из магазина с двумя банками краски: белой и зелёной. Небо голубое, солнце высоко, жарко. Захожу домой переодеться, собираю в пакет оставшуюся клубнику и плюшки. На крыльце Лёшкиного дома сидит бабушка. Она ослепла два года назад. Маленький Ангел заботливо поправляет платок на её голове, чтобы было ровно и красиво, заправляет выбившуюся прядку волос. Ставлю бабушке на колени чашку с клубникой, знаю — она её любит. На открытой веранде вместе с Лёшкой красим белой краской табуретки, а потом, из второй банки — конуру Буяна. Теперь она будет зелёная. Лёшка доволен, Буян — равнодушен. С работы возвращается Лена, мама Ангела. Хвалит сына за проделанную работу, приглашает всех к столу. Лёшка берет бабушку за руку и ведёт в дом. Потом он кормит её рисовой кашей, аккуратно и терпеливо. Чай старушка пьет самостоятельно, с карамелькой. По дому передвигается одна, знает, где какая половица скрипнет. Лена работает в придорожном кафе, от дома — два километра. Если вторая смена, возвращается поздно. Вся надежда на сына. Краем глаза слежу за Лёшкой, он за обе щеки уплетает кашу, сдобренную куском масла. Выпив кружку сладкого чая, уходит смотреть мультики. Ребенок и уже мужчина. Или наоборот: мужчина, но ещё ребёнок? Подметает пол, может помыть посуду, помогает бабушке правильно одеться, кормит её, носит в дом дрова (по два полена), воду (маленьким ведром). А ещё он любит свою собаку и может иногда горько плакать, когда мать несправедливо накричит. Он может счастливо смеяться, когда купается в речке и брызги воды поднимаются высоко-высоко и сверкают на солнышке. Лена провожает меня до калитки. Я прошу не кричать на Лёшку. Он мужчина, не унижай его. Береги. Находи причину, чтобы похвалить. Лена начинает сетовать на тяжелую жизнь, на слепую мать, на маленькую зарплату. Я в ответ: свой дом, мама жива и рядом, есть работа, есть сын-помощник, сама здорова. Умей дорожить тем, что есть и не смотри на других. Лена улыбается и машет на прощание рукой. Мои занятия с Лёшкой не проходят даром, в пять лет он уже бегло читает бабушке «Снежную королеву». А в тихие безветренные вечера мы топаем с удочками на речку. Солнце — спелый подсолнух, неспешно уходит в лес, отпуская последние тёплые лучи. Подсвеченные снизу облака отливают золотом. Всё вокруг затихает, отдыхает от суеты и звуков. Наше с Лёшкой общение совершенно не отпугивает любопытную рыбёшку, и вскоре парочка, сверкая чешуёй, уже плещется в банке. Ужин моему коту обеспечен… …Сегодня ко мне прилетал Ангел. Он уже взрослый, ему 42. Уважаемый врач, хирург. Несколько раз в год навещает могилки матери и бабушки, а потом, нагруженный гостинцами, заходит в мой дом. Все зовут его Алексей Николаевич, но я-то знаю, что это Ангел! Большой, широкоплечий и очень добрый Ангел. В любое время года он ставит на стол корзинку с клубникой, садится на любимое место у окна и счастливо улыбается. Пьёт чай с теплыми плюшками, выкуривает на крыльце сигарету, а прощаясь, обнимает меня двумя большими, тёплыми крыльями… Автор: Анна Богданова

🚓Что меня поразило в мужском коллективе — их тихая месть.Я к этому не была готова при поступлении в школу милиции 👮‍♂️ Мужчины очень мстительные. Это работает, если у мужчины есть над тобой власть. Куратор. Старший курса. Преподаватель. Командир. Тот, кто выше. И вот представь: Ты что-то сделала не по его правилу. Перечила. Пошла против. Нарушила негласный закон. Или — самое опасное — не ответила на его симпатию. Отказала. Улыбнулась не тому. Прошла мимо. Всё. С этого момента ты — мишень. Но он тебе никогда не скажет прямо. Ни «ты мне отказала — я тебя затравлю». Ни «ты меня разозлила — держи ответку». Нет. Всё будет в рамках приличий. По букве. А по духу… Твою работу начинают проверять в три раза строже, чем у других. О твоём крошечном косяке узнаёт весь поток. И каждый смотрит на тебя с лёгкой, любопытной улыбкой. В увольнение ты пойдёшь последняя, а в наряды первая. Это не крик. Не скандал. Это тихий, вязкий, идеально выверенный поток маленьких уколов. Ты не можешь доказать, что тебя травят. Потому что формально — всё чисто. Но ты это чувствуешь. Каждый день. Каждый раз, когда переступаешь порог. Мужчины не мстят эмоционально. Они мстят системно. Они могут ждать неделями. Могут делать вид, что всё нормально. А потом — раз — и выкладывают твой промах на общий стол, в самый неподходящий момент. И главное: они не считают это местью. Они считают это справедливостью. Ты нарушила порядок? Порядок восстановлен. Всё честно. Тебе от этого не легче. 👇 Вопрос для девушек, кто работал в мужском коллективе: Сталкивались с такой тихой, «легальной» местью?

На похороны бабушки я приехать не смог, просто не успел. Появился на поминках уже к вечеру, когда большинство родственников разошлись по домам. Посидели с мамой и младшим братом, помянули. Много всего хорошего вспомнили. Мама рассказывала, как я мелкий у бабушки выпрашивал собаку. Мама не разрешала, а я уверенный, что маму надо слушаться, сообразил, что раз бабушка – это мамина мама, то если она разрешит, мама её послушается и разрешит тоже. Ходил за бабушкой целыми днями и клянчил себе собаку. Я вспоминал, как бабушка всегда целовала меня в макушку на прощанье, даже когда я просто на тренировку шёл или в школу. Как потом, когда я на голову выше неё вырос, мне приходилось ради этого прощального поцелуя нагибаться. Бабушка ещё смеялась, что табуретку с собой носить надо, специально чтоб до моей макушки в любой момент дотянуться. Брат вспомнил какие вкусные оладушки пекла нам бабушка на завтрак и как предупреждала о хулиганах. Очень она за нас переживала. На кладбище я поехал с утра вместе с братом, потому что вечером опять поезд и домой. Гриша шёл впереди, но могилу бабули я нашёл бы и без него. Кладбище у нас старое: ржавеющие ограды, гнилые скамейки и серые памятники среди жухлой травы и блёклых пластмассовых цветочков. Яркие новенькие венки, прислонённые к деревянному кресту издалека видно. -Вот те раз! – Гриша остановился на тропинке между двумя оградками, не дойдя до бабушкиной могилы пару метров, - Ты глянь! -Что? Что там? – я выглянул из-за его плеча. Сначала увидел бабушкину фотографию среди цветов, потом заметил какое-то движение. На могиле под венком с сиреневыми цветочками кто-то шевелился и пищал. Я подтолкнул брата и подошёл поближе, присел на корточки. Гриша засмеялся, а я поднял на руки грязного тощего щенка неизвестной породы. Малыш едва стоял на лапах и жалобно поскуливал. -Хей, ты откуда тут? – спросил у щенка и аккуратно погладил его между ушей. Щенок пискнул и ткнулся носом мне в ладонь, лизнул. Слёзы