И вот осталось совсем чуть-чуть, там за кустами Руинный пруд, а за берёзками откроется Большой пруд, за островом с построенной на нём потешной крепостью будет виден Большой дом — родовое гнездо графов Шереметевых. С конца 16 века кусок земли, окружённый землями князей Черкасских.
За успешное подавление восстания стрельцов в Астрахани в 1703 году Борису Петровичу Шереметеву царь Пётр Алексеевич пожаловал графский титул, не знаемый раньше в России.
Сын его, Пётр Борисович, в 1743 году женился на единственной наследнице князей Черкасских Варваре Алексеевне. Огромные земельные владения присоединились к владениям Шереметевых.
Николай Петрович оказался единственным наследником несметных богатств графского рода Шереметевых, одних только крепостных крестьян насчитывалось 200 тысяч душ. Высокий стройный красавец с блестящим образованием, как российским, так и европейским, личный друг наследника Павла Петровича, завидный жених, вот только жениться он не спешил.
Солнце палило нещадно. На тропинке у самого пруда навстречу молодому графу шла девушка в белом платье и с белым зонтом. Николай Петрович заметил её ещё издалека. Подъезжая ближе, он обратил внимание, что девушка одета по последней парижской моде. Парижанка в родном Кускове? Вообще-то граф родился в Санкт-Петербурге, но Кусково всё равно родное. Собаки с радостным лаем, виляя хвостами, понеслись к ней и стали прыгать на неё, пытаясь лизнуть в лицо.
Заметив всадников, девушка сделала то, что ну никак не характерно для парижанки: отмахнулась от собак и поясно поклонилась графу, дотронувшись кончиками пальцев правой руки до земли. А зонт в левой руке над ней, что совсем смешно.
Николай Петрович улыбнулся, узнал «парижанку».
— Мадемуазель Прасковья, — улыбаясь, произнёс он. — Et où allez-vous? (И куда вы направляетесь?)
— К тятеньке. À papa, — перейдя на французский язык, поправилась Прасковья.
— Навестить родителей — это святое, — на том же языке сказал Шереметев.
— Oui, mon Seigneur.
Пётр Борисович, путешествуя по Европе, очень проникся любовью к модным европейским развлечениям — опере и балету. И захотелось ему иметь у себя такой же театр, а то и лучше, здраво рассудив, что в России талантов не меньше, а то и больше, чем в Европе, главное — это дать им достойное обучение. Ибо драгоценные камни требуют достойной огранки и красивой оправы.
И всем управляющим поместьями было разослано повеление Петра Борисовича искать талантливых крестьянских детей от семи до одиннадцати лет, имеющих красивый голос или изящество в движениях, для крепостного театра. Детей с родителями не разлучали: в Кусково приезжали семьями. Следовали правилу: мальчик, несмотря на лицо, если голос хорош, то оставлять, а девочек, если на вид лица хороши, а голоса хорошего нет совсем, то таковых в актрисы оставить можно. Отбирали строго, кто никак не подходил, отправляли назад в деревню, давали компенсацию, причём такую, что крестьянская семья могла год жить безбедно.
Графский род Шереметевых, имеющий миллионный ежегодный доход, мог себе позволить многое.
Будущих актёров обучали вокалу, балетному искусству, игре на музыкальных инструментах, сценической речи лучшие французские и итальянские мастера. А ещё французскому и итальянскому языку, Пётр Борисович полагал, чтобы лучше играть роль, надо знать язык оригинала. Обучали светским манерам, танцам. Платил жалование, сумма зависела от таланта, кормили тем же, что и господ, обращались вежливо и только на «вы». Одевали по последней европейской моде. За ослушание или лень на конюшне не секли, а просто предупреждали, что в следующий раз провинившийся вернётся в родную деревню. Среди актёров лентяев и нарушителей оказалось крайне мало.
Пётр Борисович решил, что театральная труппа — это не гарем, и приказал строго следить за нравственностью актёров, какие-либо отношения были строго запрещены. Старый граф ничего себе такого не позволял, но из Европы прибыл молодой хозяин и слегка нарушил порядок: сразу же выбрал себе из числа актрис «канарейку», так называли сожительниц, содержанок помещиков.
Пётр Борисович на это сказал сыну:
— Жениться тебе надо, Николай. Но пока не женат, блудить я тебе не позволю. Это грех. Выбрал себе одну «канарейку» и живи с ней. Как надоест или сам женишься, то надо будет отпустить её на волю, обеспечить хорошим приданным и выдать замуж за приличного человека.
