Поём для души. Видеоклипы, каверы, стихи, открытки

Солнце с трудом пробивалось сквозь плотные, тяжелые шторы моей гостиной. Я стояла посреди комнаты с влажной тряпкой в руках и смотрела на нее — на нашу старую, массивную югославскую «стенку». Тридцать лет назад она была предметом моей невероятной гордости, символом достатка и устроенности. А сегодня… Сегодня она казалась мне огромным деревянным склепом, хранившим то, что давно перестало дышать. Я открыла стеклянную дверцу. В нос ударил знакомый, чуть сладковатый запах старой полировки и сухого времени. На полках, плотно прижавшись друг к другу, стояли они. Сервизы. Хрустальные салатницы, похожие на ледяные короны. Тонкостенные бокалы с золотой каемочкой, в которых никогда не плескалось вино. Фарфоровые чашечки с пастушками, переложенные пожелтевшими бумажными салфетками. Кофейный набор из Риги, подаренный на юбилей. Стопки махровых, жестких от времени полотенец на нижних полках, перевязанные ленточками. Отрезы ситца и крепдешина, из которых так и не были сшиты летние платья. Тревога, л

В их деревне хлеб узнавали еще на подходе к дому — не по вывеске «Здесь пекут домашний хлеб» и не по дымку из трубы, а по запаху. Теплый, чуть сладковатый, с корочкой, которая потрескивает, когда ее ломают руками. Запах такой, что у людей внутри что-то оттаивало: уставшее, сердитое, одинокое. И каждый говорил одно и то же, как будто сговаривались: — Сегодня мы с «сердечным» хлебушком, Марья опять печет. Марья жила на краю улицы, там, где огороды переходят в луг, а за лугом уже лесополоса и дорога на станцию. Дом у нее был старый, но крепкий, с низкими окнами и занавесками в мелкий цветочек. В сенях всегда стояли мешки с мукой и ведро с зерном для кур, а в кухне — ее главное богатство: печь. Настоящая, деревенская, беленая, с лежанкой. Марья говорила про нее просто: — Печь — это как сердце. Пока теплая — живем. Пекла она с юности. Сначала — от безысходности: в девяностые, когда деньги были бумажкой, а магазин — редкостью. Потом — от привычки. А позже — из любви. И вот это самое интересн

Дорогие друзья, обращаюсь к тем, кто помнит светлые вечера у приемника, шелест пластинок «Мелодии» и девичий, будто неземной голос, в котором было столько надежды, что хватало на всех. Моя статья посвящена песне, которая и сама стала утешением и признанием, — «Эхо любви». Ее уже не нужно представлять: стоит прозвучать первым тактам, и в памяти распахиваются окна той юности, где мы верили, любили, ждали и знали, что это чувство — на всю жизнь. «Эхо любви» — песня советского композитора Евгения Птичкина на стихи Роберта Рождественского. В фильме Евгения Матвеева «Судьба», снятом по мотивам романа Петра Проскурина, она прозвучала как тихая исповедь и как ответ на множество неизреченных вопросов. Однако ее история началась еще раньше — с «Любви земной», картины, что стала лидером проката 1975 года и заставила целую страну вновь поверить в силу простых человеческих чувств. После триумфа режиссер решил — будет продолжение. И будет голос — один-единственный. Голос Анны Герман. Сегодня это зву