подступили к горлу, а братец продолжал ржать: -Выпросил всё-таки подарочек! Вот тебе и собака, всё как заказывал! Щенок возился у меня на руках и пытался залезть повыше. Рубашка уже вся была в глине, но мне было всё равно. Я прикрыл его полой куртки, но там ему не сиделось. Щенок настырно лез вверх. -Лишайный наверно. – сказал Гриша и снова засмеялся, - Дай хоть посмотреть… -Сам ты лишайный! – ответил я как в детстве. Брат усмехнулся, а я поднял щенка на ладони и повертел, осмотрел со всех сторон в поисках ран или болячек. Щенок на вид был вполне здоровый только тощий очень, он извернулся в руках и вдруг лизнул меня в макушку. Гриша смеяться перестал. Мы дружно смотрели на непонятно откуда взявшегося щенка. -Ты ведь помнишь, да? – спросил Гриша. Я кивнул. Вчера только об этом говорили. -Таких совпадений не бывает! Я поднял щенка повыше, Гриша медленно подошёл с опаской поглядывая на собаку, подставил голову, как бабушке для её фирменного прощального поцелуя. Щенок пискнул и лизнул его в макушку. Минут пять мы с братом просто смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить произошедшее. Бабушка послала мне подарок с того света? Или всё это случайное совпадение? Ответа я не знаю. Засиживаться не стали, мой новый такой долгожданный питомец устроился под курткой и уснул, а мне до отъезда ещё нужно было выяснить, можно ли провозить в поезде животных и хоть переноску какую-нибудь купить и еды побольше. Буду откармливать свой подарок... Автор: Елена Чиркова

Растерянно, не мигая, смотрела Маша на мужа, пытливо заглядывая в его чёрные глубокие глаза, и с трудом понимала, что всё происходящее не сон. – До чего же он красив, – вдруг подумалось некстати, – ни годы, ни беда не испортили его. Мельком взглянула на себя в зеркало – располневшая, постаревшая, голова вся седая. Вздрогнула и завыла в голос: «Васенька, что же ты наделал! Что натворил!» Рот закрыла рукой, испугавшись собственного ора и, медленно, без сил, опустилась по стенке на пол. – Как же жить теперь, бесстыдник? Как людям в глаза смотреть? Засмеют ведь! Ой, позорище… муж жене ребёнка нагулял, – усмехнулась презрительно, и опять в крик, – пёс блудливый! Кобель похотливый! Господи, и за что мне всё это? За что? Понимала, сколь бесполезен крик, но сердце разрывалось от жгучей обиды и яростного гнева, и знала, что притихли за стеной соседи, подслушивая, но что уж теперь – кричи–не кричи – не скроешь, не утаишь. Вон он – ребёнок, изредка выглядывая, прячется за спиной отца. Орала, ревела, только ногами не топала, захлёбываясь от унижения, и не могла заставить себя взглянуть на безвинного дитя. – Вася, что же ты творишь? Как же мы теперь жить будем? За что ты со мной так? Я ж своё уже отработала, дочь вырастила. Мечтала на старости лет отдохнуть, для себя пожить, а ты мне ребёнка приблудного подсовываешь! Смотрите, какой молодец выискался – отец он, понимаешь ли!!! Кобель ты, а не отец! Да видеть я ни его, ни тебя не хочу! – уже не кричала – визжала, словно сбитая на дороге собака, – пока я дом берегла, ты в своей Москве развлекался… Да пошёл ты прочь с глаз моих долой! … Ирод проклятый!» Василий молчал, зная, пока Маша не выплеснет всё своё наболевшее, её не остановить, и говорить что-либо бесполезно. Такой склочный характер имела жена. Маленький и худенький, смугленький, словно цыганёнок, трогательно-беспомощный в страхе, что нагнала своим рёвом незнакомая тётка, мальчонка лет пяти испуганно прижимался к Василию, крепко обняв его за ноги. Трогательно, как младенчик, зажал большие пальцы в кулачке, губки закусил, глаз поднять не смеет и только нервно вздрагивают длинные пушистые ресницы. Ему страшно. – С цыганкой жил, что ли? – накричавшись, мельком, но всё-таки с интересом взглянула на ребёнка. – Нет, с молдаванкой. – А, – протянула, махнув рукой, – всё едино. Жены тебе, что ли, было мало? Усмехнувшись, покачал головой: «Не мало, Маша, не мало: её вообще у меня не было, а то, что тебе было надо, я высылал регулярно». – Не передёргивай, не для себя, для детей, для семьи старалась, – закричала в ответ и осеклась, понимая, что произнесла полнейшую чушь. В чём было её старание? Выгнала на долгие годы на свою беду мужа на заработки… Да, она работала, но в своём доме жила, и ни разу поинтересовалась, как и чем живёт муж на чужбине. – И я, Маша, старался…, как мог… Навалилась смертельная усталость, хотелось лечь, закрыть глаза и забыть всё, но вдруг вспомнила, что в холодильнике пусто. Схватила сумочку, сунула босые ноги в резиновые сапоги и, на ходу надевая пальто, побежала в магазин. Надо было подумать, остыть, смириться в конце концов. В ней боролись разные чувства, но она уже понимала, что примет мужа, а значит и его ребёнка. Кляла Василия, обзывала бранными словами, и постоянно повторяла: «Что же ты наделал!» Остановилась, запыхавшись, оглянулась во все стороны – красота на улице несказанная. Тихо, умиротворённо текла земная жизнь. В ярком свете уличных фонарей, медленно кружась, робко танцевали первые снежинки и мягким лёгким пухом застилали землю, а воздух был чист и неподвижен. Словно в белом бисере стояли деревья, скамейки и всё вокруг. Боясь разрушить красоту, осторожно присела на край лавочки и как стёклышки в калейдоскопе, завертелись в голове воспоминания, что постоянно прерывались навязчивым вопросом: «За что мне, Господи, за что мне всё это?» И поднимала она взор к небу, словно хотела услышать ответ, но лишь задорно перемигивались далёкие таинственные звёзды и Маше казалось, что они, переливаясь, злорадствуют и насмехаются над ней. – За что? – в очередной раз спросила, – Мы же так хорошо жили… И вновь осеклась, а что хорошего было в их жизни за последние двенадцать лет? Почти «три войны» по сроку, провели они в разлуке… Двенадцать лет каждый жил своей жизнью, и с каждым годом между ними всё меньше оставалось общего. О разводе не думали и не говорили, казалось, что их всё устраивает. Встречались редко. Нельзя сказать, что они совсем отвыкли друг от друга – каждый из них твёрдо продолжал верить, что у них по-прежнему семья, да только от семьи остался один лишь остов, в виде штампа в паспорте и прописки. Жила семья, не видя глаз, не слыша смеха. Не пили кофе по утрам и не смотрели вечерами фильмы. Не встречали рассвет и не провожали закаты. Забыли нежность рук друг друга, запах тела, всё забыли. Отчуждённость, недосказанность росла, а вместе с нею растерянность: понимали, что так жить нельзя, понимали да не решались, что-либо изменить. Вот судьба, возможно, их жалея, и подкинула им сюрприз. – Мы же так хорошо жили… А хорошо они