Николай Петрович согласился с отцом, тем более, что страстью его были не женщины, а театр. «Канареек» же менял раз в три-четыре года.
Управляющему Юхотской волостью, что в Ярославской губернии, пришёл наказ от Петра Борисовича прислать в Кусково хорошего коваля, который имеется в деревне Березино. Народонаселение в Кускове увеличилось, соответственно увеличилось и поголовье лошадей.
Чем отличается коваль от кузнеца? Коваль — подковывает лошадей, изготовляет подковы, а кузнец делает различные железные изделия: серпы, ножи, косы, вилы и прочее. Конечно, кузнец может и подкову сделать, и лошадь подковать, а коваль отковать нож, но всё-таки это их не основные занятия.
Коваля в деревне Березино, Ивана Горбуна, лошади слушались до изумления. Бывает же дар у человека со скотиной управляться!
Проходя мимо избы коваля, управляющий услышал чудесный голосок, как серебряный колокольчик звенел:

Котя, котенька, коток,
Котя, серенький лобок,
Ты приди к нам ночевать,
Нашу деточку качать.

Это Порушка, шестилетняя дочка коваля, укачивает двухлетнюю сестрёнку.
В Кусково от управляющего было направлено письмо, где он предлагал послушать дочь коваля Ивана, Прасковью Горбунову.
Ковалю в Кускове предоставили избу, кузню, а дочь его прослушали. Лично Николай Петрович Шереметев присутствовал при этом, тогда ему было двадцать три года, и он год назад вернулся из Европы. Голосок маленькой певуньи произвёл на Николая Петровича неизгладимое впечатление. «Если бы ангел сошёл с небес, если бы гром и молния ударили разом, я был бы менее поражён», — вспоминал он впоследствии.
Уехал Николай Петрович в Санкт-Петербург в этом же году ко двору, вернулся через три года, в 1777 году, его назначили главным директором Московского дворянского банка. С прошлого 1786 года он присутствовал в пятом департаменте Сената в Москве, проверял работу различных государственных учреждений.
Прасковья росла, училась. И 29 июня 1779 года в опере «Опыт дружбы» Андре Гретри в роли служанки Губерт вышла впервые на сцену Прасковья Горбунова. Во второй своей роли, Прасковья выступала под фамилией Ковалёва. Пётр Борисович решил, фамилия Ковалёва благозвучней Горбуновой. Потом и вовсе решил дать своим актёрам сценические имена по названию драгоценных камней: Изумрудова, Гранатова, Сердоликов. Не всем, а только лучшим. Прасковье досталась фамилия Жемчугова, под которой она и вышла в роли Белинды в комической опере Антонио Саккини «Колония». Слава к ней пришла, когда она с триумфом выступила в роли Элианы в опере Андре Гретри «Les mariages samnites» («Самнитские браки»). Послушать её сопрано в Кусково приезжали из Москвы и её окрестностей. Восторг! Кто-то назвал Прасковью — и заслуженно — жемчужиной кусковских самоцветов. Жемчугова стала примой крепостного театра Шереметевых.
Николай Петрович, конечно же, наблюдал творческий рост Прасковьи и, даже, участвовал в его становлении. Ему очень нравилось играть с ней на клавесине в четыре руки. Но он не обращал на неё внимание, как на девушку, женщину, и уж тем более, как на предмет романтических вожделений, он привык в ней видеть крепостную актрису, лучшую в труппе театра, но не более того.

— Не страшно идти одной? Через кладбище пойдёте.
— Сейчас день, и бояться надо живых, они страшней, так мой отец говорит.
Прасковья посмотрела на Николая Петровича снизу вверх серыми умными и в, то же время, печальными глазами.
— Я, пожалуй, провожу вас до вашего батюшки, у Нуара того и гляди одна подкова отвалится, — сказал Николай Петрович. — Вы не против, мадемуазель?
Прасковья пожала плечами:
— Как я могу быть против? Тут всё ваше и я ваша.
— Скорее, моего отца, я в наследство не вступил и, надеюсь, вступлю ещё не скоро.
— Многие лета вашему батюшке, добрый барин, справедливый.
— Спасибо, мадемуазель Прасковья.
Николай Петрович отпустил своих людей и собак, спрыгнул с седла, повёл коня в поводу.
— Как же вас мадам Жюли отпустила?
Девушки-актрисы жили в отдельном флигеле, где за ними строго присматривала француженка мадам Жюли.