жили прежде, до того самого дня, как Вася остался без работы. В былые времена Маша гордилась мужем – не только красив, высок и строен, но ещё и главный инженер на заводе. Городок у них небольшой, жизнь каждого на виду, и она старалась быть соответствовать и быть лучше других, но – тщеславная – не могла смириться, что её уважаемый муж стал безработным. Подливали масло в огонь языкатые недобрые соседки. – Ну твой-то работу нашёл, или дома на диване полёживает? – спрашивали, бывало, с ехидцей. О, каким гневом раздражалась она дома! Кричала, как торговка на базаре! Плакала, прибедняясь, что скоро и есть дома будет нечего. Жаловалась, что одной ей не вытянуть две семьи. Дочь к тому времени замуж вышла, ребёночка ждала. Как не помочь, тем более молодые ещё студенты. Много и часто скандалила, подолгу не разговаривала и даже спать с мужем перестала, пренебрежительно бросив как-то, подушку на диван в гостиной. И куда вся прежняя любовь подевалась? Вася вроде и не обижался, зная взрывной и слишком нетерпимый характер жены, но всё больше молчал и замыкался в себе… – Ожидал же он тогда работу на лесопилке, – вдруг ясно вспомнила Маша. Васю уважали и ценили, как работника, за порядочность, ответственность, опыт, а главное – он не пил, как основная масса районных мужиков... Да, наворочала она дел… Заехал как-то вечером к ним домой хозяин лесопилки, дело у него к мужу было, как раз по работе, а она Васю уж давно в Москву спровадила. Оставшись одна быстро поняла, как тяжело без мужчины. Нестарая ведь ещё – в самом соку, и… молодому гостю начала «глазки строить». Кровь вскипела от стыда, прогоняя холод, жаром стыда залило от макушки до пят… Долгое время он, таясь, приезжал. Молодой, самоуверенный, и весь пропахший древесиной. Как же Маше нравились эти таинственные свидания! В своих развлечениях про Васю не только не думала не вспоминала, заполняя пустоту дешёвыми суррогатными отношениями, но ещё и обвиняла в том, что он оставил её, красивую и молодую, одну. С годами, постарев, она забыла об этом. Незначительные и в целом унизительные приключения канули в прошлое, не оставив, казалось бы, и следа. Да нет, вот всплыли и больно ударили. Когда закрыли завод, и Вася остался без работы, переживал он крепко. Всегда первый, всегда правый, независимый, уверенный в себе и вдруг «никто». Для него завод был родным домом, и без работы он не мыслил жизни. Но вот случилось такое и растерянность, чувство вины, стыда в первое время выбили почву из-под ног. Постоянные скандалы только усугубляли ситуацию. Невероятным казалось ему, откуда у жены вдруг появилось столько злобы и нетерпимости к нему. Вроде в любви жили, часто, смеясь, повторяли: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Маша день начинала и заканчивала рассказами о высоких столичных заработках, кто и где сколько получает, и что приобрела та или иная семья… «Допилила» и настал час, когда Вася с радостью уехал за полторы тысячи километров в Москву. Устроился электромонтажником. Устанавливал и настраивал электрооборудование на огромных торговых площадях, высотных зданиях, складах и хранилищах. Работы в столице много, желающих её получить ещё больше. Приезжий рабочий нетребовательный, на всё согласен, лишь бы заработать. Трудится народ, не ропщет и каждую копеечку экономит. Продукты покупает просроченные за полцены – очень выгодно, в лучшем случае – торговая марка «Красная цена». Пельмени «Тураковские», лапша «Ролтон» и «Доширак» … Живут бригадой в одной двушке-хрущёвке по четыре человека в комнате. Неудобно, зато дёшево. И всё, что заработает спешит домой отправить. А говорят – мужик обмельчал... И Маша повторяла это… Огрубел Вася. Лицо обветренное, в глубоких морщинах; руки жёсткие, мозолистые. Мужик мужиком. Работяга, одним словом, а Маше всё равно – лишь бы деньги присылал. Время летело всё быстрее и не успевала она отсчитывать года. Внук подрастал. Дочка развелась и как бы они жили, если бы не Васины заработки. Но казалось ей тогда, что прошла любовь, пропало уважение. Мужа считала неудачником, и даже радовалась его редким приездам, тайно мечтая о других. Не долгие разлуки и длинные расстояния разделили их и растоптали любовь, а глупость, взращённая на нетерпимости, алчности, эгоизме, что поработила её, и превратила в вечно недовольную скандальную бабу. Сейчас, вспоминая, поняла она это как никогда, и увидела себя в столь неприглядном свете, что взвыла воем животным: «Какая же я дура! Первая трудность и тотчас забыла, как обещали друг другу: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Что за вожжа мне тогда под хвост ударила?» И побежала со всех ног в магазин, испугавшись, что Вася не дождётся её и уедет. И уедет уже навсегда! До чего же в этот час ей стало страшно его потерять! Неожиданно пришло понимание, что нет у неё и никогда не было никого ближе и роднее, кроме мужа, и оставь он её сейчас – жизнь потеряет всякий смысл. За свою жизнь и глупые поступки винился сейчас и Василий. Сидел, не раздевшись, на кухне, вспоминал и укорял себя, что не выдержал скандалов и истерик жены, не дождался работы на лесопилке, не сумел успокоить и «поставить вздорную жену на место». «Сбежал, как последний трус, в Москву, – горестно вздыхал он, – поплыл по течению, опустившись и растеряв себя на стройках. От темна до темна работа, сон в метро под стук колёс… Одно слово: «Бомж» – только с работой. За что такого любить? Какие уж такие великие деньги он ей высылал». Запустил пятерню себе в волосы, застонав: «Ну и дурак!» Вспомнил Настю. Встретил её на пятом году одинокой жизни. Потянулся к доброй душе, отогрелся сердцем и узнал, что такое подлинная любовь. Вот она полюбила его по-настоящему – ничего не требовала и не просила, но как бы хорошо ему с ней не было, сердце его всё равно оставалось дома, что за полторы тысячи километров. И жила в нём пусть скандальная и вечно недовольная, глубоко отдалившаяся и почти потерянная, но всё-таки родная жена. «Тряпка, слабак, – бичевал себя, – что же я наделал!» Настя была молода, смешлива и хороша собой. Девушки из Молдовы изящны, грациозны, ярко и чарующе красивы, а ещё темпераментны и горячи. Полюбила он Василия пылко, бескорыстно. «Ребёночка от тебя рожу, – говорила, любуясь им, – мальчик у нас получится замечательный». И родила Мишку, а после погибла… Глупо так – отступилась на высоте… Она ведь рядом с Васей на стройке трудилась. Горевал он тогда крепко – щемящей безысходной тоской сковало сердце от потери, за столь раннюю нелепую смерть. Не хватало ему Настиного тепла. Не хватало любви её, радости, что несла она своим смехом задорным, никогда не унывая, и нестерпимо было жаль мальчонку. Вначале его тётка растила, а у неё у самой трое без особого присмотра. После отдали какой-то малограмотной бабке. «Негоже так, – сумел, наконец-то, принять решение, – при живом отце единственный сын будет мытариться у бедных родственников». Забрал Мишутку и поехал домой навстречу новым скандалам, но с твёрдым намерением никогда больше не оставлять сына, чтобы там Маша не сказала. Не согласна – уедет. Но не знал он и не догадывался, что Маша, напротив, не как женщина, а как мать, оценила поступок мужа: «С повинной головой вернулся, а дитятко не бросил». Пока взрослые пытались разобраться в своём прошлом и принять настоящее, Миша, вконец измученный, не раздеваясь, уснул в коридоре на коврике, подложив под голову вязаную шапочку. Свернулся калачиком, словно маленький щеночек, и крепко спал. Ахнула, вернувшись, Маша: «Что ж ты, отец, ребёнка на полу бросил?» Скинула сапоги с босых, окоченевших ног, протянула Василию пакеты с едой, и нежно взяла спящего мальчика на руки. – Лёгонький-то какой, худенький, – сжалось сердце, – ещё не пожил, а уже сиротка. А на Васю-то как похож! Как похож – прям одно лицо… Силой правильной мысли, задушила она колючую ревность и бережно, стараясь не разбудить малыша, сняла с него куртку, сапожки, уложила, заботливо накрыла. И долго сидела рядышком на полу на коленях, разглядывая ребёнка её мужа, но абсолютно чужого ей. «Вот ведь как жизнь закрутила, – сокрушалась, – от чего начали к тому и вернулись. Снова сидим у разбитого корыта, только теперь оба без работы да в придачу с малышом. Выгнала, неумная, мужа из дома на заработки и получила… приработок…». До чего же она устала! Устала от одиночества и пустоты, бессонных ночей и тяжёлых мыслей, устала от любопытства и осуждения соседей. Проводила мужа, обрадовалась свободе, а оказалась в неволе, и с каждым прожитым днём врозь, эта неволя её всё больше пленила. До чего же она устала сегодня! Да и промёрзла, казалось, до костей. Вася сел рядом и потёр ладонью ей спину, несмело обнял. Вздрогнула и побежали мурашки от давно забытого прикосновения к телу крепких сильных мужских рук, а ещё – родных, но давным-давно забытых. Они молчали, скрывая друг от друга слёзы. Слёзы покаяния и примирения, понимая, что виноваты оба. И каждый думал об одном и том же: кроватка нужна, игрушки, одежда и… вся жизнь теперь пойдёт совсем по-иному. Удивительно, но не было панического страха – они с этих пор не каждый сам по себе – они вместе, каждый день рядом и всё у них будет хорошо. «Ёлку надо будет поставить, подарки купить… Врачу обязательно показать, – волновалась Маша, – кто его там лечил и… плевать хотела, кто и что подумает. Пусть в своих семьях разбираются». Она уже прекрасно понимала, что оставит мальчика в семье и только ему она должна быть благодарна, что муж вернулся домой. Верно в народе говорят, что ни делается – всё к лучшему. Горько усмехнулась и в голос запричитала: «Что же мы с тобой натворили, Вася? Что наделали? Какими же дураками оба были! Второго ребёнка родить боялись, перестройки испугались, а люди в войну рожали. Зачем ты в Москву поехал, скажи зачем? Зачем меня глупую слушал? Столько лет жизни мы потеряли!» Прислонилась к плечу, он крепче обнял её. Плакала навзрыд Маша и разбудила ребёнка. Малыш спросонья не понимает, где он и что происходит. С одного на другого испуганный настороженный взгляд переводит, а глазёнки тёмные, блестящие. Остановился на Маше, смотрит, кажется, прямо в самую душу заглядывает, и вдруг спрашивает: «Ты теперь будешь моей мамой, да?» Она часто и быстро закивала головой, мол, да. Сказать не могла, горло сжало от волнения. Миша перевёл взгляд на отца, ища поддержки. «Да, сынок, теперь это твоя мама навсегда», – подтвердил он. Мальчонка сосредоточенно сдвинув бровки, вновь, уж спокойней, взглянул на Машу и потянулся рукой к её лицу. Улыбнулся и ладошкой вытер на маминых глазах слёзы. Автор: Людмила Колбасова

..Как полюбила? Мы тогда валетом лежали на дне воронки. Прямо перед моим лицом его грязные сапоги. Почему валетом? Ну, не лицом же к лицу лежать в поле с незнакомым мужчиной. Я отвернулась и посмотрела на небо. Удивительно, кругом война, взрывы, гарь, люди умирают, а оно такое чистое и голубое, почти прозрачное. Смотрит на нас с высоты своей небесной и думает, наверное, что мы глупые люди, ненормальные какие- то. Радоваться жизни надо, а мы воюем и в пропахшей гарью воронке лежим… Я поглядела на него. А ты знаешь, он красивый был. Как артист. Я подумала ещё тогда, что такого не убьют. Не смогут. Война же тоже женщина, хоть и тетка злая.. Мне его почему то жалко стало. Я говорю ему, - А у вас один сапог кашу просит,- и дотронулась рукой до подошвы. А он, наверное, почувствовал мой взгляд и моё прикосновение и подобрал ноги. Засмущался. И ещё "дура" сказал, но по доброму как - то сказал, а я и засмеялась. Мне почему то приятно стало. Так и лежал, дурачок, в неудобной позе. А я ему говорю,- Я институт не закончила. Не успела. Попросилась на фронт. А он молчит. Слушает, значит. Я потом много еще чепухи всякой наговорила. Про школу, про двор, про войну, про мамочку свою. Это, как говорили в институте, посттравматический синдром был. Вроде, легче становится, когда выговариваешься. А он вдруг спрашивает, - Вы всегда такая болтунья? Представляешь, я и болтунья! Слово то какое чудное выдумал. - Нет, говорю, не всегда..только когда кровь вижу. А он удивляется и говорит, - Зачем же вы, девушка, в санитарки пошли, раз крови боитесь? Я ему отвечаю, что не боюсь вовсе, но только не знаю, как долго смогу прожить, потому что кровь это моя и она течёт и течёт, и никак не останавливается. Я уж и ватой рану залепила, а она все равно идёт. Он сорвался, как чумной , закопошился возле меня, осмотрел быстро и гимнастёрку принялся рвать, там где рана. Он бинты вскрывает, а я рассматриваю его. И чувствую , что нравится он мне ещё больше. Вот дуреха была, мне помирать сейчас, а я влюбилась.. Я говорю ему ,- А ты бы мог полюбить меня?- а чего стыдится перед смертью то..Мне было бы приятно. И умирать не так страшно, когда любят. Я жду, а он как будто не слышит. И даже боится посмотреть мне в глаза. Разорвал одежду на мне, а я дурочка, жалею, что лифчик свой парадно- выходной Зинке отдала. А может и хорошо,что отдала, все равно бы кровью запачкала. Что чувствовала, говоришь? Приятно было. Кругом война, а за тобой ухаживают. Я ему говорю опять, - Вы не очень мне гимнастёрку рвите, старшина не даст новую. Так и похоронят в рваной. Некрасиво будет. Я же всё- таки девушка. А он вдруг остановился и впервые посмотрел на меня долго так, как запомнить хотел..