— Я не последняя в нашей труппе. Как она не отпустит? Нюру Буянову же отпускают.
Николай Петрович смутился: он четвёртый год сожительствовал с Анной Буяновой, она же Изумрудова, прекрасная оперная певица, а до неё ещё были три девушки.
— Парням-то проще, — рассуждала Прасковья, — они бегают в Вешняки или в Перово, во Владыкино и, даже, в Косино, всех вдовушек окучили. Только вы батюшке не говорите, парням надо.
— Ты знаешь, зачем бегают? Сколько тебе лет, Прося?
— Девятнадцать через месяц будет. Что же, по-вашему, барин, я деревенская дурочка? Как не знать? Сестра моя младшая, Матрёна, замуж вышла зимой.
— За кого?
— За конюха вашего, Калмыкова.
— Это твоя сестра? Не знал.
— Парням хорошо, а нам, девушкам, как? Мужа ариями кормить не будешь, ему еду готовить надо.
— И охота тебе, Прося, будет у печи горшками греметь?
Прасковья вздохнула:
— Охота, барин, охота. И детишек охота.
— Научишься, мадемуазель Прасковья, не сложней, чем язык выучить.
— Барин, вы были в Европе, а во Флоренции вы были?
— Нет, а вам зачем?
— Я думала, что вы могли видеть сеньора Боккаччо, — Прасковья перешла на итальянский, — и говорили с ним.
— Сеньор Боккаччо умер четыреста лет назад, — на том же языке ответил Николай Петрович.
— Жаль.
— А вы читали его «Декамерон»?
— Вы же сами приказали читать, чтобы не забыть язык. У нас оперы идут в большинстве своём на французском или на русском.
— Это так, но у Боккаччо есть отдельные новеллы несколько фривольного содержания.
Прасковья засмеялась.
— Вот, Николай Петрович, а вы думали, что я не знаю, откуда дети берутся. Чудной вы.
— Что вы хотели спросить у Боккаччо?
— Как он такое мог написать? Вот одна из новелл. Там один монах привёл в монастырь, в свою келью женщину, спал с ней, потом хитростью подсунул её своему аббату. Это же игумен по-нашему? А потом предал его. А этот аббат продолжал с этой женщиной сожительствовать. Грешат и Бога не боятся. Там все такие?
— Нет, в Европе люди просвещённые. А русские разве без греха?
За разговорами они прошли кладбище и свернули направо, где на перекрёстке двух дорог — старой коломенской и большой Богородской — стояла кузница Ивана Горбуна. Николай Петрович шёл и удивлялся уму и любознательности своей спутницы. Он смотрел на неё другими глазами, смотрел как на привлекательную умную барышню, абсолютно позабыв, что она крепостная актриса Прасковья Жемчугова, дочь деревенского кузнеца.
Над кузницей вился сизый дымок — Иван Степанов сын работал. У Прасковьи было ещё четыре брата — Афанасий, Михаил, Николай и Иван, и все они работали в кузнице.
Ивана Степановича неизвестная немочь скрутила, повредила позвоночник, и на спине образовался горб, а так это был бы высокий мужчина. И силой обладал неимоверной, против него на Рождество в кулачном бою стенка на стенку лучше не становиться, не смотри, что горбатый.
Прасковья поклонилась отцу, расцеловалась с братьями, поболтала с ними и убежала к матери. Дом Горбуновых стоял чуть выше по Богородской дороге.
Николай Петрович остался, завёл коня в станок.
— Осмотри, Иван, — сказал и, отойдя в сторону, сел на лавку у двери.
Коваль осмотрел.
— Левая передняя подкова того и гляди оторвётся. Не моя работа. Кто подковывал?
— Да там, на Москве.
— Оно и видно, что на Москве. Иван, — позвал коваль младшего сына, — ну-ка займись.
Иван-младший занялся конём Николая Петровича, остальные — своими делами.
Через некоторое время Иван-младший посмотрел на молодого графа.
— Ну, Иван, подковал коня?
— Так точно, барин.
— Прекрасно, — Николай Петрович встал. — Пора и домой. Пойду заберу твою Прасковью.
Николай Петрович встал с лавки.
Иван-старший осмотрел работу младшего, остался доволен.
Прасковью он застал счастливую, сидящую на лавке рядом с матерью в окружении племянниц и племянников, и жён братьев.
— Прасковья Ивановна, погостили, пора честь знать. Пора возвращаться.