Прямо в глаза смотрит и молчит. Только губы сжал. - Хорошо , говорит, так вместе нас и похоронят. Вас в рваной гимнастёрке, а меня в рваных сапогах! Смешно получилось. Пошутил он так.. Потом тащил на себе ползком через всё поле. Не подняться, подстрелили бы обоих. А я дуреха прижалась к его спине и про боль забыла. И мысли совсем другие одолевают, женские, не про войну совсем. Чувствую его тело сильное, как мышцы его ходят под гимнастёркой, вдыхаю его запах терпкий и чувствую мой он, мой. Прям, весь мой! И запах такой родной и тело сильное, горячее! Как умирать не хочется, мамочка моя...Смешно всё получилось, не я его тащила, а он меня. Некудышная из меня санитарка получилась. Потом что было? ..Потом лазарет, рана слава богу , не глубокая оказалась. Он навестить раза два всего приходил. Некогда было. Всё время наступали. Букетик оставлял на окне каждый раз. Мне приятно было.. А дальше война разбросала. Он писал какое то время, а потом перестал. Я ждала сначала сильно, переживала, а потом успокоилась. Знала, что живой, всем нутром чувствовала. Говорят, когда сильно любишь, бывает так. Просто таких, как я у него много могло быть.. Потом смешно всё вышло. После войны уже, почти год прошёл. Я в институт вернулась. Лекция закончилась, я выхожу из аудитории, а он ждёт меня. Стоим и молчим, как дураки. Он в гимнастерке солдатской, шинели старой и сапогах. Я говорю ему,- У вас сапог скоро каши попросит.. А он говорит, дура ты..По доброму так сказал..Я всё поняла. Ещё сказал, что искал долго. Хорошо, название института запомнил. Это потом выяснилось, почему не писал. Ранение, плен.. Ааа.. совсем забыла, цветочки ещё принёс полевые, на те, фронтовые очень похожие, и сказал,что тогда, на поле, не решился сказать, что лежал и благодарил войну, что свела нас в воронке. Я стояла, прижавшись к нему и вдыхала запах его родной. Точно мы не нормальные были. Небо правильно думало. Война идёт, а мы влюбились. Мне приятно было... Автор: Рустем Шарафисламов

Впервые я дрался из-за женщины в семь лет. Она была второй женой деда. Высокая, с гвардейской выправкой и полуседыми усиками над губой. Носила прямые яркие платья с коротким рукавом, плотно облегающим завидный бицепс. Голос имела зычный. Он раскатывался по двору как гром: "Бор-р-рык! Кушать!". Это если я гулял один. А если с дедом, тогда: "Охламоны! Хавать!" И, когда она в очередной раз вышла на балкон позвать меня, я услышал как Толька Коршунов выкрикнул: "Гвардеец кардинала на посту!" И я вцепился в него, хотя Тольке было целых одиннадцать лет и он даже уже был влюблен в Таньку, о чем поведал всему двору вырезанным на тополе объявлением "Я люблю тебя". Имя вырезать не стал, проявив недетскую мудрость. Толька валялся в пыли, совершенно не сопротивляясь, а только удивленно таращась на меня. Я пытался молотить его, приговаривая: "Гад, гад!" Под очередное "гад" меня подняла в воздух неведомая сила. Мелькнул яркий рукав, бицепс, усы и я оказался за обеденным столом с моей "не моей" бабой Феней. Мама назвала ее официально — Феодосия Николаевна и всегда повторяла: "Она не твоя бабушка". Моя бабушка была первая жена деда, баба Женя. Она жила в одном городе с нами, в центре России, а дед с Феней жили у моря. Оно — море — и стало причиной нашего знакомства. Я был худющим болезненным ребенком, и педиатр убедила мать, что море положительно скажется на моем здоровье. "Но обязательно не меньше месяца," — повторяла она. Когда мне было почти четыре года, меня повезли знакомить с дедом, морем и Феней. Феодосией Николаевной. Как бы не хотели мама с "моей" бабушкой изъять ее из этого уравнения. В первый раз мама была со мной две недели, натянуто общаясь с дедом и Феней. Убедившись, что старики вполне способны управиться с ее чахлым "цветком" жизни, она начала часто уходить в гости к подругам детства и задерживаться там допоздна. Я не хотел спать без нее. Ходил по квартире, поднывая. Дед уговаривал спать, а Феня сгребала в охапку, и говорила: "Борык, не куксись. Пойдем встречать маму!" Мы выходили в притихший двор, она сажала меня на качели. Качелей я боялся, мне казалось, что меня, такого легкого, подхватит ветер и унесет, но Феня мощной фигурой вставала ровно напротив качелей и и заключала подвешенное сиденье в свои уверенные руки, прежде,чем снова толкнуть. "Будешь наверху — смотри маму," — напутствовала она и легонько толкала качель. "Не виднооо," — ныл я, а она отвечала: "Значит, надо повыше. Не боишься?" Я мотал головой в разные стороны, и она толкала сильней. И в один день, взлетая до ветки тополя, я понял, что хочу, чтоб мама не торопилась. И мама, наверное, поняла. Она уехала, оставив меня с дедом и Феней на лето. Мы посадили ее на поезд, помахали в окошко и пошли домой обедать. А вечером мне почему-то захотелось плакать. Я помню ощущение полной опустошенности, и помню, как оно появилось. Оно появилось, когда я думал, что сегодня вечером не надо встречать маму и мы с Феней не пойдем качаться. Но после ужина она объявила:"Борык, не куксись, пойдем смотреть, как мама едет на паровозе." Мы ходили качаться каждый вечер. Дед поначалу говорил, что поздно, и "ребенку нужен режим", но Феня обрывала его на полуслове: "Не гунди, охламон, рыбенку много чего нужно." Охламон улыбался внутрь себя и капитулировал. Мы с Феней выходили, когда последние бабульки снимались с лавочек у подъезда, а возвращались к полуночи, покусанные комарами и абсолютно счастливые. Качели были моим личным раем. Качели которые качала Феня. Она раскачивала меня, а потом притормаживала и влепляла поцелуй в неожиданное место. Когда качели начинали останавливаться, а я просить: "Еще, еще!", Феня принималась щекотать меня. Я вертелся волчком, заливался на весь тихий гулкий двор, но не слезал с сиденья. Здоровье мое, несмотря на отсутствие режима, улучшилось. Встретив меня, загоревшего и слегка отъевшегося, на вокзале, бабушка Женя поджала губки. Стройность была одной из основных ее добродетелей, и она весьма боялась жирного и сдобного греха. Очень скоро после приезда домой я спросил, когда снова поеду к деду и Фене. — Лен, ты слышала?— крикнула бабушка моей маме, и не дождавшись ответа повторила: —Ты это слышала? — Мам, не начинай снова, это ребенок, — мама подошла ко мне и внезапно погладила по голове. Она редко так делала, мне стало так хорошо, и я снова вспомнил качели. Мне хотелось повторить свой вопрос маме, но я не стал. А в конце длинной-длинной зимы, когда я свалился с ужасной ангиной, мама сидя у моей кровати сказала: "Бобка, ну что же ты, выздоравливай! Скоро ведь поедем к деду!" Я выздоровел и мы поехали. Мама уехала через три дня. Была середина мая. Раз в месяц Феня наряжала нас с дедом "в парадное", и мы шли в переговорный пункт: попросить маму оставить меня еще на месяц. Вышло три раза. Дед работал сутки через трое, и в свободные дни старательно просаливал меня в море. А вечера были мои с Феней. И качелями. Взлет— посадка — поцелуй, взлет — посадка — объятия. — Борык, маму видишь? — Вижу! В окно! Она спит! — А Москву видишь? — Вижу! — Кремль красный? — Синий! — Значит, вечер! Смех-посадка-поцелуй, тихий подъезд, мы играем в шпионов, и, чтобы не будить деда, укладываемся вместе спать на диване. Находясь между этим хитросплетением взрослых, я совершал детские ошибки, но учился на них. Однажды я попросил бабушку Женю испечь оладушки как у Фени. "Борис, питаться жареным — вредно!" — выпалила она, но не преминула заметить под нос: "Своих детей сгубила, за моего взялась..." В моем сознании эта фраза повисла вопросом, но я промолчал. Летом меня снова отправили "на море": у мамы появился перспективный кавалер, и без меня было сподручней. Вопрос, зародившийся после обмолвки "моей" бабушки терзал меня, и я не знал, как поступить. Мне было уже шесть лет, и я начал ощущать какую-то неловкость в стальных объятиях Фени. К тому же я маялся, гадая, как она сгубила своих детей. Решился однажды спросить у деда. Он вздохнул, но ответил: "Утонули они на лодке с отцом их. Она с тех пор на море и не смотрит. И забудь, что я сказал, и с ней не говори." Я и не говорил, и даже позабыл, ибо мучивший меня вопрос разрешился. А качели так и были нашими, хоть я и мог уже качаться сам. Но не мог же я сам себя целовать? К следующему лету у деда начались проблемы со здоровьем, и вместо моря я отправлялся гулять во двор. А после драки с Толькой Коршуновым из-за Фени меня приняли в дворовое сообщество и я даже был частью "живой пирамиды", на которой стоял Толька, чтобы вырезать на тополе сердце, пронзенное стрелой, под своим "я люблю тебя". Да что там, и на море мы тоже гоняли, и строили шалаши, и даже пробовали влюбляться, и я еще не раз подрался из-за женщин. Было не до качелей. Феня ухаживала за дедом, и в квартире поселился тонкий, но устойчивый запах лекарств. А мама вышла замуж. За Толика. За другого, конечно, но вроде он тоже намекал, что "я люблю тебя". Эту новость мне сообщила Феня и, глядя на меня, добавила: "Не куксись! Это хорошо. Вы подружитесь." Я подумал: "Никогда!", а она оказалась права. Все эти события: дедова болезнь, замужество мамы, драка с Толькой и дворовая дружба подвели итог моего дошкольного детства. Остались лишь воспоминания: разрозненные, малосвязные, но при этом яркие до осязаемости. И в главном из них я подлетаю на качелях вверх, а потом меня целует в макушку Феня. Больше выездов "на море" не было, потому что началась другая жизнь. Мы приехали к деду через четыре года. На похороны. Я помню, как зашел в ту самую квартиру, а посреди большой комнаты стоял гроб. Феня провела нас с мамой мимо него в спальню и уложила спать с дороги. Назавтра была суета, похороны, поминки, и во всем этом я затерялся и чувствовал себя лишним. Я потихоньку вышел из-за поминального стола и пошел в маленькую комнату. Сел на кровать, уставился в стену. Не знаю, сколько так просидел, но зашла Феня. Она обняла меня, и внезапно я разрыдался. Феня гладила меня по голове, а затем внимательно посмотрев в глаза, сказала: "Борык, деда все равно тебя любит. Ну, не куксись..." Мы с мамой уехали после девятого дня. Феня предлагала мне остаться. Я выжидательно посмотрел на мать, рассчитывая, что она заявит о полной невозможности оставить меня...Но она молчала... Я отрицательно мотнул головой. — Ну поезжайте, поезжайте, выберете время еще приехать... — Феня была тише, чем обычно, да и понятно почему. А потом жизнь меня закружила. Это был, наверное, не тот танец, который я хотел, но отказаться не получалось. Свадьбы, рождения, болезни, похороны, встречи, расставания... Жизненное колесо неслось все быстрей, пока не застопорилось о диагноз моего собственного сына. Лейкоз. Помню глаза жены как провалы в ад и ее же бесстрастный голос, когда она перечисляла, что нужно купить в больницу. Еще доктора помню, который сказал, что "большинство случаев разрешаются благоприятно". В интернете писали, что большинство — это семьдесят процентов. И наш ребенок должен был в них попасть. Должен! И не должен в тридцать... Пусть не он...Мы стали командой по попаданию в семьдесят процентов: жена взяла на себя всё, связанное с сыном, а я должен был зарабатывать. Общение превратилось в сводки анализов. Лучше, хуже, хуже, лучше, лучше, немного хуже, немного лучше, еще немного лучше. Мы победили. Мы попали в семьдесят. А я понял, что не чувствую ничего. Я боялся посмотреть в глаза сыну и жене, потому что они бы это поняли. На работе подвернулась командировка, поехал. И вдруг как током дернуло: "А ведь Феня еще может быть жива! Есть шанс!" Не сама собой, конечно, эта мысль пришла, я рядом с теми местами оказался. Сделал крюк, нашел тот двор... Дверь в квартиру никто не открыл. Значит, не выпал шанс. Она бы точно дома была. Вышел из подъезда — на лавочке тип алкоголического вида сидит. Аккуратно у него поинтересовался, не знает ли он, кто в шестьдесят четвертой квартире живет. А он как заорет: — Боб, ты? Точно ты! Ну ты же! Друган детства оказался. В квартире пара молодая живет, дальние родственники Фени. А она сама давно уж померла. А до того как будто с ума сошла немного. Выходила вечерами гулять до ночи. На качелях раскачивалась и улыбалась. А потом соседи по запаху нашли ее. — Боб, на пиво не подкинешь? Давай за встречу, — закончил он свой рассказ вполне ожидаемо. Я подкинул, а "за встречу" не стал. Он сразу побежал отовариваться, и я оглядываясь, как шпион, подошел к качелям. Всё те же. Вечная металлоконструкция. Сел боком, оттолкнулся ногой. Тополь тот же, вон на нем вырезано "Я люблю тебя" и сердце, пронзенное стрелой... Только еще что-то сверху накарябали, раньше не было. "Не куксись". "Не куксись. Я люблю тебя"... Нет, не может быть... Точно: "Не куксись". Я уперся лбом в ствол дерева, а потом обхватил руками. Меня трясло. Нет, меня "типало". Так говорила Феня в минуты особого волнения: "Меня типает". Внезапно с утробным рыком я набрал полную грудь воздуха и разрыдался. Я тоже люблю тебя, Феня. Я люблю тебя, дед. Я люблю жену и сына. И маму, и отчима, и сестру. И даже когда меня не станет, эта любовь останется. Но еще рано, я еще должен сказать им всем об этом хотя бы раз.