Они возвращались обратно тем же путём, через просеку, неспешно беседовали о музыке, о театре, о книгах. Прасковья расспрашивала Николая Петровича о Европе, о тамошних людях, о которых она знала только по книгам. Граф удивлялся себе: тринадцать лет он знал эту девочку и, оказывается, что не знал её совсем.

Утром суета, ждали приезда императрицы. Погода стояла солнечная, и представление решили давать в «воздушном» театре.
Императрица приехала после полудня со стороны села Перово. Встреча получилась торжественно-пышная.
Старый граф, Пётр Борисович, лично повёл показывать Екатерине свои владения.
За Большим домом располагался Большой регулярный французский сад, уменьшенная копия сада во французском Версале, с цветами и статуями зверей и римских и греческих богов. Была даже статуя божества Кусковского ручья, что немало изумляло местных жителей. Ну какое ещё божество? Чудят баре.
У Екатерины Алексеевны в Царском Селе был такой же, только больше и, конечно же, без божества Кусковского ручья.
За каменным сооружением оранжереи — английский сад, гордость хозяина усадьбы. Обойдя все достопримечательности, Пётр Борисович повёл знатную гостью в «воздушный театр», который находился справа от французского сада, если смотреть от Большого дома, севернее Итальянского домика. Там всё было готово к началу представления.

Зрители расселись по местам, оркестр заиграл, действие началось. «Самнитские браки». Прасковья играла роль Элианы — прекрасной и мужественной девушки, боровшейся за право на счастье с любимым человеком и добившейся своего через героический подвиг. Она эффектно въезжала на сцену в колеснице, в шлеме с плюмажем из страусиных перьев, с лёгким румянцем на щеках, красивая и молодая.
Николай Петрович никогда прежде не был так очарован этой ролью Прасковьи, как в этот раз.
Опера нравилась всем, особенно дамам.
— Кто эта девушка? — спросила Екатерина, нагнувшись к старому графу.
— Прасковья Горбунова или Ковалёва, — сказал Пётр Борисович, — но я дал ей фамилию Жемчугова.
— Заслуженно, — сказала Екатерина Алексеевна и покосилась на восторженное лицо молодого графа.
После оперы последовал одноактный балет «Аннета и Любен», где блистала вторая прима кусковской труппы, Татьяна Шлыкова, она же Гранатова, исполнявшая роль Аннеты. На ней надет корсет и юбка бурого цвета, украшенная по подолу розовой лентой, сверху ещё надета более короткая широкая розовая юбка, обшитая по подолу в два ряда зелёной лентой. На Василии Воробьёве, исполнявшем роль Любена, надет кафтан серого цвета, украшенный по швам розовой лентой, розовый жилет и штаны, украшенные зелёной лентой.
Императрица была в восторге. По окончании подпустила актёров к царственной ручке и одаривала всех серебряными рублями.
Пётр Борисович повёл гостью через сад, который блестел огнями, к Большому пруду. Там катались лодки, иллюминованные разноцветными фонарями, на противоположенном берегу, факельные колонны, расположенные по двум сторонам канала, пылали огнём, изображая маяки, с Кусковского острова, из потешной крепости салютовали пушечными залпами в честь Екатерины Великой.
Столы для торжественного ужина накрыли между Большим домом и прудом. Ещё ближе к берегу пруда положили деревянные помосты. На самом крайнем расположился оркестр и хор. Пели оперные арии, хвалебные оды.
Через какое-то время вышли на помост музыканты с балалайками, рожками, дудками, деревянными ложками, заиграли плясовую. За ними танцоры: парни в розовых рубахах, девушки в зелёных сарафанах затопали ногами, пустились в пляс.

Уж ты, Порушка-Параня,
Ты за что любишь Ивана?

— пел хор.
И тут вышла Жемчугова в своём костюме воительницы, прошлась лебёдушкой, разводя руками.
Фаворит императрицы Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов встал из-за стола и присоединился к пляске, показывая свою удаль. Не стерпел и Николай Петрович. Прасковья растерялась такому напору, оглянулась на свою подругу Таню Шлыкову. И она, выручая Просю, вступила в пляс, оттесняя Мамонова, а ему было всё равно. Николай Петрович отплясывал рядом с Прасковьей.
Песня кончилась, Мамонов и Шереметев вернулись за столы, участники пляски поклонились в пояс императрице.