В начале учебного года сын подошел к отцу. – Па, – уныло сказал оболтус. – Па, задали сочинение, как я с пользой провел лето. – Стоп! – отцовская рука со стаканом замерла. – Ты почему не в школе? Одиннадцать часов. Опять заболел?… – А у тебя опять день повышенной дОбычи крови? – передразнил пятиклассник. – Я уже неделю учусь во вторую. Забыл, пьешь!... – Донору положен отгул, почет, значок и усиленное питание, чтоб тромбоцит был веселый и склонный к перемене места жительства. Что у тебя? – Сочинение, как полезно я провел лето. – Прекрасно! – Что прекрасно? Писать-то мне чего? Как летом в деревне помогал дедушке гнать полезный самогон? – А ты напиши, что помогал бабушке делать томатный сок и поили им колхозников в страду. Верная пятерка с плюсом! – подмигнул папаша. – Но бабушка давно померла, а в деревне нет колхоза. – А ты напиши, что это колхоз миллионер. О! Кто проверять-то станет? И потом, это же сочинение, можно чуточку и приврать. – Аа… – На! Ступай, сынок, да пиши красиво, без помарок. – назидательно сказал отец. Вскоре его вызвали к директору школы. Бабища положила перед ним раскрытую тетрадь и закурила. —Читайте, сказала, и затянулась поглубже… Красивым почерком было написано что-то вроде… « Как я провел лето. Это лето я провел у дед (зачеркнуто) бабушки в дере (зачеркнуто) колхозе. Это самый богатый колхоз в СССР. Колхоз миллиардер. У председателя своя машина «Чайка». "****!.." – оторопел папаша от столь громкого коммюнике и вспомнил как в половодье «миллиардеров» отрезает от внешнего мира в лице автолавки и передвижного кино на базе разъёбанной буханки. «…Вокруг колхоза раскинулись бескрайние поля.– уверенно продолжал сын. – Там растет: кукуруза, картошка, арбузы, персики, розы и апельсины». "Кхым!.. Не знал, что родился в Краснодарском крае. Хотя, Красноярский, Краснодарский..." – все еще крепился отец. «…Летом там светит жаркое солнце и колхозники любят пить. Особенно томатный сок. Залудят литр в циферблат, еще и за добавкой приползут, говорит бабушка. Она гон(зачеркнуто) делает томатный сок, а я ей помогаю. Ведь пионер должен помогать стареньким людям. Даже таким. Как стемнеет, бабушка посылает меня за ябло (зачеркнуто) помидорами в сад соседнего колхоза. Это очень бедный колхоз, – ихний сторож стреляет солью. На пули денег не хватает, смеется бабушка, когда я возвращаюсь. Помидоры засыпали в большие бутыли. Еще вода, сахар, дрожжи и куриный помет. Помет, чтоб колхозников балдёжней разбирало, учила мастерству бабушка. На бутыли надевали резиновые перчатки. Когда перчатки надувались, бабушка начинала варить томатный сок. Ночью. Наверное, страдала бессонницей. Сок был готов, если загорался от спички. Тогда его лили в бутылки, за которыми я мотался на помойк (зачеркнуто) свалк (зачеркнуто), далее неразборчиво. Что сок готов, колхозники знали из объявления. Бабушка мелом выводила на нашей калитке «ГТО». Где тебе отпустят, шутила она. Бабушкин томатный сок очень нравится колхозникам. Они пили его: в поле, дома, в бане, на сеновале. Иногда сеновал сгорал. Местный участковый тоже любит бабушкин сок. Выпив два стакана без закуски, он говорил, что все в порядке, самогон не замечен. И уходил. Иногда на четвереньках. Приезжал выпить сок председатель. А когда выходил, то падал в телег (зачеркнуто) машину, и Чайка сама везла его в правление. Так я с пользой провел это лето». А Болдырев

Во время блокады маленькую девочку эвакуировали из Ленинграда. Леночка её звали. А фамилию свою она забыла, такая она была маленькая и измученная. Она потеряла всю семью; маму, бабушку, старшего братика.. ⠀ А ее нашла специальная бригада истощенных девушек - тогда ходили по квартирам страшной блокадной зимой, искали детей, у которых погибли родители или при смерти были. Вот Леночку нашли и смогли отправить в эвакуацию. Она не помнила, как детей везли в тряском грузовике по льду, не помнила, как попала в детский дом; она маленькая была. Как истощённый гномик с большой головой на тонкой шейке. ⠀ И она уже не хотела кушать. Такое бывает при дистрофии. Она лежала в постельке или сидела на стульчике у печки. Грелась. И молчала. Думали, что Леночка умрет. Много детей умерло уже в эвакуации; сильное истощение, и нет сил жить и кушать. И играть. И дышать.. ⠀ И одноногий истопник, фронтовик дядя Коля лет двадцати от роду, свернул из старого полотенца куклу. Как-то подрезал, свернул, пришил, - получилась уродливая кукла. Он химическим карандашом нарисовал кукле глазки и ротик. И носик-закорючку. ⠀ Дал куклу Леночке и сказал серьезно: "ты, Леночка, баюкай куклу. И учи ее кушать хорошо! Ты теперь кукле мама. И уж позаботься о ней получше. А то она болеет и слабая такая. Даже не плачет!". ⠀ И эта Леночка вдруг вцепилась в куклу и прижала ее к себе. И стала баюкать и гладить тонкими ручками. А за обедом кормила куклу кашей, что-то шептала ей ласковое. И сама поела кашу и кусочек хлебца, - кормили не разносолами в эвакуации. ⠀ Ну вот, Леночка и спала с куклой, и у печки ее грела, обнимала ее и хлопотала о кукле. Об уродливой кукле из старого полотенца с нарисованными глазами. ⠀ Девочка выжила. Потому что ей нельзя было умереть, надо заботиться о кукле, понимаете? КОГДА НАДО О КОМ-ТО ЗАБОТИТЬСЯ, - ЭТО ОГРОМНАЯ СИЛА ЖИЗНИ ДЛЯ НЕКОТОРЫХ ЛЮДЕЙ. ⠀ Для таких, как эта девочка. Которая стала медсестрой потом и прожила долгую жизнь. И руки ее были всегда заняты. А сердце - наполнено.. Анна Кирьянова

Когда Надежда Петровна в очередной раз стояла в шесть сорок утра на остановке, прижимая к боку хозяйственную сумку с банками для дачи, а мимо нее одна за другой проносились машины, включая серебристую «Киа» точь-в-точь как у ее зятя, который, конечно, сейчас сладко спал после вечернего сериала и никакой дачи в принципе не заслуживал, она вдруг ясно подумала: Хватит. Не в смысле «хватит ездить на дачу». Это как раз святое, вы что. А в смысле — хватит быть той самой бабулькой в троллейбусе с тележкой и выражением лица «извините, что живу». Хватит ждать, когда дочь сможет отвезти, когда зять не будет занят, когда соседка поедет в ту же сторону, когда жизнь соблаговолит подстроиться под ее надобности. У Надежды Петровны были вполне внятные желания. Поехать самой в поликлинику. Съездить на рынок. Увезти рассаду. Не слушать: «Мам, ну мы в воскресенье не можем». Не зависеть от чужого настроения, бензина и удобства. Поэтому, доехав до дачи и выматерившись про себя в адрес троллейбусов, зятьев и всей транспортной системы в целом, она в тот же вечер села за стол, налила себе чай, позвонила дочери и сказала: — Света, я решила пойти учиться на права. На том конце провода воцарилась пауза. Потом дочь осторожно спросила: — Мам… серьезно? — А похоже, что я шучу? Зять Костя, судя по фону, услышал и заорал из комнаты: — Надежда Петровна, если что, я за! Я вам даже конусы куплю! — Ты мне лучше не конусы купи, а не закатывай глаза, когда я попрошу отвезти меня на рынок, — отрезала она. — Но за поддержку спасибо. К удивлению Надежды Петровны, семья не только не была против, а даже оживилась. Дочь тут же нашла три автошколы. Внук Мишка сказал: — Бабуля, это будет огонь. Ты прикинь: ты, черные очки, руль, «Дорожное радио». Надежда Петровна засмеялась и чмокнула его в щеку. Через неделю она уже сидела в классе автошколы, среди юных тел, одно из которых все время пахло энергетиком, второе — сладкими духами, а третье — самоуверенностью. Учебник лежал перед ней, ручка тоже. Надежда Петровна была настроена серьезно. Если она за что-то бралась, то не для красоты. Сорок лет проработала в библиотеке, двух детей вырастила, мужа похоронила, дачу подняла — неужели руль не осилит? Теорию она схватила быстро. Знаки учила с тем же упорством, с каким когда-то заставляла сына зубрить таблицу умножения. «Уступи дорогу» вызывал у нее личное уважение: правильный