Екатерина Алексеевна улыбнулась и поманила пальчиком Прасковью Жемчугову. Та кивнула головой в знак согласия и направилась к императрице. Она шла так гордо и величественно, что Екатерине Алексеевне показалось, что к ней приближается не крепостная девка Проська Горбунова, а графиня Шереметьева.
Жемчугова подошла к императрице, соблюдая дворцовый этикет.
— Милое дитя, — сказала ласково Екатерина Алексеевна, — оказывается, что у вас не только красивый голос, вы прекрасно поёте, но ещё и хорошо пляшете.
Прасковья зарделась от похвалы.
— Благодарю вас, государыня.
Жемчугова присела в реверансе, императрица милостиво улыбнулась.
— Жалую тебе, милое дитя, вот этот перстень за талант твой, пусть он сверкает как можно дольше. Дай мне твою левую руку.
Прасковья протянула руку, и Екатерина Алексеевна лично надела ей на безымянный палец золотой перстень с фиолетовым камнем.
— В самый раз.
— Чуть велик, государыня.
— Велик не мал.
— Вы добры ко мне, государыня.
— Ты этого заслуживаешь. Скажи: как ты относишься к молодому графу?
— Он мой господин, сударыня.
— Я не об этом. Я старая мудрая женщина …
— Что вы такое говорите, государыня? — дерзко прервала царицу Прасковья. — Какая же вы старая?
Екатерина улыбнулась.
— Хорошо. Мудрая. Так как ты относишься к Николаю Петровичу?
— У него есть Анна Изумрудова, и на её место я не стремлюсь.
— Похвально, дитя моё, и не стремись, ничего хорошего из этого не выйдет. А что за Изумрудова такая? «Канарейка» графа?
— Да, певица. Она исполняла партию Цефалиды в опере.
— А! Да-да. Но ты, милое дитя, как оперная певица лучше её. И что? Она любит графа?
— Хозяину отказать сложно.
— Милое дитя, любая женщина с детства знает, как держать мужчину на расстоянии. Надеюсь, что ты меня поняла?
— Разумеется, государыня.
— И не будешь вредить ни себе, ни ему?
— Конечно, государыня.
— Ступай.
Прасковья, проходя мимо Николая Петровича, похвасталась перстнем. Граф улыбнулся в ответ.
Екатерина Алексеевна подозвала Николая Петровича.
— Граф, это неприлично, — упрекнула она.
— Плясать народные танцы? Но не я один. Александр Матвеевич …
Екатерина Алексеевна прервала его жестом руки.
— Выкобениваться перед дамами допустимо, на то вы и мужчины. Но, граф, так смотреть на свою крепостную недопустимо и неприлично. Поверьте, Николай Петрович, ничем хорошим сие не кончится ни для вас, ни для неё. У вас есть одна «канарейка», вот ей и пользуйтесь. Зачем вам две? Надеюсь, что вы не хотите на ней жениться? Общество это не поймёт и не примет. По манерам она аристократка, но происхождение. Происхождение — ниже низкого. Она не просто крепостная, она — крепостная актриса. Ниже падать некуда, даже в глазах крестьян.
— Уверяю вас, государыня …
— Не надо меня уверять, просто послушайте моего совета. Граф, Пётр Борисович, не пора ли вам женить сыночка?
— Ой, пора, государыня, — откликнулся старый граф, — давно пора, а то так и внуков не дождусь, а род графов Шереметевых продолжать надо, первый графский род в России.
— Николай Петрович, прислушайтесь к батюшке.
— Всегда его слушаюсь, государыня, — с почтением и лёгким поклоном ответил молодой граф.
— А что, Пётр Борисович, перевелись в Москве знатные девицы?
— Да что вы, государыня, нет, конечно.
И они стали увлечённо перебирать девиц знатных московских родов. А Николай Петрович смотрел туда, где между деревянными помостами и берегом пруда, в свете фейерверков и огней, собралась стайка девушек-актрис. Среди них Таня Гранатова и Параня Жемчугова стояли, держась под ручки. Кузька Сердоликов и Васька Воробьёв что-то рассказывали, размахивали руками, девушки смеялись, прикрывая рот рукавом. В душу Николая Петровича заползла ревность. Это отдать самому Порушку кому-то, пусть, даже, хорошему человеку? Никогда! Граф понял, что влюбился по-настоящему. «Ни на ком не женюсь, кроме как на Прасковье Жемчуговой», — решил он, умом прекрасно понимая, что проще сосватать английскую королеву.
https://www.litres.ru/search/?q=анатолий%20алексеевич%20гусев
https://chtivo.net/author/gusev/