знак, жизненный. «Движение запрещено» надо иногда вешать на некоторых родственников. А знак «скользкая дорога» напоминал о зяте Косте, когда тот пытался выкрутиться из поездки на дачу в дождь. Но настоящее веселье началось на практике. Первого инструктора звали Станислав. Это был молодой человек лет тридцати, с модной щетиной, тяжелым парфюмом и выражением лица, будто он не инструктор в автошколе, а лично апостол Петр, у которого вымаливают пропуск в автомобильный рай. Увидев Надежду Петровну, он даже не постарался спрятать скепсис. — Так, — сказал он, пролистав ее карточку. — А вы у нас… в зрелом возрасте решили? — Как видите. Он хмыкнул. — Ну, посмотрим. Обычно женщины в вашем возрасте приходят больше для галочки. Пугаются сцепления, потом мужья их катают, и на этом все. Надежда Петровна посмотрела на него так, как в библиотеке смотрела на девятиклассников, которые пытались выдрать страницу из учебника. — Молодой человек, — сказала она. — Давайте сразу договоримся. Вы либо учите меня водить, либо рассказываете это все своей маме, если она до сих пор терпит. Я к вам не за благословением пришла. Я пришла за услугой, за которую плачу деньги. Станислав заморгал. — Я вообще-то не… — Вообще-то именно да. И раз уж мы с вами начали так бодро, то закончим еще бодрее. С вами я заниматься не буду. Она развернулась и пошла к администратору. Через пятнадцать минут, уже в кабинете директора, Надежда Петровна четко объяснила, что именно ей не понравилось. Директор, женщина с лицом человека, который за последние годы уже много раз извинялся за Станислава, поджала губы и сказала: — Надежда Петровна, понимаю. Заменим. С вами будет заниматься Роман Сергеевич. Он очень хороший преподаватель. — Лишь бы не философ, — сказала Надежда Петровна. — Мне нужен водитель, а не воспитатель. Роман Сергеевич оказался именно тем, кем надо. Лет сорока пяти, спокойный, аккуратный, без шуток про женщин за рулем и без попыток внушить ученику, что он от природы тупее коробки передач. В первый же день он сказал: — Мы с вами не спешим, не нервничаем и не делаем трагедию из ошибок. Все умеют водить после того, как научились. До этого — никто. Надежда Петровна сразу прониклась. Первый выезд был, конечно, яркий. Сцепление, как выяснилось, штука коварная. Машина сначала заглохла. Потом дернулась. Потом, когда Надежда Петровна слишком нежно отпустила педаль, застонала как смертельно раненый бегемот. — Господи, — сказала Надежда Петровна. — Я что, убила ее? — Нет, — невозмутимо ответил Роман Сергеевич. — Она просто сообщила, что вы слишком торопитесь. На втором занятии она научилась трогаться без ощущения, что сейчас либо машина развалится, либо мир. На третьем поехала по двору так уверенно, что сама себе немного понравилась. На четвертом едва не послала в пешее путешествие дедушку на «Логане», который решил, что она обязана мгновенно уступить ему поворот только потому, что он умеет очень грозно смотреть. — Вот это правильно, — похвалил Роман Сергеевич ее сердитое шипение. — Но вслух лучше не надо. Особенно с открытым окном. — А если очень хочется? — Тогда тихо. Для себя. Самым смешным оказалась парковка. Надежда Петровна была женщиной аккуратной, но в пространстве между двумя конусами вдруг почему-то превращалась в слона в посудной лавке. Машина шла не туда, конусы маячили, Роман Сергеевич говорил: «чуть правее», а ей в этот момент казалось, что он требует от нее написать симфонию одной ногой. Однажды она так неудачно въехала между линиями, что сама же и сказала: — Ну все. Если это парковка, то я королева Франции. Роман Сергеевич засмеялся. — Ничего. Зато королева упорная. И была права: упорства Надежде Петровне было не занимать. Она брала не талантом, а характером. Не получалось с первого раза — делала двадцать первого. Она и блины в двадцать лет научилась жарить не по вдохновению, а по принципу: «Не умею? Сейчас научусь». Дома вся семья следила за ее обучением как за сериалом. — Ну как сегодня? — спрашивал зять Костя с живейшим интересом. — Сегодня я три раза заглохла, один раз чуть не обняла мусорный бак и дважды припарковалась прилично, — отчитывалась Надежда Петровна. — Это успех, — серьезно кивал он. Внук Мишка вообще был в восторге. — Бабуля, я ж говорил, это будет огонь. Скоро ты меня сама в кино возить будешь. — Сначала я научусь не орать на поворотах, — отвечала она. — А потом уже в кино. — Ты орешь? — удивлялась дочь. — А то! Ты плохо знаешь свою мать. Постепенно она и правда втянулась. Ей даже стало нравиться. Этот момент, когда машина мягко трогается. Когда правильно входишь в поворот. Когда понимаешь, что уже не просто едешь по указке, а чувствуешь, что делать. Когда в тебе просыпается приятное, молодое, почти хулиганское чувство: а я могу. Тем временем по автошколе пронесся слух, что Станислав больше не работает. Уволили за хамское поведение и жалобы. Не только Надежды Петровны. Просто, как потом шепнула администратор, ее заявление стало последней каплей. До этого терпели, закатывали глаза, уговаривали, а тут директор устал. — Вы у нас, можно сказать, социально полезны, — сказала администратор. — Я такая, — хмыкнула Надежда Петровна. Экзамен в ГАИ она сдавала с лицом человека, который вообще-то мог бы сейчас пить чай дома, но уж раз приехал — доведет дело до конца. Теорию щелкнула быстро. Площадку прошла без смертельных жертв. В городе попался сложный перекресток, маршрутчик с наглым носом и инспектор с каменным лицом. Но Надежда Петровна уже вошла в тот редкий режим, когда от волнения не рассыпаешься, а наоборот — собираешься, как старая швейцарская машинка. Когда все закончилось, и инспектор буркнул: «Сдали», — она сначала не поверила. Потом поверила. Потом засмеялась так громко, что Роман Сергеевич, стоявший у площадки, сразу все понял и поднял ей большой палец. А через час, когда она уже держала в руках новенькое удостоверение и смотрела на свое фото с тем особым недоверием, с каким люди смотрят на доказательство собственной внезапной молодости, Роман Сергеевич подошел к ней с небольшим букетом желтых хризантем. — Это вам, — сказал он. — Поздравляю. — Господи, — сказала Надежда Петровна. — Меня последний раз с цветами, наверное, встречали на выпускном. — Тем более пора повторить, — ответил он. — Вы молодец. И очень упрямая. — Это вы еще не видели, как я картошку окучиваю. — Верю. Она взяла букет, прижала к груди, и на секунду ей вдруг стало так хорошо, так легко и так смешно, что захотелось прямо там закружиться с этими хризантемами. Но она ограничилась тем, что сказала: — Спасибо, Роман Сергеевич. Вы настоящий человек. Без фокусов. — Да что вы. Это просто моя работа. Машину они купили через три недели. Не новую — подержанную, аккуратную, серенькую, но очень приличную. Надежда Петровна обошла ее кругом, открыла дверь, понюхала салон, постучала пальцем по рулю и сказала: — Ну что, дорогая. Теперь ты моя. На дачу она повезла семью в первое же воскресенье. Дочь сидела рядом, пристегнутая так, будто летела в космос. Внук сзади сиял. Зять Костя старался не комментировать каждое движение, но у него дергалось колено. — Костя, — сказала Надежда Петровна, выезжая со двора. — Или ты молчишь, или выходишь. — Молчу, — сразу ответил он. — Молодец. Дорога до дачи никогда еще не была для нее такой сладкой. Даже пробка на выезде из города не испортила настроения. Наоборот. Стоя в ряду машин, она с удовольствием смотрела на водителей вокруг и думала: ну вот, господа. И я теперь здесь. Не в троллейбусе с банками, а в потоке. Законно. Красиво. На своих правах. Когда они приехали, Надежда Петровна заглушила мотор, сняла очки, обернулась к семье и с победным видом сказала: — Ну что. Доставлены без потерь. Внук зааплодировал. Зять Костя вдруг наклонился и чмокнул ее в щеку. — Надежда Петровна, вы легенда. — А то! Автор: Алевтина Игнатьева